Сероволк в глуши лесной

      Их неизвестный провинциальный городок, кажется Разумовскому, стоит на самом краю мира, цивилизации и человечности. Среди леса и большого поля, где поздней весной расцветают ромашки, васильки и прочая простая растительность, что так любят здешние девушки, стоит что-то среднее между маленьким городом и посёлком городского типа. Тут всё одинаково мрачное, как и жители – люди со странными моральными устоями, традициями и советами; узкие улочки, которые, в теории, могли бы быть отголоском какого-нибудь Амстердама, но в них от этой мечты туриста только извечный запах алкоголя и мало, чрезвычайно мало места для такой широкой души. Хотя Разумовский ничьих советов, конечно, не слушает. Просто желает поскорее уехать – только бы деньги поднакопить на мегаполис. Шумный и суматошный, но определённо более живой и яркий, чем эта глубинка на краю света. Купить бы там квартиру да жить себе, не трястись за каждую монету, ни от кого не зависеть и ни в чём не нуждаться. Хорошо бы, конечно. Но в ближайший год этого точно не случится, даже с его работой и её недурной зарплатой. Зарплата-то, может, и не дурная, а вот сама работа – ещё как. Отвратительная, другим словом. Она Разумовскому уже все мозги разъела, поперёк горла встала. Но, к сожалению, другого выхода он не нашёл. Это была лишь иллюзия выбора. Его мать умерла от болезни, когда ему было лет десять. Отец, как и большинство отцов в России, ушёл, оставив его у дверей детдома. В общем – мрачненькое детство у него было, тут ничего не скажешь. А сейчас, когда единственное, что стало удерживать его на этой земле, не скидывая табурет из под ног – это мечта побыстрее свалить в Петербург, его душу совсем затоптали, испачкали, убили обнаженным и униженным голыми руками. Желание покончить со всем, всё же завязав узел на верёвке, было, конечно. Но мечта оказалась сильнее и, к тому же, стала единственной мотивацией – работать и жить, жить и работать. Просыпаешься, пьёшь осточертевший кофе, одеваешься, трахаешься с пустыми, пошлыми, неизвестными тебе людьми, идёшь домой и –. В этом месте распорядка дня всегда пробел, потому что к его концу Разумовский настолько выженный и опустошенный внутренне, что сил на мысли не хватает – хватает только на то, чтобы упасть лицом в подушку и прямо так – в смятой одежде, на скомканных простынях, испачканным телом, уснуть. Один раз придёт домой – на губах краснеет пятно от помады, в другой придёт – бледный от усталости, так ещё и болит всё. Однако жаловаться тут ни к месту. Он это сам выбрал. Что мы там про иллюзию выбора говорили? Мог бы и остаться здесь жить, до самой смерти в этом прокуренном подъезде с холодными батареями (какие люди, такое тут и отопление. Каждую зиму его включают лишь в тот самый момент, когда все в своих квартирах дрожат от озноба и чихают, прикрываясь пледом, а на худой конец – согреваясь алкоголем). Впрочем, Разумовский любил драматизировать – так ему говорили практически все друзья-приятели в колледже и, порой, коллеги. Но с отоплением тут и вправду беда. С алкоголем тоже – его слишком много, как и алкашни на улицах. Первое время было сложно. Закрывать глаза на все проблемы (или хотя бы малую часть) не хотелось от слова совсем. Таким он был человеком. Конфликтным (спорил с новым соседом, почти до истерики дошло), вечно недовольным и слишком уж эмоциональным. Разумовскому постоянно казалось, будто все люди вокруг него – это пустые фигурки на шахматной доске, которыми, пусть и нельзя управлять, но над которыми определённо можно смеяться, считать кем-то низким, ниже себя любимого. И всё равно идти в это грязное место, становясь такой же фигуркой, жалкой и опороченной. Потом