Пособие по убийству

      Виски в моем стакане закончился за пару глотков. Как последний придурок я рассказал о своем маленьком секрете, что был, на самом-то деле большой проблемой. Отступать было уже некуда, я пересек черту, которую так опасался и теперь пара желтых глаз смотрела на меня, требуя разъяснений. Пальцы сжимали стакан в руке до боли. Боялся ли я? Да, черт возьми, еще как. Может меня он и не убьет, а вот Славу... Я пожалею об этом, сильно пожалею.       Алиса запрыгнула на колени к Андрею. Тот не глядя стал гладить ее, скорее на автомате, нежели намеренно. Все его внимание было приковано ко мне, теперь я обязан рассказать. Мог ли я соврать что-то? Да, но абсолютно не хотел. Хотя бы с кем-то я мог бы быть честным до самого конца, даже за высокую плату. Видимо, заплатить ее было мне по карману, раз я вообще позволил себе открыть рот.       Выдохнув и уставившись в переполненную пепельницу, я начал свой рассказ. Но не со Славы, а за долго до этого.       Мои отношения с родителями были хуже некуда, как казалось тогда. Их не устраивало все. Мои 4 вместо 5, мои увлечения, мои друзья, отцовская фамилия, не желание выходить из комнаты, мои попытки увернуться от ударов матери, мои огрызания на обзывательства. Внешний вид, музыка, усталость от дополнительных нагрузок, вкусы в еде. Да вообще все, что только могло приди в голову. Я всегда был недостаточно хорош для них, как бы, блять, не старался.               Я привык, что дома меня звали психом, козлом, тыкали мордой в то, что я пошел не в ту «породу». Оказаться рожей в тарелке с ненавистными мне блюдами, от которых меня банально выворачивало, было ничем удивительным. Я ненавидел возвращаться домой. А ведь сейчас они хотя бы не так срались между собой. Я никогда не забуду разбитых тарелок и стекол, кровавые следы на полу, которые приходилось оттирать. В моей памяти навсегда останется мать, которая матом гонит меня прочь, пока я пытаюсь ее успокоить. Как они угрожали убить друг друга, а я испугано сидел под столом, дрожал от страха. Только и мог, что зажмуриться и закрыть уши...       Мои единственным спасением были Сеня и Мирослава. В мои 15 это была самая настоящая отдушина. Они заменили мне семью, я чувствовал себя дома рядом с ними и тосковал каждый раз, когда им надо было уйти. Рассудительный Сеня Суворов всегда умел холодно глянуть на ситуацию со стороны и подсказать. А когда надо - был просто хорошим другом. Не задавал вопросов, не давил на больное, просто болтал о чем-то отвлеченным со мной и придумывал приключения нам на задницы. Именно он был человеком, который с бутылкой пива встретит меня после трудного дня и позволит рассказать все, что навалилось. Суворов - человек теплый и солнечный, согревающий и озорной. Слишком самостоятельный, порой отстраненный на столько, что даже обидно. Но с ним всегда можно сбежать гулять в ночной город, обожраться сладостей, зарыться в комиксы и посмеяться с фильмов ужасов.       Слава же тогда была совсем другой. У нее тоже были проблемы, во многом, похожие на мои. Именно с ней мы курили наши первые сигареты, пили первый алкоголь, прятались по подъездам и плакались друг другу подставляя плечо. Я не знал никого, кто мог бы так хорошо менять понять и кто был бы мне так близок. И все же, было одно «но».       До сих пор я не могу объяснить себе, что это было, но она сходила с ума. Я был просто импульсивным дураком, готовым выбросить всю свою ненависть и боль в драках с одноклассниками или ссорах с ней. А она, она вредила себе. Она хотел умереть или просто так думала. А я знал, что, если не вытащу ее - умру сам. И я испугался. Сбежал. Бросил. Нашел себе кого-то спокойнее. Поддался эгоизму. Это, то, что мы оба не можем мне простить.       