О рассветах и звёздах

21 мая 2340 года

— Тебе стоит уехать, — говорит Калеб, когда Лололошка проскальзывает в комнату. Смеркается — Калеб на подоконнике сидит (и как уместился только?) в полутени почти, подсвеченный едва-едва тусклым светом, и чуть сдвигается в сторону, когда Ло к нему ближе подходит. Верный «сюда садись» знак — Лололошка справедливо решает — и молчаливо предложением пользуется, привычным движением снимая с плеча сумку и забираясь к нему, словно эта квартира не записана на его, Лололошки, имя (в смысле, имя комиссара Дейва, разумеется, слава Империи). Ему даже спрашивать не хочется, что Калеб вообще здесь делает. Вслед за Лололошкой в комнату тянется тяжёлый вечерний зной и шум улиц. В Империи, конечно, не жарко — не в мае, но в помещении с работающим кондиционером жизнь ощущается всяко приятнее работы в тепличных комплексах в попытках в несезон выполнить неожиданно в несколько раз выросшую норму отгрузки. В уведомлениях об этом — и об увеличившихся, кстати, штрафах за недосдачу — сказано вскользь почти, мол, «авария на пищекомбинате, плановые показатели обновлены, с учётом потребностей государства ваша производственная норма увеличена на 32%, повышение нормы — знак доверия, Ала и Терра видят ваш труд, благодарим за преданность, помните, Империя заботится о вас», ага, да, исключительно забота и только, он верит, выполним, конечно, ща-ща. Вот только это не гениям из логистического (или кто там вообще отвечает за «ликвидацию» последствий этих странным образом увеличившихся «аварий»?), а Лололошке приходится поселение поднимать и объявлять на рассвете чушь в духе: «Граждане! Милостивые Архонты определили, что наш труд может быть продуктивнее, сегодня нам доверена честь...» (граждане на третьи за последние полгода листовки с благословением на трудовой подвиг смотрят с откровенным отвращением, и Лололошка их мнение разделяет, вот честно, сам бы кривился). Заглянувший ненадолго в прошлом месяце Кавински перебирает нервно цепочку в пальцах (Лололошка отчего-то уверен, что Винс на изменения в законодательстве в контексте недавнего запрета на ношение аксессуаров голубого цвета плюёт и до сих пор её не снимает) и говорит о мобилизационной подготовке и строительстве новой северной военной базы. В слова Кавински Лололошка верит больше, чем в сообщения Империи. Калеб некоторое время молчит — смотрит на него просто... так (Лололошка не знает до конца, как правильно описать это «так», просто глядит, будто пытается что-то сложно-правильное решить, также, как смотрел, когда они с Тори случайным образом осознали, что Калеб, так-то, брат Кейт) и медленно качает головой. От Лололошки тянет всё ещё теплом и землёй, когда он разматывает устало темный шарф с кривовато вышитым символом Сияния на одной из сторон (если особым образом завязать, выглядеть станет, будто бы на груди), торопливо стаскивает фуражку и спиной прижимается к окну, невидяще уставившись на прикрепленные к пробковой доске записки, объявления и листы. В теории, он прикидывает, тридцать два процента звучат даже подъемно — и до этого норму перевыполняли, осилим — пусть даже и в мае, когда поля прогреваются только и не могут почти быть засеяны из-за преобладающих в этой части страны (читай, едва не везде) длинной холодной зимы и невероятно короткого прохладного лета. И поскольку и сбор, и сортировка, и упаковка с транспортировкой требуют времени и ресурсов, такое резкое увеличение требований технически означает, что им надо или найти где-то дополнительную сотню рабочих рук, или взять часть прошлогодних запасов, или сократить личные нужды поселения, перераспределив продукцию на Альт-Сити (всё сразу? запустить дополнительные теплицы? строительство не будет закончено к концу месяца, и скороспелые культуры всё равно не успеют вырасти, но это станет классным подспорьем на будущее, возможно надо будет обсудить это с-) Лололошка мелко вздрагивает — приятная прохлада стекла льнёт к его коже — и переводит взгляд темных глаз на Калеба. Теперь это не имеет никакого смысла. Они оба знают, что с сегодняшнего утра официально комиссаром он больше не является. — Они не ограничатся «снятием», — наконец произносит Калеб, на Лололошку почти полностью обернувшись (голос у Калеба звучит низко-низко, и Ло чуть назад поддается, чтобы лучше его осмотреть и прикинуть, что он, наверное, единственный из лидеров подпольщиков, не носящий сейчас никаких голубых элементов). — Это просто предлог, чтобы твое исчезновение из поселения не стало для всех шоком. Поведут на вопрос к Войду. Будут пытать до такой степени, что ты не сможешь больше говорить, а потом убьют. Ровно-ровно так говорит, без надрыва (Лололошка знает: и про Калеба, и про характер его, и про всю ту чушь с Войдом), но дыхание у него всё равно на последнем слове сбивается, он же слышит, и Лололошка вглядывается в окно вслед за ним. На улице измазанные голубой краской по колени и локти дети закрашивают один из пропагандистских плакатов — старый уже, прошлогодний, Лололошка даже обосновать может, почему его стоило снять, если полиция при осмотре вдруг прикопается, нет-нет, никакого неповиновения — и один из мальчишек смеётся так звонко, будто вокруг них нет никакой Империи. А потом убьют, ага. Лололошка знает: Калеб никогда почти не ошибается. — Тогда, — он на них коротко смотрит, — тогда пускай ведут. — Ты слышал меня? — Калеб рычит практически, цепляясь ему за плечи так сильно, что, останутся, кажется синяки (ткань униформы неприятно натягивается, и Лололошка думает на фоне — смешно, он всегда хихикал, когда читал в полученных сомнительными методами иностранных романах это «рычит» и пытался в голове уложить, как оно может звучать). — Это билет в один конец, и- Даже сквозь материал рабочего комбинезона он может заметить, какие же руки у Калеба по-живому теплые. — Пускай ведут, — спокойно повторяет Лололошка, указывая на распечатанные указы сначала о признании голубого цвета деструктивно влияющим на психику, потом — о полном его запрете, и на приказ о снятии его с должности (за злоупотребление полномочиями и снисходительное отношение к потребностям граждан, угу, он всё это на видном месте хранит, на доске). — Ясно же, что за мной придут, даже если я начну пытаться прятаться. Или за Винсом, Лионелем, Ванессой или Раданом, — он делает короткую паузу. — За Тори. За тобой, — Лололошка смотрит Калебу внимательно прямо в глаза. — За Кейт. Тишина становится оглушающей. Калеб открывает рот, чтобы возразить — слова застревают где-то, кажется, промеж рёбер — он не находит слов, и от этого осознания его почти тошнит. — Я смогу попробовать убедить его в том, что никто из вас ни в чем не виноват, — упрямо произносит Лололошка. — Если кому-то и придется умереть за идею первым, то пусть это буду я. Он спрыгивает с подоконника (он не так уж и высоко расположен, да и сам Ло за год комиссарской работы вытянулся порядком, но ему просто нравится это), вставая перед Калебом и не раздумывая оборачивая собственный шарф вокруг его шеи — делать так ранее ему доводилось исключительно с Тори, но выходит просто отлично (сила драматического момента?). Черная ткань всё ещё дрожит, когда Лололошка отпускает края и кивает Калебу, указывая в сторону окна. Там мужчина в медицинском халате — Рэй же? Рэй — подсаживает мальчишку на плечи, и тот размашисто выводит поверх имперского лозунга огромный треугольник. — Пообещай, — тихо говорит Лололошка, сам не зная толком, что вкладывает в это «пообещай». — Что всё это не будет зря. С улицы пахнет краской. Калеб смотрит на него снова так и выглядят настолько тоскливо, что у Лололошки что-то сжимается в груди. — Обещаю. В конце концов, никто из них уже не может отступить.