стало легче, определённо. Может, он просто привык. Стал входить во вкус, в какой-то степени. К тому же, – думал он, – удовлетворять собственные сексуальные потребности, тем более – со своим высоким либидо – тоже хорошо. Наверное. В аду ему были бы рады. На втором кругу уж точно. Рутина въелась в него черными разводами туши и перегаром прохожих. Разумовский, наверное, просто принял то, что стал вот таким грязным, вот и всё. А теперь легко собирался на работу, нацепив лживую улыбку на лицо перед зеркалом. По утрам, по вечерам – в общем, в любое время к вашим услугам. Господи, вот это он не любил больше всего – называть это услугами, – потому что, несмотря на своё положение, преклоняться перед мужскими и женскими ногами он в любом случае и состоянии не собирался. Даже под дулом пистолета. Сегодня погода позволяла прогуляться через небольшой лес, где высокие стволы дубов и елей позволяли на миг забывать о тех проблемах, которые выедали весь оставшийся день. Разумовский, несмотря на своё желание уехать в мегаполис, к бесчисленным небоскрёбам и технологиям, любил и могущественную матушку природу. Леса, парки, зелень и поэтическую красоту листьев под ногами. Здесь, конечно, и эти самые листья под подошвами казались действительно растоптанными, серыми. Поэтому он и не смотрел под ноги. Плохо, вообще-то. Под ноги надо обязательно смотреть! – так старенькая воспитательница в детдоме говорила, когда выгуливала их в маленьком дворике, как цыплят. Хрустит под ногами ветка, едва слышно шелестит над головой листва большого, толстовского дуба. Вот сколько он тут стоит? Два столетия? Мда, в такой местности, забытой нормальными людьми, где дорожки протоптаны едва-едва, а воздух не так чист, как кажется на первый вдох, и дубу расти, наверное, не ахти. По пути много кого встретить можно. Вот, например, та же воспитательница на тихом часу рассказывала им знаменитую сказку о Красной шапочке, от которой все мальчишки тут же засыпали, а девочки накрывались от страха одеялом с головой. И не понимал он никогда, чего они там так пугались. Сейчас ничего не изменилось, спустя двадцать лет почти: Разумовский всё так же спокойно реагирует на псевдо-страшилки и бесстрашно идёт через лес – хоть при свете дня, хоть в глубокой ночи, когда лишь огромный глаз луны освещает дорожку к людям, к пятиэтажке. И ничего ему не стоит обернуться на определённо странный звук в этот момент. Скорее от раздражения, чем от парализуещего конечности страха. Потому что да, этот внезапный хруст веток за спиной уже осточертел, если честно. Обернулся – никого. Ладно, хорошо. Зверёк, может, какой-то пробежал. Вот только зверьки не издают таких громких тресков – будто не ветку сломали под маленькой лапкой, а целую палку напополам – огромной ножищей. Поторопиться, что-ли. И тогда Разумовский решает немного ускорить шаг – клиент уже заждался, наверное? Ха-ха, очень смешно. Внезапных клиентов сегодня не было, а вот деньги ему нужны, поэтому замарать в очередной раз тело об чужой член или ещё чего, всё равно придётся. Впрочем, несмотря на свою высокую раздражительность и извечный драматизм, веселиться Разумовский тоже умел. Умел и ещё как! От души, что называется. И сегодня – кто знает – может, повеселится. Минут через пять – снова хруст ветки; он замирает, сжимая челюсти, и в конце концов оборачивается. Рыжая прядь практически ударяет в лицо от того, как резко он разворачивается. В глаза лезет. Каким-то слишком вычурным, театральным жестом он откидывает волосы с лица, стреляя взглядом в лабиринт деревьев и кустов. Смешно становится в тот момент, когда Разумовский понимает: на него реально, в действительности, смотрит два черных глаза из-за ствола