Я не мог смотреть на ее панические атаки, как она задыхается, как она в приступах своего безумия тащит нож, оставленный мной на столе. Моя милая Слава, я слишком сильно перед ней виноват...       А когда мы расстались - она стала мною одержима. Постоянно проверяла мои соц. сети, писала каждую минуту, истерила, если я долго не отвечала, не давала отходить от себя, закатывала истерики, что я исчезну из ее жизни, как только мы закончим школу. Ближе к концу обучения она, кстати, добьётся своего. Я вернусь к ней. Но до этого пока далеко, пока что мне 15.       Я шел домой, абсолютно вымотанный после школы и дополнительных курсов по чертовой математике. Это было начало декабря. Как сейчас помню, шел по парку. Вокруг еще лежала осенняя листва, но холодно было ужасно. Мне это нравилось, пальцы сковывало и кололо, а морозный воздух жег легкие. Я все так же не хотел домой, к черту отключил телефон, лишь бы не слышать и не видеть уведомлений.       Было темно, а я погружен в свои мысли. Вокруг никого не было, но лишь до определенного момента. Чья-то рука схватила меня за плечо и слишком резко развернула к себе. Я еле удержал равновесие, а потом осознал. Сквозь прорезанное пальто в мой живот утыкался нож.       Я поднял взгляд, передо мной был бородатый, укуренный ублюдок не способный и пару слов связать.  Он что-то требовал, это было понятно по тону, видимо ценные вещи или вроде того. Но даже захоти я понять конкретнее - не смог бы. Все что было в голове, это мысли. Меня убьют, я сдохну здесь, от руки ебаной мрази. Утащу за собой на тот свет Славу. Умру так и не увидев нормальной жизни.       Адреналин бил в голову, я ощущал, как кровь хлещет, течет по венам, мое дыхание участилось, а взгляд стал яснее. Еще никогда я не ощущал такого желания жить, как в ту минуту. Выжить и уничтожить ту сволочь, что утыкала нож в мое тело. Все это проносилось в считанные секунды и я стал действовать на инстинктах.       Перехватив ту руку, которой он держал мое плечо, и схватив вторую за предплечье, я выставил ему подножку и уложил на землю, позволив оставить на себе неглубокий разрез. Первым делом выбил нож с его руки, следом схватился руками за его лицо. Пальцами стал давить ему на глазницы, он орал подо мной, брыкался. Никого не было вокруг, а кто мог увидеть с окон, закрывали на происходящее глаза. Слишком обыденное дело драка ночью где-то на улице в нашем районе.       Я выдавливал ему глаза, чувствовал, как мои большие пальцы проваливаются внутрь. Липковато и горячо в сравнении с морозом улицы, вот что ощущали мои руки. Я не испытывал ничего, кроме еще не понятной мне жажды. Я уже занял доминирующую позицию, это уже в мои руках было его существование. И мне было плевать на его удары ногами в мою спину, плевать на животные крики, что издавал его рот. Я стал смотреть только на лежавший рядом нож. Мозг затуманился, убрав одну из рук от его лица, я потянулся к лезвию. Тело пронзала дрожь, меня словно било током снова, снова и снова. Я убрал и вторую, сжал нож покрепче двумя руками, смотрел на него сверху вниз, на его изуродованное лицо. Он стонал и умолял. Последнее ничтожество, свинья, отброс. И как он только осмелился забрать чью-то жизнь?       Удар пришелся по левую сторону от гортани. А с ним разряд по всему телу, словно 220 вольт разом прогнали по каждой клеточке, а перед глазами вспыхнул красный. В этой темноте я видел только красный. Нет, не его кровь, а именно красная пелена перед глазами.       Я наносил удар за ударом, снова и снова, остервенело, чувствуя, как брызжущая кровь пропитывает мою одежду, обжигает руки и лицо. Я чувствовал металлический привкус на своих губах и пропитанный железом воздух. Какая же это мерзкая вонь, в этом не было нихрена эстетичного, разрезанная в клочья шея, красноватые и желтые куски плоти и запах. И мне, мне это нравилось. Он уже даже не хрипел, он сдох. А я сидел на трупе, возбуждённый, с улыбкой до ушей. Лишь через пару минут я понял, что отчего-то плакал. Это отрезвило. Я заново взглянул на труп мужика, что был подо мной. Я убил человека, был весь в его крови. Еще никогда я так быстро не бегал. Нож забрал с собой, нельзя было его оставлять.  