***

27 сентября, 2343.

За полчаса до полуночи Лололошка непроизвольно ловит себя на мысли о том, что ему отчаянно охота спать. Смазанно так — полупрозначный интерфейс П.Е.Р.С.И.К.-а перед его глазами вспыхивает, когда он забирается на потрёпанный диван прямо с ногами (разве что, тяжёлую обувь скинув), и устраивается где-то между плечом дремлющего Радана, пледом и не очень мягкой подушкой. Теребит обивку — диван, если Ло помнит правильно, в кабинет принесён совместными усилиями Лионеля и какого-то молодого парнишки из волонтёрской бригады (кажется, Тима? Лололошка не уверен, как звучит его имя) — и зарывается в систему, тут же встречая горящий комбинацией цифр ворох уведомлений. Отмечает сразу: «Хорошо постарался сегодня! Горжусь тобой» от Райи, выскочившее прямо поверх основной панели под видом непрочитанного системного сообщения (каким образом такую функцию ей удалось настроить, он до сих пор понятия не имеет), и Лололошка тихо выдыхает, чувствуя, как в груди шевелится вязь каких-то чувств. Даже если Райя уже говорила это вслух, он определённо совсем не возражает. Потягивается — аккуратно, чтобы Радана не разбудить — и плечи разминает, сворачивая вкладку и возвращаясь к более насущным вопросам. Что-то в его голове справедливо решает, что почти наступивший четверг (ну а что, нормальная дата, почему нет?) — самое время, чтобы разобрать рабочую почту. А ещё уточнить сразу юридические моменты по поводу закончившегося недавно собрания и проверить, какую часть его набросков для конституционной реформы остальная их команда (Тори говорит «по спасению мира», но Лололошке больше кажется, что мир они такими темпами скорее захватят) сочла достаточно уместной, чтобы использовать дальше. Файл от Шерон ожидаемо оказывается объёмным — она помечает внесённые в документ недавно абзацы неоново-ярким голубым цветом — и шесть или семь минут спустя Лололошка ненадолго прикрывает страницу, всё же заглядывая в личную переписку с Райей пораньше. Параллельно он цепляется взглядом за другую стопку непрочитанных сообщений — иконки в системе (сам настраивал!) выглядят почти мило, и Лололошке кажется почти, что улыбаются. В итоге он всё же склоняется к решению заняться сначала делами, коротко отписавшись Райе в духе: «увидел, подробно прочитаю позже, тоже люблю тебя», и получив в ответ текстовый стикер. И ещё через пару секунд — несколько фотографий с сегодняшней — первой за семь месяцев со дня подписания мирного договора — открытой пресс-конференции с руководством бывшего повстанческого движения. Когда Лололошка думает об этом, у него непроизвольно дрожат руки. Они проводят эту конференцию в онлайн-формате — Калеб щурится невесело, утверждая, что из-за угрозы покушений и диверсий об ином варианте даже не приходится думать — и о технической реализации этой идеи ещё очень задолго даже до мыслей о том, что подобное в целом может когда-нибудь получится, заботится порядком поседевший за две года Ким, неформально взяв с позволения Кэлхуна и Райи на себя роль министра по связям с общественностью. Каким-то образом это подразумевает то, что он практически в одиночку занимается созданием доступного для имперцев способа входа в глобальную сеть; а сам доктор Кэлхун в это же время посвящает себя работе над защищённым сервером и шифрованием связи (а потом — тестированию и способам справляться со сбоями, DDoS-атаками, попытками манипулировать видеопотоком и ещё разными вещами, в которых Лололошка не то чтобы многое смыслит). Выглядит это, говоря честно, не очень — по крайней мере, не так масштабно, как Лололошка в принципе хочет, — но они стараются справляться с самыми первыми публичными шагами так хорошо, как это в целом возможно — и самая-самая первая конференция (закрытая, с установленным заранее количеством участников с подтверждёнными личностями, оговоренным списком вопросом и с модерацией через Рехобоам) проходит два месяца назад вполне гладко. Именно это побуждает их планировать второе — технически, первое открытое — подобное мероприятие. Этому, конечно, предшествует официальное создание правительства и распределение полномочий (называются они пока революционным советом, и Тори шутит, что Лололошка — его председатель, пока не получает прицельный выстрел подушкой), написание временной конституции — очень короткой, статей на двенадцать; подготовка декларации о прекращении военных действий и готовности к ограниченному международному контакту, отправка этой декларации по внешним каналам (ООН, Красный крест и всё такое вот, да) — и уже потом, сильно позднее, организация закрытых брифингов для доверенных дипломатов из нейтральных стран без — пока что — медийного освещения. Где-то между этим Райя взаправду становится председателем временного совета (и Лололошка уверен, что так оно будет и дальше), а Ровоам получает руководство над министерством образования, науки и технологий — и они скрывают его существование на данном этапе, потому что никто на самом деле не знает, как обосновать существование человека, который четыреста лет назад решил собственный мозг вшить в компьютер (или что он там сделал?). Киму отводится роль его помощника, Кейт посвящает себя работе в области цифровой информации и внутренней связи, забрав под своё начало Тори, Калеб становится министром обороны и безопасности — ну ещё бы, кто сомневался — и Кавински вписывается туда же, взяв на первое время на себя управление спецподразделениями. Радан углубляется в вопросы инфраструктуры и энергетики и помогает в вопросах логистики Хейли — та занимается продовольствием и аграрной политикой, оставаясь комиссаром скорее формально, — а Шерон получает под свой контроль министерство юстиции и внутренних дел. Самому Лололошке в итоге — отчасти, благодаря модулю П.Е.Р.С.И.