дерева. Хищник. Волк. Опаньки... «Хоть какое-то разнообразие в жизни» – насмешливо думает он, пятясь назад. Жить-то всё равно хочется. Самую малость, но хочется. А может в жопу всё? Остаться здесь, не пытаясь унести ноги или, в самом крайнем случае – залезть на дерево? Крики тут точно не услышат, да и Разумовскому помощь от пьяных уродов – всё равно, что помощь маленького ребёнка. Времечко поджимает. Волк всё стоит, смотрит своими глазами-бусинами на его бледное, острое лицо, и не шевелится совсем. А секунду спустя происходит то, чего он, блять, точно никак не ожидал. Волк – вот он, большой, серый волк, как из сказок детских. А Разумовский сам – словно красная шапочка, ей богу. Шёл по лесу, где обычно нормальные люди не ходят одни темными вечерами, боясь потеряться в незнакомой местности, а потом встретил хищника. Что он, может, разговаривать ещё будет, хищник-то? Спросит путь до больной бабки, да покороче? Конечно. Разумовский ждёт любого разнообразия, каким бы оно ни было. Даже самого абсурдного. И тогда начинает казаться, что Бог – если он вообще существует – слышит его. Волк ступает ближе, сквозь темнеющий от зашедшего за верхушками деревьев солнца лес, давит мощными лапами ветки и листву и... Разумовский моргает всего один, блять, раз. Один. А этот огромный хищный зверь всего за секунду успевает превратиться – серьёзно – и выйти из тени ствола человеком. Настоящим человеком из плоти и крови. С такими же черными, глубокими глазами и крепким телом. Ему остаётся только ахуевать. Ну и любоваться, конечно – красивый же. Разумовский, как и все скептики, не верил в эту чушь про сказочных существ типо оборотней и ведьм. Потому что ну не может в голове уложиться, что вот – есть человек и в полнолуние он обращается в волка. Настоящего хищника с инстинктами и тёмной шерстью на спине. А сейчас, глядя на определённо настоящего – если это галлюцинация, то слишком уж красивая и реалистичная, – и очень горячего оборотня, Разумовский готов поверить во всё на свете. У Сергея Разумовского есть вкус, причём отличный, надо сказать. Музыку он слушает хорошую, одевается, даже живя в такой глухомани, практически модельно. И конечно, вкус на людей у него тоже имеется. Правда вот таких людей как этот – с твёрдыми чертами лица, завораживающей глубиной глаз и широкими плечами, которые под руками, наверняка, почти что камень – очень мало. Ужасно мало, в убытке. А ему, эстету с тонким чувством вкуса и необходимостью хоть раз в месяц мельком поглядывать на что-то красивое, диковинное, без таких людей живётся ещё хуже. Оборотень не отрывает от него пронзительного взгляда, и в тот момент, когда Разумовский уже начинает думать, что тот не умеет разговаривать, в голову внезапно приходит занимательная такая мысль: он этот взгляд точно где-то видел. Однако продолжить цепочку мысленных рассуждений ему не дают, неожиданно. Вновь хрустит под ногами – уже человеческими – ветка, а за этим хрустом из полутьмы вечера слышится и голос. Хрипловатый, словно у курящего, но от того ни теряющей своей приятной тягучести низкого тембра, голос: — Боишься? Конечно, боится. У него от страха аж в животе тяжелеет, жарко становится. Либидо Сергея Разумовского выше, чем самооценка всех жителей этого поганого города вместе взятых – может, в этом проблема вся? Но он, разумеется, вслух этого не произносит. Надевает на лицо маску невозмутимой игривости, вздыхая: — Не то чтобы, — и будто бы невзначай обводит взглядом его фигуру, бледнеющую под светом восходящей луны. — Я вещи пострашнее видел. Оборотень недоумевающе вскидывает густые брови, улыбаясь. На нём одна лишь тряпка, напоминающая по своему виду то, что в народе называют шортами. И