Я бежал, задыхался, то плакал, то заливался истерическим хохотом. Спотыкался, пару раз даже упал, но тут же вскакивал и продолжал бежать, обжигая легкие морозным воздухом.       Мне повезло, дома все спали, первым делом я запихал в один мешок всю свою одежду. Ее надо было сжечь. Нож закинул туда же. Прошел в ванну и наконец взглянул на себя. Это уже не был я, в отражении был перемазанная кровью тварь. Лишь тогда я осознал, что мне больно, на животе была рана, не глубокая, кровь успела свернуться, но двигаться было больно.       Я просидел в ванной до самого утра, трясся, снова и снова пытался стереть давно смывшуюся кровь, впивался пальцами в собственное тело, сдирал кожу со своей спины, пытаясь заглушить эмоции болью. Мне было страшно. Меня могли поймать, я сяду в тюрьму и что тогда? Почти на 100% царила уверенность, все знают, что я совершил. Казалось, я все еще был в крови, вонял этой кровью. Я был один, совершенно один. Никто бы мне не помог, мне и сейчас никто не поможет. Признаться? Нет. Тогда точно конец. Меня посадят, посадят!       Я не мог спать следующие пару дней, взял больничный, не высовывался на улицу почти весь декабрь. Я все еще был убежден, что у меня на лице написано о том, что я натворил. Лучше был ненавистный дом, чем улица и люди. Но... Мне повезло, за то убийство посадили кого-то другого. Когда я узнал об этом, ощутил такую легкость и спокойствие. Лишь через какое-то время до меня дойдет. Я убил человека и не просто беспокоился лишь за свою шкуру, я убил человека и мне это понравилось. Мысль об этом стала крутиться в моей голове, как на повторе. Я хотел еще, вновь пережить этот драйв, этот адреналин и кайф. Когда вновь смог нормально спать, не мог отделаться от снов с подобными картинами.       Но меня жрала совесть. Я смотрел на людей, слушал истории родителей с работы, смотрел новости и не мог понять, как мне жить дальше и что делать с этим желанием. Слава и Сеня косо смотрели на меня, я начал меняться. Ушел в себя, начал много врать, даже по мелочам врать. А что я мог сделать? Что? Меня бы убили в ту ночь. Либо он, либо я и точка… Но разве я мог рассказать хоть кому-то? Объяснить? Меня бы не поняли. Не встали бы на мою сторону.       Со временем перестали волновать скандалы и крики. Друзья пытались говорить со мной, вместе, по отдельности, под алкоголем, как угодно, вытянуть хоть слово. А я хотел крови, я хотел власти над жизнью.       От той одежды и ножа я избавился. Нож швырнул в Москвареку, одежду сжег. Тогда мне впервые начала сниматься Алиса. Я просыпался с криками и в слезах. Каждый раз видел, что ее убивают, но мог лишь смотреть. Я стал одержим, я неумело пытался рисовать ее, почему-то знал, что это Алиса. Моя Алиса. И спустя несколько месяцев я сдался перед низменным и животным. Начал раздумывать, как сделать это снова, избежать проблем и снова выйти сухим из воды, как всегда, делал. Тогда я попытался вывести для себя несколько правил: 1. Не убивать тех, с кем знаком. 2. Не оставлять шанса на выживание. 3. Делать это только в перчатках. 4. Избегать камер и людных мест. 5. Одеваться неприметно, чем обычнее и незаметнее - тем лучше. 6. Внимательно осматривать одежду, в случае попадания крови - сжечь. От всех улик не избавиться, от очевидных - вполне.  7. Не убивать рядом с домом. 8. Не появляться повторно в местах, где убил.       