К., сложными схемами позволяющему ему понимать почти любой язык спустя некоторое время после начала общения, отчасти — из-за наибольшей среди всех прочих повстанцев узнаваемости и становления символом революции в живом смысле, даром, что он ни очки обычно не снимает, ни маску — отводятся международные отношения, и он искренне пытается справляться с этим так хорошо, как только возможно, между делом стараясь следить за реконструкцией поселения, которое когда-то выросло под его началом. Это сложно — по-настоящему сложно, если быть, в общем-то, честным — и Лололошка не уверен, что справился бы, не будь за его спиной Райи, Шерон и всех остальных (Кавински по очкам щёлкает и говорит: «над самооценкой бы поработал»). Так или иначе, он всё равно добивается сначала обмена ограниченной информацией — о инфраструктуре, гуманитарной помощи, статистике о населении и уровне образования; потом — заключения первых соглашений доверия через посредников; затем они как-то внезапно едут на международный форум в Швейцарию в качестве делегации (как наблюдатели и без права голоса, а ещё за пару месяцев до этого им приходится заниматься оформлением визы и в соседнюю с бывшей Империей Дастопию из-за невозможности непосредственного авиасообщения между Альт-Сити и Берном, но едут же!), затем связываются с другими гуманитарными проектами, а Ровоам с Кимом как раз в тот момент заканчивают разработку внутренней пресс-службы для мониторинга внешнего медиаполя и начинают готовить ответы на вопросы (он никогда раньше не сказал бы такое, но слава Рехобоаму). Примерно тогда же все их действия приводят к существенному расширению штата, созданию официальных каналов Империи Алотерра на всех, кажется, существующих в мире платформах, и собственных сайтов, которые они постепенно стараются пополнять актуальной информацией, стремясь прийти к наибольшей прозрачности, отличной от времени, когда страной управляли незримые гражданами Архонты. Кредит доверия — вкупе с ежемесячными сводками о первых реформах, экономических показателях и восстановлении инфраструктуры — внутри страны, похоже, работает: потому что постоянное мелькание их лиц на официальных мероприятиях (и на работах в поселении, которые Лололошка, как бывший комиссар, чувствует себя обязанным курировать лично, не отказываясь в свободное время самостоятельно выходить на улицы и разбирать завалы), подробные отчёты по восстановлению железнодорожный путей, разработанный и трижды утверждённый госплан по закупке злаковых культур, мяса и прочих продуктов питания, предназначенный, чтобы сохранить не особенно-то и многочисленное дееспособное население в условиях уничтоженной инфраструктуры и продолжающих усиливаться холодов, и прочие полезные вещи заставляют людей Сиянию верить, и на каждый жест этого доверия Лололошка реагирует так, словно заново дышать научился. А теперь, когда статус парламентской республики закрепляется за Империей официально — тогда, когда «Империя Алотерра» добивается, наконец, коллективного международно-правового признания, выведшего их всех из статуса террористов и политических преступников путём бесконечности усилий Райи, Ровоама, Калеба, Кейт, всех остальных и Лололошки, в частности, тоже (они смотрят конференцию ООН по этому поводу вместе, устроившись на этом самом диване в компании десяти человек и одной нейросети, и Калеб плачет, словно за пару дней до этого не общался с представителем из Организации Объединённых Наций и не собирался лететь в Нью-Йорк снова говорить с какими-то серьёзными людьми мирового масштаба), Кавински приходит ко мнению о необходимости повторной аналогичной конференции тоже. Они даже обговаривают возможность рестримить её в глобальную сеть — Ким подкручивает необходимые для этого настройки, да и техника по предположительным расчётам проектируется достаточно мощной, чтобы выдержать это, — но в итоге сходятся в решении загрузить запись трансляции на сайт и площадки позже, чтобы снизить нагрузку, предотвратить ряд потенциальных угроз и иметь в случае необходимости возможность исправить что-то на монтаже. Делать это в итоге всё-таки не приходится (исключая добавления субтитров с переводом, потому что террский, очевидно, не язык с международным значением), но Лололошке всё равно становится несколько не по себе, когда он видит отметку в несколько десятков миллионов просмотров на одном из скриншотов, которые скидывает в рабочую беседу Кейт. Он на секундочку задерживает взгляд на последней фотографии от Райи — это селфи Винса (Лололошка готов держать пари, что тот уже успел опубликовать его где-то и набрать много сотен ретвитов), и там на фоне она, в полной мере пользуясь возвращённым из гибернации телом, поправляет стоящему спиной к камере Лололошке волосы, пока он держит канцелярский планшет в руках. Он хмыкает мимолётно в шарф и двигает плечом, тут же оглядываясь на — к счастью — всё ещё дремлющего Радана, и благодарит свой имплант за возможность сохранять фотографии прямо... Лололошка не уверен, куда именно они сохраняются, но главное, что это надёжно и работает, да? Ещё одно уведомление о непрочитанном сообщении всплывает у него перед глазами, и Лололошка устало трёт лицо. Ему действительно стоит посвящать работе больше времени. Писем — вот уж неожиданность — оказывается под несколько тысяч, хотя он уверен, что выделял час-полтора на их прочтение утром, в обед и в течение дня в целом тоже, и Лололошка молчаливо благословляет систему фильтрации, первым делом заходя в группу «ВАЖНЫЕ ОБЪЯВЛЕНИЯ (правда важные; нет, Винс, я не дам тебе роль администратора)» и отправляя туда файлы с приблизительными планами привлечения иностранной помощи и закреплением международных отношений, параллельно запуская скачивание почти готового проекта пенсионных и социальных программ, работу над которыми поручили Шерон дня четыре назад, и примерную схему пересмотра налоговой системы и два мема с кошками от Хейли. Радан тут же совсем не подозрительно возится, сонно поворачиваясь в его сторону, и Лололошка набрасывает на него плед, практически рефлекторно оглядываясь на короткий пересвет чужого коммуникатора в молчаливом предположении. Он знает, что у Радана есть другое устройство на случай «важных переговоров», которое он хранит отдельно, пользуясь старым коммуникатором только во время общения с теми, кого он знал, ещё когда революции не случилось, и что Шерон с Раданом обсуждают план государственных инвестиций и что-то о восстановлении экономики с концепции «свежего взгляда»; и подумав об этом, Лололошка коротко фотографирует их вот так (Радан опирается на его плечо тяжёлой головой и сопит) и отправляет фотографию девушке, проверив, что она находится онлайн. Думает две секунды и добавляет: «если у вас были планы на вечер, могу разбудить». Иконка сообщения почти мгновенно помечается «прочитано», и Шерон тут же присылает потешную пикчу с двумя котятами, подписывая её «Вы» и скидывает сразу после этого насмешливый стикер с персонажем какого-то зарубежного аниме-сериала. Лололошка щурится и почти физически может представить, как она смеётся. «Нет, не стоит, пусть отдохнёт», — печатает, и Лололошка молчаливо кивает её словам, открывая параллельно ещё один рабочий чат, чтобы пересчитать отчёты. «Тебе тоже не помешало бы», — добавляет, когда он доходит до сто пятьдесят второго. «Без шуток. Ляг поспать». Лололошка убеждается, что отчётов ровно шестьсот двадцать пять и разминает руки. «если ты тоже ляжешь сейчас, а не будешь мониторить новостные сводки, пытаясь одновременно с этим выполнить все задачи мира на опережение». Шерон ничего не