всё. Тени под грудью, на животе и предплечьях определённо не завораживают своей ощутимой твердостью, четким рельефом силы мышц под кожей. Разумовский впервые думает, что нужно, по-хорошему, отвести пожирающий взгляд и не пялится. У него почти получается. А у оборотня черная прядь волос падает на лицо, почти прячет за собой такой же чёрный, волчий глаз. У оборотня широкая грудь и крепкие бёдра – Разумовский знает это наверняка. Столько бёдер перегладил, перетрогал. И таких ещё ни разу не видел. Поняв, что отвечать ему не собираются, он всё же решает пояснить: — Я, знаешь, столько всего видел в своей жизни, что меня такое уже не пугает. — и, насмешливо-печально улыбнувшись, совсем ничего не стыдясь: — Разных людей встречал. С разными предпочтениями, даже... Самыми абсурдными. И когда недоумение в каждом взгляде и жесте оборотня растёт, а брови, вместо того, чтобы подниматься, теперь хмурятся, Разумовский продолжает. С коварной, совершенно ебанутой ухмылкой на лице, понижая голос: — Любят же всякое... Пробки с хвостами, уши и прочую пошлятину. Губы кривятся в ухмылке пуще прежнего, стоит этому ужасно обворожительному мужчине нервно рассмеяться. Смех у него приятный. Негромкий, бархатистый даже. И он так вяжется с целостной картиной его фигуры, что Разумовский и сам удивляется: вот этот человеко-волк, волко-человек – как вам угодно – всего мгновения назад стоял перед ним, отдавая типичной для хищников угрозой во взгляде. А теперь вызывал только предвкушение чего-то, желание эту диковинку рассмотреть поближе и узнать тайну его мистического образа. Он и не понял, почему так разволновался, почему изнутри загорелось от интереса и какой-то неясной игривости. Сначала не дошло. А потом как в голову ударило: уходить из леса больше не хотелось. Извернуться, повеселится, шагнуть поближе хотелось. — Удивил. Я, может, съесть тебя хочу, ты не подумал? — внезапно выдает оборотень, делая шаг из тени, навстречу ему. Разумовский чувствует, будто с ним, честное слово, флиртуют. Удачно, причём. Было ли это флиртом или нет – он, так или иначе, ответил в своей бесстыжей манере, кусая губу: — А я, может, не против буду. — и, немного погодя, с хитрым прищуром, — Ты не подумал? Один-один, волчара. Разумовский вдруг думает о том, что такой абсурд ему близок намного больше, чем вся эта серая, мрачная жизнь. Отчего-то захотелось это представление довести до конца. До нормального, положенного ему конца. Залезть в эту тайну с головой, нырнуть в неё, как в бескрайний океан, оставив любые попытки всплыть наружу, к солнцу. Или луне. Заглянуть в пасть хищнику – стоит ли? Стоит, конечно. У него. Ха-ха, было бы смешно, если бы это взаправду было шуткой. Потехой; резко всплывшим смешным воспоминанием, над которым только и делаешь, что хихикаешь про себя пару секунд. Только вот шутить о таком в данный момент не было никакого желания – то было бы глупой самоиронией, этакой игрой слов и ударений. Всё равно, что копать под себя. И оборотень не смеялся, – было бы над чем, он ведь даже не успел шутку озвучить, – горячими глазами блестел во мраке; дрогнула от лёгкого ветра чернильная прядь волос на лбу. И у Разумовского, внезапно, больше не вспыхивала в груди искра раздражения от хруста листвы под чужими ногами. Вспыхивало другое, неизведанное и жаркое. Между ними в этот подозрительно абсурдный летний вечер что-то мелькало. Щёлкало. Он изумлённо следил за тем, как двигались на горячей груди горячие тени, когда оборотень ступал ближе, едва касаясь пальцами коры дерева – та сыпалась вниз со слышным в тишине леса звуком, которого, впрочем, он не слышал из-за громкой барабанной дроби в ушах: бух-бух-бух. Абсурд. Какой же это, блять, абсурд. Но