Во второй раз убил девчонку. Ее я пырнул ножом, сделал все слишком быстро, не слишком аккуратно. Не понравилось. Но вновь долго отходил, она была моей ровесницей, я подцепил ее плачущую на улице. Успокаивал, а потом зарезал. Ее бросил парень, вот почему она плакала. Не сделай он этого, та дура была бы жива.       Мне было 16. Когда в доме появился котенок, имя не заставило себя долго ждать.  Так появилась моя новая отдушина. Черный комок шерсти приводил меня в чувства, разбавлял скуку, успокаивал. Никто не смел трогать мою кошку. Она была неприкосновенна. Она не могла рассказать моих тайн и любила меня просто потому что я заботился о ней.       Но даже так мысленно я уже решился на 3 убийство. Родителей не было, я жил один. Весь день я провел в раздумьях о предстоящем. Уже знал район, в котором буду ошиваться. Он достаточно далеко и расположение камер я уже приметил. Милая Слава весь день пробыла со мной. Ее мучали кошмары, меня жажда. Я натягивал улыбку, убеждал ее, что все в порядке. Она знала, что нет, но не могла понять почему. Брала на свой счет. Я же врал, что родители дома, врал, что хочу заняться подготовкой к экзаменам вечером. Только Сеня не задавал вопросов, молча шутил со мной и разгонял планы выживания в апокалипсис. Он все понимал, очень хорошо понимал, но не вмешивался. От этого мне было легче.       Ночью я выбрался на охоту. Девчонку нашел возле клуба, а точнее на его заднем дворе. Она была пьяна, ей было меньше, чем мне. Черт пойми, как туда она вообще попала, меня не волновало. Мы разговорились с ней, моего лица особо никто не видел, а она была там одна.       Девчонка потащила меня домой, но не везло. То и дело неподалеку были люди. Пришлось проскочить с ней до квартиры, на мое счастье, камера в подъезде была кем-то разбиты. Дошли без свидетелей, она прошла внутрь, я зашел следом. Девчонка последний раз смеялась в своей жизни, пыталась неуклюже снять туфли, а следом я достал нож. Практически без колебаний я полоснул по ее шее. Упала с грохотом. Снова кровь, она задыхалась, хваталась за шею, хватала меня за штанину, ерзала по полу. Пришлось сделать пару шагов назад, чтобы не заляпать кроссовки.              Она хрипела, пуская пузыри кровавой слюны, пальцы царапали пол, но с каждым движением слабели. Глаза — широкие, мокрые, безумные — ловили меня, будто я мог остановить это. Но я лишь стоял над ней, наблюдая, как жизнь вытекает из разорванного горла.       Вскоре кровь уже не хлестала, а медленно сочилась, заполняя складки её платья. Тело дёргалось, но уже без силы — просто плоть, которую ещё не догнала смерть. Последний вздох — хриплый, мокрый — и вдруг тишина. Только теперь я заметил, как крепко сжимаю рукоять ножа. Разжал пальцы, вздохнул глубже. В комнате пахло медью и её дешёвыми духами. — Ну вот и всё...       Пробормотал я, глядя, как зрачки девушки постепенно расширяются, становясь стеклянными и пустыми. И тут же усмехнулся. Где-то там, за стенами, люди жили своей жалкой жизнью, даже не подозревая, как прекрасно может быть вот так — стоять над тем, что ещё минуту назад дышало, смеялось, боялось и умоляло.       Но время поджимало, пришлось насильно привести мозги в рабочее состояние. Нож убрал, достал пачку сигарет, намереваясь закурить, развернулся, желая выйти, она уже умерла, хотелось лишь домой, подрочить и скинуть остатки напряжения. Но вместо этого распахнулась входная дверь. Разъяренная и испуганная Слава стояла передо мной и лишь через пару секунд она увидела труп. Внутри все сжалось, в секунду пропала вся моя эйфория, лишь животный страх, пробирающий до мурашек. Как так вышло? Почему? Почему она здесь, что мне делать? Мне конец.       Одним движением я затащил ее внутрь, дверь закрыл следом. В мертвой тишине мы стояли возле трупа и в шоке пялились друг на друга. Тогда я не нашел ничего лучше, чем спросить: «Сигарету будешь?».       