отвечает. Вот и пожалуйста. Он погружается в работу на, наверное, минут сорок — это просто проверка документации и чтение распоряжений, которые Лололошка вызвался взять на себя, чтобы Райе не пришлось напрягаться, но это утомительно и отзывается в висках тяжёлой нарастающей болью, — вскидывая голову в неясной тревоге, когда ему кажется, что что-то идёт не так. Звук шагов, осознаёт Лололошка и рефлекторно тянется к бедру, тут же подскакивая на ноги. Пистолет на месте. Это знакомые шаги. У Кейт есть ключ. В голове тут же мутнеет, и он прикусывает внутреннюю сторону щеки, стараясь не свалиться от неожиданно накатившей тошноты. Радан мгновенно просыпается, когда слышит характерное поскрипывание замка — Кейт поворачивает ключ почти беззвучно (и ходит, если быть честными, тоже), но у каждого из них есть привычка быть осторожными с любым источником шума, и Лололошка хмурится, когда Радан сначала оказывается перед ним в попытке прикрыть от возможной угрозы и только потом понимает, что это просто Кейт. Наверное, это не самая здоровая реакция Его сердце всё ещё учащённо бьётся, когда Лололошка понимает, что Радан в первую очередь подумал сейчас о нём. — Я недостаточно выспался для этого дерьма, — хрипло произносит он, зарывшись пальцами протеза в волосы. — Никто из нас не, — пожимает плечами Кейт, показавшись в дверном проёме. — Не то чтобы это было хорошо. Она проходит в комнату, скептически окидывая упавший плед взглядом — Лололошка тут же делает шаг вбок и поднимает его, потому что плед ещё года три назад связала Ванесса, а подаркам Ванессы лежать на полу позволяют только очень-очень нехорошие люди — и приподнимается на носках, крепко обнимая Радана, потому что, да, они виделись днём, но это не повод не обниматься, да? Одновременно с этим Кейт вручает Радану пачку каких-то бумаг (отчёты?) и упаковку печенья и после ненадолго замирает перед Лололошкой, давая ему возможность инициировать объятия самому, если он вдруг захочет — ему до сих пор немного неуютно из-за того, как все вокруг носятся с ним, но это правда помогает, и Лололошка искренне ценит, что они находят время стараться — и поэтому он обнимает Кейт тоже. Тепло и хорошо. — Каждый раз, когда я тебя вижу, мне кажется, что ты становишься выше, — жалуется она, отходя назад и щёлкая кнопкой электрического чайника. Лололошка не собирается пояснять, откуда у него в кабинете электрический чайник, потому что, ну, вы слышали вообще про рамки конфиденциальности? — Это чтобы было удобнее угрожающе смотреть на Кавински, — невыразительно замечает он, оглядываясь на то, как Радан вытаскивает из упаковки пару крекеров и передаёт печенье обратно Кейт. — Разве ты не должна была оставаться в Альт-Сити после конференции и решать вопросы с журналистами, а не тратить несколько часов, чтобы попасть сюда? Кейт молчаливо делает движение рукой в духе «ты веришь, что мне потребовалось бы больше часа, чтобы урегулировать всё?», и Лололошка торопливо качает головой, потому что это, ну, Кейт. Ей даже не нужно прикладывать усилия, чтобы захватить весь мир, а она — да. Они всё реже и реже собираются так — в обстановке, хотя бы отдалённо напоминающей неформальную (если диван в скрытой секции кабинета, который притащили сюда с посылом «раз вечно задерживается, пусть у него будет хотя бы потенциальная возможность прилечь» в это понятие вписывается); и Лололошке нравится, что со временем их речь начинает исключать приветствия и прощания в принципе, будто бы превращаясь в один сплошной диалог. Что, на самом деле, правда так, потому что он вроде как буквально может написать Кейт или Радану в любое время, и они обязательно найдут секунду, чтобы ответить (или, по крайней мере, сказать «я не могу поболтать сейчас, Ло, перезвоню потом» и правда перезвонить), но они занятые люди, и у Лололошки тоже много работы, к которой он не планирует подходить безответственно, так что он просто ценит короткие моменты их встреч, напоминающие времена до революции чем-то сладким и терпким (и нет, печенье и чай, которые через раз передаёт Ванесса, определённо не имеют отношения к делу). Каждый раз, когда Лололошка ловит себя на этом «до революции было» в позитивном контексте, он чувствует себя отвратительно неправильным. Райя смотрит на него с болезненной мягкостью и говорит, что нормально скучать по определённым событиям, моментам и чувствам, которые он испытывал, даже если это были годы ожесточённых политических репрессий. «Это было частью твоей жизни», — произносит Райя, бережно поправляя ему волосы, и Лололошка неосознанно ластится к её рукам, — «нормально помнить о вещах, которые делают тебя счастливым». (Задыхаясь от собственной крови, Войд снисходительно говорит, что даже такие сломанные вещи как он должны принадлежать Империи). Лололошке не хочется верить никому из них, но он пинает Войда куда-то под рёбра (за Калеба, Кейт, Радана и миллионы смертей, которые система посчитала небольшой ценой за попытку одного учёного сыграть в бога) и делает вид, что кивает Райе. Райя не пытается изображать, что верит ему в ответ. Они не продолжают этот разговор. — В любом случае, — коротко резюмирует Радан, опуская руку ему на плечо и выдёргивая тем самым Лололошку из воспоминаний, — у нас есть планы на завтра? Я немного поболтал с Кэлхуном по видеосвязи, пока ехал сюда, и реакция общественности на «первые официальные новости», — он откровенно кривляется, и Лололошка с Кейт переглядываются, милостиво решая никому больше не позволить стать свидетелями того, насколько суровый генерал Радан может быть несерьёзным, — неоднозначная, и, судя по всему, оказалась чрезмерно бурной, так что нас ждёт ещё... много политико-активисткой работы, если мы хотим произвести хорошее впечатление на мир и всё остальное. — Вообще, да, — Кейт зарывается в сумку и вытаскивает оттуда несколько шоколадных батончиков в яркой синей обёртке, насыпая их где-то посередине дивана. — В смысле, мы неплохо поработали для первого впечатления, но этого недостаточно, и люди обеспокоены, потому что никто в здравом уме не будет игнорировать военный государственный переворот в соседней стране и потенциальные сотни тысяч возможных беженцев, которых не возникло просто потому что барьер у границ продолжает стоять до сих пор, особенно тогда, когда... Лололошка хрустит печеньем. — Когда политики из иностранных парламентов в основном ублюдки, которые сначала поставляли имперцам оружие, технику и боеприпасы, утверждая, что мы — террористы, подрывающие стабильность Империи, а потом практически в один голос начали ужасаться геноциду населения и называть нас освободителями от диктатуры? — уточняет он, бросая чайный пакетик в кружку с кипятком. — Когда