как же хочется к этому абсурду, горячему, лихорадочному бреду подтянуться; перейти грань скучной реальности и ебанутой сказки сумасшедшего. Оборотень сделал всё за него: стёр эту границу к чертям собачьим, задав свой то ли идиотский, то ли, сука, ужасно щекотливый вопрос, потому что у Разумовского от него сбилось дыхание: — То есть, — тогда и уголок губ поднимается, едва-ли не насмешливо, будто заигрывающе. — Ты будешь не против, если я... Съем тебя? Последующее молчание оседает на языке колючим предвкушением. Разумовский, чертыхаясь, застывает на месте и сглатывает. А оборотню смешно: вот так внезапно по лесной чаще разносится хриплый хохот, останавливающий сердце. Разумовский разозлился бы на него, будь эта ситуация менее... Компрометирующей. Но вместо этого лишь недоумевает, хмурясь от странной реакции оборотня на его фразу пуще прежнего. И невольно вслушивается в каждую ноту сказочного – ведь он и сам – как из сказки – смеха, бегает взглядом по дрожащим плечам, со внезапным желанием по этим твёрдым мышцам мазнуть языком. Ему, блять, смешно. А у Разумовского в животе от этого хохота тяжелеет всё – как не бывает даже от самых громких, самых пошлых стонов клиентов. А этот — он даже имени его не знает, Господи, — просто посмеялся и поговорил с ним пару минут, и это так глупо. Но Разумовский готов поклясться, что никогда в жизни ещё не слышал чего-то подобного. Чего-то настолько сексуального. Да он... Да он готов бросить всё – не жалко будет сегодняшней профуканной зарплаты из-за пропущенной смены, что уж там, — лишь бы эту игру продолжить. И чтобы этот красавец никогда больше, блять, не закрывал рот и насмеялся вдоволь своим великолепным голосом. Вопреки всему, тот лишь рвано вздыхает; волны хохота отступают. — Ну ты даёшь, — и снова этот малость смешливый, пронзительный взгляд черных омутов. — Бесстрашный. Разумовский не злится. Он пьянеет, и это очень, очень хорошо. Удивление сменяется привычной игривостью, мазком пьяного, томительного ожидания в глазах и умылкой на губах: — Может и так, — выдыхает он, склоняя голову вбок, совсем-совсем рядом. — А может, мне просто весело. Видит, что оборотень давно просёк: нихрена это не так. Никакая это не шутка, а самое настоящее, пылающее на прокушенной клыком губе и смазанном взгляде, желание. Смею предположить: вы не поняли, что только что произошло? Вот и Разумовский понять не успел. Картина происходящего начала обрисовываться лишь в тот момент, когда собственные руки вцепились в черноту волос и царапнули кожу головы короткими ногтями; спину обожгло корой дерева через фиолетовую ткань рубашки, а губы — очередным жадным поцелуем. Не пустым, пошлым прикосновением грязных ртов взамен на шелест разноцветных купюр, а живым, полным какого-то неистового чувства дрожи. А оборотень, мало того, что красив до ужаса, так ещё и целуется отвратительно хорошо. Как смотрит – цепко, пронзительно и жарко – так и целует. Впивается, льётся по горлу кипятком; от его тяжёлого дыхания рассудок мутнеет, а от клыков, которые в остервенении царапают губу, – горячий язык тут же лижет в маленькую трещинку, – колени слабеют. И это настолько хорошо, выбивает землю из под ног, что Разумовский не может лишний раз просто вдохнуть воздуха в лёгкие. И только задушенно стонет в рот, впервые позволяя кому-то целовать себя самому. Хорошо. Как же, блять, хорошо. Он даже не пытается вспомнить, был ли такой опыт с кем-либо ещё, но затуманенным подсознанием понимает, что, конечно, не было. И вряд-ли будет когда-нибудь ещё. Поэтому Разумовский хватается за эту возможность всеми руками и ногами, цепляется за неё так же крепко, как и оборотень за его рыжие пряди на затылке, всей