Это все было словно дурной сон, кошмар, не более. Но я стоял вместе с моей милой Славой в квартире другой девушки, а девушка лежала мертвая в собственной, долбаной, крови. Бред, бред, да и только. Но так и было. В панике моим лучшим решением стало отправиться ко мне домой и поговорить там. Так мы и сделали, но шли разными путями. Несколько раз я думал о том, чтобы прикончить себя прямо сейчас. Мне конец, менты могут выйти на Славу, а потом и на меня. Может убить ее? Нет, нет. Нельзя. Еще хуже. Все эти мысли сводили с ума, я считал шаги до дома, ноги отказывались подниматься по ступеням, руки не слушались, открывая дверь. Тишина, только кошка и встречала меня. Тогда я решил, что все кончено, она сдала меня ментам. Но нет, Слава тихо сидела на кухне. Дрожала, куталась в плед, пыталась пить чай. Напуганная, заплаканная. Она боялась меня. Так я подумал. Брехня, боялась она не меня, а за меня. Это я понял в ту секунду, как отставив чашку, Волкова кинулась мне на шею, прижала к себе и заревела мне в плечо. Она что-то бормотала, цеплялась пальцами за мою одежду, иногда начинала задыхаться. А я молча утыкался ей в волосы, вдыхал аромат чего-то сладкого и такого родного. Мне уже было все равно, она была полностью на моей стороне. Если мы погорим - погорим вместе.       Собственный мир перевернулся в ее отношение. Да, она была безумна, просто не так, как я. И для Славы никто не мог быть лучше меня. Даже мои руки, перепачканные в крови, она любила.       Мы проговорили всю ночь, одну из самых долгих на моей памяти. Я рассказал ей все, абсолютно все, что сделал. Кого убил и как. Она слушала, содрогалась и смотрела на меня так печально. И чем больший я испытывал восторг, тем сильнее ее лицо искажалось в грусти и какой-то жалости ко мне. Слава сказала мне тогда, что тоже на дух не переносит людей, но так нельзя. Не потому, что это неправильно, а потому, что меня поймают. Это кончится плохо не для других, для меня.       Мне снова повезло. Нам повезло. На нас не вышли, не нашли. Это было чудо, чья-то глупость и невнимательность спасла мою шкуру. Так оно и бывает, часто бывает. Людская тупость, лень и равнодушие - бич человечества. Вот к чему это ведет, к трупам.       Слава же, ее сомнительная мораль всегда так нравилась мне. Что-то было абсолютно грязное и ублюдское в нас двоих, это сближало. Все шалости вроде выпивки и драк были мелочью, а вот слова, что мы говорили друг другу, тайные желания, которые могли озвучить лишь межу собой. Это все было так черно, так мрачно и неправильно. Все это говорило само за себя, погружало нас на дно, опуская ниже того, что люди назвали бы нормой. И ведь помимо слов, были действия. Я убил еще раз, свой четвертый раз. Она помогла мне избавиться от трупа, я убил ту девчонку при ней. Мы были тогда в ее деревне, глухомань, сплошные леса на многие километры. Малышка случайно оказалась рядом, ей было лет 13–15, как Кире сейчас. Ничто во мне не дрогнуло. Я хотел убить, это желание возникло в секунду, стоило мне увидеть возможность. Без единого колебания я воплотил его в жизни, ни один мускул не дрогнул на моем лице.       Слава не кричала, она даже не дернулась, молча стояла, с широко раскрытыми глазами, смотрела, как я облизываюсь на подыхающую от боли и кровопотери девчонку. Я продал бы душу, чтобы вернуть то ее обожание. Продал, выкрал бы обратно и швырнул ей. Она только тогда осознала, что я глубоко был одержим властью и животной похотью. Это была моя зависимость, с которой я захотел бороться, лишь потому что она просила.              