Империя Алотерра является ядерной державой, я хотела сказать, — пожимает плечами Кейт, размешивая сахар, — но ты в целом тоже в чём-то прав. Радан критически глядит на тот же самый пакетик долю секунды и добавляет в свою кружку ещё воды из чайника. «Пригоден только для одноразового использования», ага, ещё что скажите? — Думаешь, они начнут требовать от нас ядерного разоружения? — задумчиво тянет он, вчитываясь в те бумаги, которые парой минут ранее получил от Кейт. — Я удивлён, если ещё не требовали. Не то чтобы мы подписывали договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере или договор о нераспространении. — Я не хочу думать, — устало жалуется Кейт, пододвигаясь ближе к Лололошке и съёживаясь где-то между ним, тёплым боком Радана и очередной диванной подушкой. — Это так эгоистично, да? Лололошка молчаливо протягивает ей половину шоколадного батончика. — В смысле, — после некоторой паузы продолжает Кейт, — мы в прямом смысле ответственны за то, что сейчас происходит, и это хорошо, что оно происходит — пару лет назад это был бы предел мечтаний, серьёзно, но последние месяцы были адовыми, и я... не совсем справляюсь, наверное. — Ты не справляешься? — изумлённым шёпотом восклицает Радан, напоминая себе, что ему, вообще-то, уже двадцать шесть и это не особо подходящий возраст для того, чтобы кидать в людей диванные подушки, если они ведут себя глупо. — Ты потрясающая. Если это правда, то Калеб завтра будет стоять под окнами у Ло с плакатом «страна моя, надейся на меня» или какой-то аналогичной надписью в таком роде. Лололошка в самом деле хватается за подушку. — Вот уж спасибо, не надо, — яростно шепчет он, не совсем понимая, когда они решили перейти на такой уровень громкости речи. — Можно ещё с колонкой и гимном, тут уж сам выбирай, — весело скалится Радан, и Лололошка решает, что никакого милосердия в следующий раз тот больше не увидит. Кейт прикрывает рот кусочком пледа, но всё равно смеётся. — Иди ты, — беззлобно парирует она. — И ты тоже. Вы оба. Я серьёзно это говорю. — Как и я, — твёрдо произносит Радан, поднимая на каждого из них — и Кейт, и Лололошку — тяжёлый взгляд. — Никто не посмеет сказать, что вы делаете недостаточно. Возможно, ещё он говорит «а если посмеет, то больше никогда не откроет рот, нос и глаза тоже», но они старательно изображают внезапно проявившуюся глухоту. Лололошка протягивает Радану вскрытую упаковку печенья (она движется между ними по кругу, потому что, очевидно, нельзя просто так высыпать печенье, а Лололошка ещё не настолько живёт на работе, чтобы иметь тут тарелки в дополнение к кружкам), и он фыркает, не глядя доставая оттуда пару крекеров и передавая пачку Кейт. Та, видимо, тоже открывает основной рабочий чат, и они ненадолго замирают в этой уютной тишине, погрузившись в трудовой процесс. Это типично — если трактовать то самое «живёт на работе» в характеристике Лололошки как «приходит в четыре утра и остаётся на несколько суток с периодическими перерывами на получасовой сон», убрать присутствие его друзей (потому что сегодня все они взвинчены конференцией и поэтому собираются вместе в какой-то странной ностальгии и попытке осмыслить реалистичность происходящего) и накинуть к этому отсутствие официальных выходных, отпусков и больничных. Всегда — кроме тех непродолжительных дней, на которые его фактически силой раз в пару месяцев отсылают Райя или Кейт, когда им кажется, что ещё чуть-чуть, и он либо свалится в обморок, либо доведёт до обморока кого-нибудь из глав бывшей революционной армии (и нет, Лололошка предпочитает не думать о том, что его коллеги устроили на этой почве настоящий тотализатор и успели втянуть в него даже Ванессу, вот уж не надо, спасибо). Работа на Империю — Империю Алотерру, теперь официально — Империю Алотерру — продолжает наваливаться на него снежным комом даже тогда, когда с даты подписания мирного договора проходит больше полугода, а страна делает усилия, чтобы оправиться от длящейся больше двух лет гражданской войны; и это не оставляет ему выбора перед необходимостью адаптироваться к этой жизни ещё раз. Приспособиться, вписать в свой график очередную бесконечность задач — куда-то между проверкой документации, планированием и подготовкой легитимизационных кампаний, ответственностью за, кажется, всё, делами с Советом Безопасности ООН, отчётами перед гражданами и разработкой стратегии по их дальнейшему выживанию в условиях, когда они впервые учатся создавать, а не рушить, и у них больше нет права списать свою ошибку на недостаток системы или собственное незнание. Ничего из этого не выглядит достаточным, когда Лололошка находит в себе силы оглянуться за спину. В общем, делает он, говоря откровенно, не так уж и много — определённо меньше допустимой границы, которую Лололошка пытается установить сам себе, чтобы приблизить мираж счастливой постреволюционной жизни; и он просто... старается быть преисполнен рациональным пониманием того, что когда-нибудь всё придёт в норму (оно начинает, и Лололошка давит в себе беспокойство по поводу того, что вписаться в эту «норму» не сможет; не снова, никогда больше). Даже сейчас Лололошке не кажется, что у него выходит. — Так или иначе, — комментирует неожиданно Кейт, закрывая ноутбук и засовывая в рот целый кубик сахара просто потому что может, — у нас действительно есть планы на завтра. Сегодня, — исправляет саму себя она, глядя на время и то, каким полумёртвым Радан выглядит после миллиона и одного документа. — С Райей — не непосредственно с ней, но всё равно — связалась Международная Волонтёрская Ассоциация, и ещё какая-то организация от ООН и несколько других активистких движений. Кэлхун предполагает, что это коварный план по забросу сюда или отряда специального назначения или какой-то болезни из лаборатории, но никто вроде не планирует открывать границы до... большей, чем сейчас, стабилизации ситуации, так что он просто находит себе новую причину тревоги. В любом случае, нам необходимо будет снова общаться с людьми, находясь при этом где-то в Рехобоаме, потому что связь из остальных мест работает очень... не очень, так что в Альт-Сити придётся прибыть где-то к девяти утра с учётом необходимости подготовки и разницы часовых поясов. — Это делает твой приезд сюда ещё более странным, — щурится Лололошка, совершенно не выглядя недовольным. — Райя написала мне об этом тогда, когда я уже села в поезд, — беззаботно пожимает плечами Кейт, словно её абсолютно ничего не волнует. — Кроме того, это просто несколько часов. Я не буду против потратить их на то, чтобы просто пораньше тебя обнять. Лололошка всё же кидает в неё подушку. На всякий случай. Кейт беззлобно ухмыляется.