пятернёй, жадно. И, едва оторвавшись от его рта, порывисто шепчет: — Имя хоть своё скажи, — ухмылка на губах Разумовского дрожит, гнётся от судорожных вздохов: тот всего мгновение щекочет носом шею, а после впивается и в неё. — Или ты... Хочешь, чтобы я всю оставшуюся ночь называл тебя горячим оборотнем? Смеётся всё так же задушено, запрокидывая голову назад – так, чтобы светом луны в ошалелые зрачки. Целуй, измучай меня всего. Пройдя через столько падений и бессмысленных "отношений" на ночь, он не верил в то, что когда-нибудь ещё сможет почувствовать себя хорошо с незнакомцем и стать с ним чуть ближе, чем просто знакомые. Но этот чудесный, загадочный в своём мистическом образе, незнакомец, был так хорош, чересчур хорош, и его хотелось узнать, изучить и привязать к себе фантомной нитью связи. Было в его хриплом смехе что-то родное, знакомое. Сквозь собственное шумное, прерывистое дыхание Разумовский услышал, нет, почувствовал сбивчивый, низкий шёпот на щеке: — Олег, — после – немного размытая перед глазами ухмылка и горячая ладонь на бедре, которую он определённо будет вспоминать ещё долгое, долгое время по ночам. — Хотя... От такого прозвища я бы не отказался. Отлично. Теперь Разумовский может вгрызаться в это имя всем собой, шептать его на ухо в порыве чего-то безумного, и, разумеется, бесстыдно стонать, вытягивая каждый слог имени с нескрываемым удовольствием. Олег буравит его тёмными глазами, Олег не отрывает взгляда ни на секунду, когда его пальцы добираются до пуговицы серёжиных брюк, Олег пробирается своей большой ладонью под рубашку, выцеловывая необычные, лишь одному ему понятному узоры губами на плечах. Олега хочется. Каждую его родинку на загорелой спине вылизать, изласкать кожу на лопатках поцелуями, ощущить под руками всю его, неизведанную человеком, силу, и вжаться в него всем собой – всем жаром, кожей в кожу. Единственное, за что он действительно был благодарен этой глуши, забытому нормальным миром городом – это за сегодняшний вечер. Разумовский уверен в том, что будет вспоминать его, как минимум, ещё пару месяцев, а как максимум – всю оставшуюся жизнь. И убеждается в этом напрочь, когда Олег втискивается между его ног теперь уже абсолютно голым, горячим бедром, и носом – в шею, мазком рта и тёплым дыханием. А в следующее мгновение распаляется всё сильнее, потому что – — Меня все сторонятся. Хищник же... — бормочет ему в скулу разгорячённый Олег, дёргая его брюки до колен одним рваным движением; голос вдруг понижается до шёпота, словно признанием в душу пробраться собирается: — А ты не боишься. Разумовский от этих слов, пронизанных правдой, дуреет, ей богу. А от одного только смазанного движения удовольствие бьёт в живот – Олег дёргает вниз и бельё, обжигая пах горячими пальцами, и он весь вскидывается, прислоняясь затылком к жёсткой коре дерева. И он стонет, разгоняя свой голос по всей лесной чаще, словно крик о помощи. Но помощь-то Разумовскому сейчас не нужна. Ему в данный момент нужен только этот пылкий шёпот и жаркие ладони на животе. Олег, его присутствие, слова и тело, вжимающееся между ног так крепко, что впору выть на луну не настоящему оборотню, а ему. А ещё Разумовскому, этой гордой и заносчивой рыжей паскуде, ужасно нравится смущать людей и играть с ними, выводя на эмоции. Он вдруг сипло смеётся – хотя и на стон, конечно, срывается, – и прикусывает свою наглую ухмылку, заглядывая в лицо абсолютно чокнутыми, замыленными от вожделения глазами: — О, нет... Только не ешь меня, страшный серый волк!.. — тянет он с наигранной, едва ли не театральной драматичностью, вскидывая голову; свободная ладонь в таком же драматичном жесте ложится тыльной стороной на лоб. Олег