Слава ничего не сказала, помогла мне избавиться от трупа, мы закопали ее достаточно хорошо. До сих пор та девка в пропавших числиться. Но именно тогда все и пошло наперекосяк. Она взяла с меня обещание, что я больше никогда такого не сделаю, если хочу быть с ней и я согласился не думая. И она начала отдаляться. Больше не писала мне на постоянке, находила других людей себе в компанию, срывала наши встречи и свидания. Начала, блять, ходить к психологу и «улучшать» свою жизнь. Я не понимал, я до сих пор не понимаю. Что произошло? Что я сделал не так, ничего ведь не поменялось, я был готов заглушить свою природу, ради нее. Я больше не был в ее жизни центром, скорее гребаным Плутоном.       Однажды попытался ее поцеловать, она оттолкнула меня. Впервые я задумался о том, что хочу не просто убить, я хочу убить ее. Убить. Я словно ручная псина кружил вокруг нее, упорно приходил раз за разом, слушал речи о том, какой я все еще нужный и важный, а следом отправлялся прочь. Мне надо было забрать свое, свою униженную гордость, жажду тела и разума. И каждый раз я себя останавливал.  У меня попросту никого кроме нее больше не было. Только кошка и Сеня. Но одна была животным, а другой ничего не знал и не должен знать. Суворов был последним человеком, кому я позволил бы залезть в это дерьмо. Слишком многим я ему обязан, чтобы омрачать его существование своими грехами. Я гнил и гнить мог лишь вместе с ней, но Волкова выбрала себя.       Так мы и расстались. Я был ей другом, братом, кем угодно, но нее ее всем. Она не выдаст меня, никогда не выдаст, ведь повязана со мной кровью. А вот я утащу ее за собой в ад, но только после себя. Так сильно я ее любил.       Весь мой рассказ Андрей выслушал молча, не перебивая. Лишь иногда его пальцы сжимали стакан в руке чуть сильнее. Зрачки опасно сузились, стоило мне замолчать. Даже близко я не мог представить, что крутилось в голове старикана. Боялся его реакции, того, что он мог сделать со мной, со Славой. Не хотел быть предметом его злости, это опасно для жизни. Не хотел разочаровывать его, но уже это сделал. Когда мне только успело стать так не плевать на его мнение?       Не успел этот вопрос пронестись у меня в башке, как Андрей схватил меня за волосы и впечатал головой в стол. Еле успел повернуть голову слегка на бок, но ударился все равно. Дыхание на секунду сперло, перед глазами вспыхнули звездочки, а нос и лоб заныли от удара. Я даже не смел сопротивляться, молча позволяя вжать собственную рожу в дерево. Знал, что виноват. Лишь тихий стон, больше напоминающий жалобный скулеж, вырвался из губ.       Я поднял взгляд на него, на сколько только мог из такого положения. В его глазах не читалось ни жалость, ни злости, ничего. - И когда ты только успел превратиться в такую тряпку, Щенок? Я подбирал тебя не таким. Ты совсем забыл. Какого черта ты так пресмыкаешься перед другими? Йоперный театр, как ты вообще посмел кому-то столь никчемному помыкать тобой? Все эти люди, долбанные куски дерьма, а у тебя есть только ты сам и только на себя ты можешь положиться, только себе доверять.       Он отпустил меня, позволив подняться. Тут же захотелось откинуть голову и схватить за лицо. Больно, но не разбито. Уже хоть что-то. Андрей встал, спустив кошку на пол,  и открыл окно. Руками оперся об подоконник и шумно втянул свежий ночной воздух. - Отрезвило? Я больше, блять, не хочу слышать подобную хренатень от тебя и близко. Дай-ка я напомню тебе, кто ты такой, что ты такое и почему ты, мой мальчик, сидишь здесь. Моя очередь рассказывать охренительные сказочки.       Андрей заговорил тихо, четко и безжалостно. Он поведал обо всем том, что я не помнил, что старался забыть. Каждое его слово эхом отдавалось в разуме, проникало глубоко в память и выворачивало ее наружу. Я не хотел вспоминать, хотелось зажать уши, зажмуриться, не видеть проскакивающие перед глазами кадры прошлого, завыть, лишь бы не слышать его. Но я не мог скрыться от всего этого, от его голоса и того, что со мной сделали. Что сделал я.