***

Райя посылает машину за ними через два часа. В переписке она уточняет имя и номер водителя — это Льярона, молодая девушка из набранной заново Имперской освободительной армии, которую Лололошка запоминает в основном по моменту, когда та врывается годом (двумя? около того) ранее в одиночку в горящий ангар с продовольствием, силясь вытащить оттуда хоть что-то; а также указывает место, откуда Льярона должна будет забрать их, чтобы не привлечь особого внимания окружающих. Хотя бы тем, что это «забрать» произойдёт в четыре тридцать утра — отличный, между прочим, временной промежуток — даром, что жители поселения в основной массе (и из уважения к комиссару Дейву, который встаёт в это время, если не часом раньше, и из-за долговечности имперского режима, в котором ранний подъём в целом был нормой) в это время просыпаются и начинают вести активную жизнь, так что Лололошке даже почти интересно посмотреть, как это произойдёт. Ему до сих пор очень неуютно думать о своих передвижениях с позиции «ты теперь известный человек, и люди на тебя смотрят», и поэтому он просто благодарит Райю, передаёт её слова Кейт и Радану (чтобы знали, к какому времени собираться) и предпочитает не концентрироваться на этом, снова углубившись в отчёты. И в мысль о том, что машина это на самом деле хорошо хотя бы с точки зрения того, что Кейт или Радан едва ли захотели бы садиться за руль после третьей подряд (первая была вызвана желанием просмотреть конференцию ООН, которая выпала из-за разницы часовых поясов на три с чем-то утра, а спать перед ней никто, конечно же, не собирался, нашли дураков, а вторая — усиленной подготовкой к собственному мероприятию) ночи без сна. Сугубо технически он мог бы — во время гражданской войны ему однажды довелось управлять даже паромом, когда он этот паром в первый раз в жизни увидел, — но гражданская война закончилась, а ездить без... Ну, Лололошка очень сомневался, что кто-либо собирался останавливать его и спрашивать, есть ли у их комиссара Дейва водительские права (сюрприз — нет), но они буквально боролись с превышением представителями власти должностных полномочий и коррупцией, так что поступать подобным образом было бы очень мерзко и неправильно. Так что одни плюсы, в общем-то. Он ведь не зря успел уже сказать, что Райя умная? В любом случае, им не предстоит сегодня ничего больше осторожной беседы — с обоих сторон, потому что все понимают, что на самом деле скрывается под предложением в духе: «мы вам во всём поможем безвозмездно и добровольно, честно-честно, вы только вот тут подпись поставьте. И печать вот здесь. Вы что, как можно, какой мелкий шрифт?». А ещё все понимают, что Империя находится не совсем в положении, просто так позволяющем отказаться (и по чьей же это вине, интересно?), а мировые лидеры в основном... не могут официально поддерживать идею о возвращении в их страну прежнего государственного устроя, даже если он был гораздо более выгоден большинству иностранных держав как гарантия стабильности и попыток не вылезти в масштабные игры с гонкой за властью, так что всё очень... сложно. Потому что Райя, Кейт или Лололошка, очевидно, не очень распространялись о том, что Империя делала — о прочтении переписок, чипах с отслеживанием местоположения, пытках вместо допросов, стираниях и ликвидации (читай: о смертной казни, которую, как Кэлхун сказал, почти во всех передовых странах мира или давно отменили или не использовали, по крайней мере, лет пятьдесят с лишним), не говоря уже о непосредственно революции и прочих вещах, которые происходили после неё, — потому что это повлекло бы... международный скандал, наверное, в который никто из них не хотел бы вмешиваться ещё больше, чем вмешался уже. Но у старой Империи были страны-партнёры (та же Дастопия, в общем), некоторое специалисты из которых могли общаться с имперцами по закрытым каналам с шифрованием и имели даже доступ во внутреннюю сеть и возможность встреч где-то в посольствах (не очень легально, но у Калеба были заграничные виниловые пластинки с проигрывателем, у Винса — книги, а в... сомнительные времена — сигареты, алкоголь и кое-что хуже, и они не говорили об этом). Люди, конечно, подписывали миллионы бумаг о неразглашении, а в Империи любой, кто не наблюдатель, за обладание чем-то, произведённым где-то вне страны, мог молиться разве что на безболезненную смерть вне стен допросного кабинета, так что ничего из этого не могло служить для представителей внешнего мира (хотя слухи, Лололошка уже был в курсе, ходили те ещё) надёжным источником информации о политической элите Империи, буднях граждан или каких-то других познавательных фактах. Лололошка буквально видел старые статьи, в которых утверждалось, что у них есть водопад из крови в промышленной зоне Альт-сити, а доктора в поселениях ходят в костюмах чумных докторов, и некоторые люди даже верили в это, так что он разочаровался в определённой доле человечества на секунду. А потом началась гражданская война, из страны хлынул поток беженцев, решивших, что стоит хотя бы попытаться прорваться через гигантскую пограничную стену, заполненную оборонительными технологиями, и рисковать быть расстрелянными на месте, чем ожидать смерти от голода или рук сторонников любой стороны конфликта, и это послужило старой Империи началом пути в ад. Потому что, как выяснилось, в глазах общественности образование в семь классов длинной и концепция, в которой в четырнадцать (или на пару месяцев раньше) тебе присуждают регулярный алгоритм, который может включать в себя работу в шахте, на оружейном заводе в три смены или что-то не лучше, размытый в следствии этого возраст совершеннолетия и сексуального согласия (о чём, фактически, тоже не особо распространялись) и прочие... более жёсткие вещи, в духе пыток и принудительного чипирования, стали высшим проявлением антигуманности и жестокости в целом. А ещё это послужило началом волонтёрской помощи пострадавшим — потому что люди были травмированы не только фактором революции, но и всем, что было до неё, тоже — и попытками гуманистических поставок для Сияния, потому что в положительном ключе о них говорили если не все выжившие, то уж большинство точно (Райя однажды показывала Лололошке завирусившееся интервью одной из девушек, которую