низко смеётся ему куда-то в плечо. У Олега глаза совсем-совсем чёрные в таинственном мраке вечера. И предплечья твёрдые как камень – вот правда, Разумовский ведь подозревал это ещё до того, как вообще посмел прикоснуться. Стоит Олегу схватить его под коленом и приподнять ногу, прижав голенью к своему горячему боку, в голове тут же вспыхивает вот эта неожиданная, слегка даже забавная мысль: Пусть жрёт себе на здоровье. Ему не жалко. Лёгкие нещадно сжимаются; давит грудную клетку надорванный стон. Олег своими пальцами впивается в бедро, словно когтями в добычу, и жадно притирается пахом, наваливаясь всем собой. По бедру течёт, горло раздирает вздохами от того, как крепко вжимается друг в друга горячая плоть. Движение – взрыв сверхновой, чистый восторг; сжатые до побеления пальцы царапают спину. Разумовский и не думал, что когда-то бывает так хорошо. Жмурится – перед глазами ничего, абсолютно ничего, а вот в ушах дыхание шумное – своё и чужое, и он упивается этим, пьёт до дна каждый бархатный вздох и стон. Млеет: у Олега действительно волчий взгляд, от которого в другой ситуации, наверное, захотелось бы спрятаться, убежать прочь. Он своими клыками грудь не раздирает, – максимум – лёгкая царапина на губе – зато глазами так и сжирает. — Не повезло тебе, Серый, — льётся в уши порывистым горячим шёпотом. — На голодного волка напороться. Вот так неожиданность – как с неба свалилось собственное имя. — Откуда ты знаешь? — ожидаемо вскидывается Разумовский. И в ответ получает только загадочное и неоднозначное «секрет». Впрочем, неважно. Ему бы сейчас думать о том, как сраный оборотень узнал его имя – и думать в целом. Думать не хочется. Потом, потом, только не сейчас, только не в этот момент. И Разумовский только хохочет, дрожа грудью; пропускает сквозь пальцы чернильные пряди и смотрит, смотрит, смотрит. За темнотой радужек не видать зрачков, и он в этой тьме тонет, топится, самоубийца. А Олег с превеликим удовольствием затягивает его на дно каждым движением бёдер. У него – улыбка-оскал и взлохмаченная чёлка, волосы отливают серебряным блеском луны, будто густая волчья шерсть. Под ладонями Разумовского на его мощной спине перекатываются напряжённые мышцы. И Разумовский едва ли поспевает за мыслями – только балдеет, закатывая глаза. Всё как на размытой киноплёнке: перед глазами у него темнеет, расплывается лицо напротив, потому что Олег, вжавшись ртом в дрожащую жилку на шее, сжимает мозолистой ладонью член, двигает кулаком вверх, а Разумовский кончается, умирает в эти руки, воет надорвано. Разгорячённого живой страстью Олега хочется зацеловать, просто вылизать, обхватить всем телом и слиться с его жарким голосом в один белый шум. Разумовскому за свои желания никогда не бывает стыдно, тем более – сейчас. Он клянётся – слышит над ухом едва ли не рычание, тяжёлую смесь яростного и хищного. И это почти страшно, но Разумовский за себя не боится. Лишь вслушивается жадно, впиваясь тупыми ногтями в плечи. В животе совсем туго. Накатывает какая-то безумная, горяченная волна, от которой он быстро теряет остатки чистого рассудка, растворяется в бесконечном жаре. Олега так много, и от него внизу всё пылает, от него колени дрожат. Нога, притиснутая к его боку, вытягивается в экстазе – вторая нога его вовсе не держит, всё бесполезно, невозможно, однако Олег цепляется за него надёжно и крепко – все сомнения пропадают. У Разумовского, кажется, крыша едет. Он абсолютно бесстыдно, громко стонет, выгибаясь под жгучими касаниями ладоней, и, всё же прокусывая свою несчастную губу, шепчет: — Давай, ещё совсем немного... Олег исподлобья смотрит совсем потеряно, жадно. «Точно сожрёт» – единственное, о чём успевает подумать Разумовский в тот момент: Олег вновь впивается в белое плечо губами, разливая по этому месту тепло, а потом, внезапно, и зубами. И всё меркнет. Разумовский, задыхаясь, широко распахивает глаза и вскрикивает. Стекает по бедру; дышит, словно скатывается с горы. Страница кончается. Волк всё-таки схватил Красную шапочку — вот такой неожиданный финал. Спокойной ночи, детки. Олег тяжело дышит ему в щёку, обнимает за плечи в каком-то мягком, сбивающем с толку, жесте. И Разумовский хочет надеяться, что сможет разгадать его тайну – если не сегодня, то завтра уж точно. Или послезавтра, потому что повторить сегодняшнее захочется тоже. Если, конечно, волк не обвёл его вокруг пальца как глупенькую Красную шапочку из детской сказочки. Но это вряд-ли. Слишком уж много человеческой надёжности в волчьих глазах. Разумовский в любовь с первого взгляда не верит, однако узнать Олега поближе всё-таки хочется. Пробраться в его душу, как тот пробирается своим пронзительным взглядом в грудь, через рёбра – прямо к сердцу.

***

Воспитательница в детдоме также говорила им перед сном, рассказывая очередную сказку с участием Серого волка, что открывать незнакомым людям ни в коем случае нельзя. А Разумовский – что? Ему-то всё равно, что там воспитательница на тихом часу говорила. Поэтому, когда в два ночи ему кто-то трезвонит в дверь, он вовсе не пугается. За окном давно уже зима – батареи, в кои-то веке, включили. В коридоре квартиры тускло мигает лампочка. Поменять бы. Он шаркает ногами до двери и смотрит в глазок – только проверить. Незнакомцу дверь Разумовский всё же не откроет. А лицо за дверью уже полгода как знакомое. Знакомы ему эти чёрные глаза и улыбка. Порозовевший от русского холода нос. Щелчок замка – и вот его уже стискивают в крепких объятиях. — Господи, Олег, подожди, ты же... — дёргается Серый в его ледяной хватке, — Холодный весь! Олег в ответ только смеётся, шутливо прижимаясь холодным предплечьем к его голой руке. Однако же спустя мгновение решает всё-таки отойти и не морозить бедного Разумовского уличным холодом куртки. — Я мандарины принёс, — весело бросает он, когда хозяин квартиры закрывает дверь, — Чайник ставь. Серый удивлённо поднимает брови и улыбается, действительно замечая у него в руке запотевший пакет с оранжевыми шариками мандаринов. И в груди как-то теплеет сразу – вот уж не понятно, от чего. Тайну он, кстати говоря, раскрыл в тот же вечер. Олег узнал его имя, потому что – внимание, клише – был его соседом. Видел его практически каждый вечер, когда выходил на лестничную площадку покурить, а тот выносил мусор. Имя, так уж получилось, спросил не лично, а у другой соседки. Так и познакомились нормально. Ну, как нормально... После такого-то знакомство вряд-ли будет нормальным. Неловкость – о боже, Сергей Разумовский умеет смущаться! – была, конечно, у обоих. Поджатые губы и розовеющие щёки; глаза в сторону отводили вечно, как на первом подростковом свидании, ей богу. Будто это не они вытворяли всю эту нелепицу в лесу прошлым вечером, ага. А потом – прогулки по лесу, «дай, что-ли, номер телефона, звонить буду?», ночные разговоры с глупой улыбкой на лице и внезапно брошенное в диалоге «съедемся, может?». Съехались. Олег оказался очень приятным и интересным человеком. И даже не бесил его – вот это да! Потому что – сами понимаете, – все люди в этом унылом городе его, так или иначе, раздражали. А тут Олег – мягкий и флегматичный, умеющий усмирять ураган в груди вспыльчивого Разумовского. Неожиданно, конечно. Но и волка в лесу он тоже встретить не ожидал. А потом понял: в ласковом прищуре Олега нет хищной угрозы – только преданность и любовь. И волк его оказался добрым, преданным псом.