вместе с одноклассниками вытащил из под завала «героический комиссар Дейв», и он выдержал три секунды, после чего его не менее героически спасла Кейт просьбой помочь перенести очень тяжёлую папку с документами. Она была такой убедительной, что Райя почти поверила). И, наверное, беженцы были решающим фактором, заставившим мировых лидеров поддержать новую власть Империи Алотерра хотя бы внешне, потому что продолжать оставаться на стороне староимперского режима было репутационной смерти подобно. Эрнест предложил ему захватить волну популярности и начать снимать тиктоки. До этого Лололошку кто-то просветил — Винс? Он не помнил, — что там (где? Он даже не был в курсе, как называется само приложение!) и без того постепенно увеличивалось количество видео с его участием, так что он решил возглавить хаос как-нибудь потом. Завтра в три. Ага. Он просто был благодарен самому себе за решение носить черный шарф и маску для лица. — Время, — напоминает Кейт, потому что никто из них на самом деле не имеет сейчас достаточно здравомыслия, чтобы проверять часы. — Я знаю, что никому из вас не нужно что-то собирать, поэтому просто хочу сказать, что мы выходим уже минут через пятнадцать. Радан поднимает на неё глаза, потому что, ну, прошло два часа? Уже? Он буквально сделал семнадцать процентов от задач, которое ему скинули на почту, и это определённо вызвано тем, что время в сутках пошло в три раза быстрее, а не потому что он спал последний раз семьдесят два часа назад, не считая дрёму у Лололошки на диване. — О, вообще, я хотел бы кое-что взять, — оживляется внезапно Лололошка, почти подпрыгивая от этого осознания. — У меня где-то тут были сборочные чертежи одной штуки четырёхсотлетней давности и упрощённые схемы к ним, дедушка Зал передал и сказал, что они у них в семье хранились как что-то вроде семейной реликвии. Он скользит куда-то к стене, зарываясь в нижние полки шкафа — то ли потому что эти чертежи такие большие, что не помещаются на верхние, то ли потому что Лололошка не особо допускает мысль, что в его кабинет кто-то с целью кражи этих чертежей может вломиться (с гарантией, что сохранит себе хотя бы одну пару конечностей, по крайней мере), но Кейт и Радан знают Лололошку с тех пор, как ему исполняется двенадцать, и это, так-то, уже почти одна двадцатая века. Внушительный срок. Они больше не удивляются, если очередная сомнительная вещь приходит ему в голову. — Дедушка Зал — это механик из моего поселения, — поясняет Лололошка, тем временем вытаскивая из ящика разобранную часовую бомбу, — ну, точнее, его вообще не так зовут, это просто псевдоним рабочий, «Зал-Травник» или около того. Он был наркоторговцем где-то в Нарфанисе? А потом переехал в моё поселение, потому что бежал от облавы на северо-восток, а затем ему популярно объяснили, что он больше не хочет быть наркоторговцем, неа, так что, — Лололошка замолкает ненадолго, отвинчивая крышку какой-то шкатулки, — он стал вместо этого начинять гранаты тетрахлорметаном, и мы сработались. — ...так вот откуда появилась эта дрянь, — невыразительно комментирует Радан, доедая печенье и складывая упаковку от него в карман, чтобы позже выбросить в правильный отсек для сортировки мусора. Лололошка щурится на него, подозревая, что Радану просто лень вставать с дивана и делать до корзины пять шагов. — Это были пожарные гранаты, — почти жалуется он, немного чрезмерно драматично звякая ключами. — Сначала. — А потом ты узнал, что тетрахлорметан, так-то, токсичен, и это положило рассвет вашей прекрасной дружбе? — скептически уточняет Кейт, и Лололошка затылком чувствует её улыбку. Щёлкает замок. — Фосген токсичен, — дополняет он, словно это интеллектуальная игра, и Кейт пожимает плечами в молчаливом «один-один, шкет». — Типо, адски. Аварийно химически опасное вещество, ядовито до отёка лёгких и всего такого. Мы раньше надевали противогазы, когда использовали гранаты, ну, по назначению. Кейт с Раданом переглядываются, потому что никто из них на самом деле не помнит никакого пожара в поселении Дейва, и это, наверное, знак того, что им лучше или спросить у Райи, или остаться в неведении. Первое предпочтительнее, потому что ответственные взрослые они или вообще кто? — В любом случае! — бодро продолжает Лололошка, если и обративший внимание на их заминку, то совершенно не подавающий вида. — Дедушка Зал сейчас ведёт исключительно полезную жизнь для общества, и он сказал, что эти чертежи — семейная рекликвия, а я вроде как часть семьи, потому что у него всё равно нет кровных родственников, а я милый, поэтому он велел мне забрать их. О, нашёл! — Ты милый? — переспрашивает Радан, словно готов поверить, что кто-то перепутал все буквы в слове... ну, не «злобный», но точно что-то синонимичное, разом. Лололошка счастливо сгребает груду чертежей — как они вообще хранились в таком маленьком футляре? — и весело оборачивается на него. — Сам не поверил, наверное, его память на старости лет подводит. — Очаровательно, — беззлобно фыркает Кейт, усаживаясь на подлокотник и подпирая подбородок рукой, одновременно с этим активируя коммуникатор. — У нас есть четыре минуты до выхода и семь, если мы решим позволить себе немного опоздать. Покажешь чертежи сейчас или посмотрим вместе, когда доедем до Рехобоама? Она знает, что он выберет даже до того, как Лололошка открывает рот. — Шокировать людей по очереди веселее, — насмешливо произносит он, торопливо подходя к столу (да, три с лишним минуты, он помнит), и аккуратно раскладывая листы на нём. — Ладно, нет, я просто забыл совсем, что нашёл их, так-то гораздо раньше бы показал. Они датированы тысяча девятьсот тридцать девятым годом, и это странно, потому что это... буквально лет за десять до того, как вокруг Империи закончили строить стену. — Это? — уточняет Радан, потому что видит в первую очередь что-то, похожее на жидкотопливный двигатель, и уже потом только всё остальное. — Погоди, ты хочешь сказать, что у какого-то старика-наркоторговца были ракетные чертежи, и никто об этом не знал, потому что? Лололошка пожимает плечами. — Я не знаю? — спрашивает он, сворачивая чертежи обратно в тубус и проверяя время — две минуты. — В этом-то и дело, да? Там был логотип HTI, когда я в последний раз проверял, поэтому я подумал, что было бы интересно показать это Райе, Кэлхуну и Киму. Не то чтобы у нас было время возиться сейчас с ракетами, но это просто интересно для исследования. Интересно для исследования. Ну, в целом Кейт примерно понимает, о чём он говорит. — Странно осознавать, что у нас буквально могла быть космическая программа, — размышляет вслух она, выключая свет и проходя через дверь в шкафу, разделяющую кабинет Лололошки на «скрытую» секцию и нет. — В смысле, отчасти это объясняет, почему идея о сверхмощном топливе вообще могла возникнуть, и почему вся Империя сейчас фактически работает на эдмундиуме, но... до сих странно, да. Лололошка запирает дверь на ключ (два замка, по три оборота в каждом) и засовывает тубус с чертежами в рюкзак, пока Радан поправляет ему фуражку. — Ага, — растерянно кивает он, рефлекторно понижая голос. — Возможно будет неплохо провести расследование на этот счёт или попробовать вернуться к экспериментам над этим позже. Без попытки захватить власть над всем миром или радиации. Кейт смеётся. — Думаю, звучит вполне как план. Они подходят к назначенному месту ровно в срок — Лололошка успевает по дороге выпрямить спину, достать из кармана новую черную маску, стряхнуть с парадной формы иллюзорные пылинки и намёки на складки (он не совсем уверен, из чего именно она сделана, но имперская одежда почти не мнётся, легко отстирывается, а ещё на ней почти кровь не видно) и натянуть на лицо очки, до этого бывшие по какой-то причине у Радана в кармане, а сам Радан — привести волосы в вид относительного порядка. Он снова начинает красить их — по-прежнему средствами на растительной основе, потому что в этом есть колорит, и по-прежнему в голубой, что в купе с отросшими рыжими и болотновато-зелёными прядями придаёт его голове неподражаемый вид, чему Радан оказывается каждый раз только рад. Смотря на него, Лололошка думает, что близнецы Кейт и Калеб являются единственными людьми в его окружении, которые никогда не подносили к своим волосам ничего красящего, и это, ну... вдохновляет не следовать их примеру? Потому что Тори, вообще-то, изначально не была блондинкой, Ванесса закрашивает седину, и никто её за это не осуждает, Лионель в целом седой (ладно, не говорите ему, что Лололошка это сказал), ярко-красный цвет у Шерон на волосах — точно не натуральный, у Хейли есть цветная прядка в честь Сияния, Эрнест не похож на человека, который верит в социальные рамки, Нахаш и Дэрри были наблюдателями, Кавински за пять лет знакомства с ним попробовал, наверное, штук двадцать восемь разных причёсок, а Райя красилась в синий буквально за четыреста лет до того, как Сияние начало существовать в принципе. Ну, правда, это была Райя Абер, а не Райя-Прайм, но это не имело никакого значения. Переиграла в переигрывание. Так что если Лололошка захочет покрасить волосы, чтобы быть похожим на кого-то из них, у неё не будет оправдания. Льярона салютирует им, выполняя воинское приветствие — у неё с руки на переносицу и до глаз переползают шрамы от ожогов, но Льярона улыбается уверенно и сияет, когда Лололошка отражает её жест и замечает обвязанную вокруг чужого запястья голубую ленту. — Комиссар Дейв, — почтительно кивает она. — Генерал-лейтенант Радан, генерал-майор Кейт. Рядовой Льярона R-340-MS, представляюсь по случаю назначения меня ответственной за ваше прибытие в Альт-Сити. Она выпаливает это на одном дыхании, чуть приподнимаясь на каблуках фирменных сапогов, и на секундочку недоуменно замирает. — Комиссар Дейв, а ничего, что я к вам на «комиссар», а не генерал-майор? — тут же уточняет Льярона, показывая, что если не ничего, то она готова сделать волевое усилие, исправиться и рассказать всем своим товарищам, что говорила с самим комиссаром Дейвом. — ...ничего, — качает головой он, спиной чувствуя, как Кейт и Радан играют в очередное что-то между «кто первый засмеётся, тот в следующий раз понесёт Тори фрукты в больницу» и «ну посмотри какой вырос». Льярона почти хлопает в ладоши и открывает дверь автомобиля. — Тогда прошу вас внутрь, — вежливо кивает она. — Не переживайте, я действительно ответственный водитель. За два часа доедем. Кейт с легким флёром ужаса думает, что до Альт-Сити, вообще-то, три часа и двадцать минут пути (а до Рехобоама — все четыре), но нормальных людей в Сияние не берут, и она совсем не возражает. Райя предоставляет им — Льяроне, если быть точнее, но никто из них до конца не уверен, что она работает водителем на полную ставку (а если и работает, то вряд ли именно на этом автомобиле) — достаточно вместительную машину. Не какую-то... слишком, хотя Кейт более чем уверена, что Райя может и провернёт что-то такое однажды, когда они будут более расслаблены и в меньшей степени начнут ждать подставы (или Кавински, потому что у него был оранжевый кабриолет в мастерской, и если они ни разу на нём не проедутся на какое-то пафосное мероприятие, то зачем оно тогда всё), поэтому она просто с нейтральной вежливостью улыбается Льяроне. Та кивает и, убедившись, что они достаточно удобно устроились и пристегнули ремни, молчаливо скрывается за водительским креслом, нажимая какую-то кнопку, активирующую стеклянную выдвижную перегородку. Перегородка тут же темнеет — по принципу электрохромного стекла или чего-то такого, — и Кейт ценит это... стремление создать для них более комфортную зону, даже если прекрасно осознаёт, что у неё не выйдет до конца расслабиться. Она переводит взгляд на вжавшегося в кресло Лололошку, который глядит на них с Раданом с явным намерением не открывать рот до момента, пока не осмотрит всю машину на предмет прослушки, жучков, камер видеонаблюдения и каких-нибудь прячущихся агентов (оба из них знают, что он не будет, потому что демонстрировать свою подозрительность вот так — не лучший способ для действий), и посылает ему слабую улыбку. Не то чтобы она не доверяет Райе. Или не то чтобы Радан и Лололошка не доверяют — последний, Кейт уверена, готов будет ради неё построить собственноручно ракету по чертежам и слетать до луны и обратно, — но от привычек и выученной настороженности не избавляются доверием к людям, даже таким близким, как Райя, как бы Кейт этого самой не хотелось, и она испытывает колющее чувство вины каждый раз, когда ловит себя на таких мыслях. Потому что даже она превращает для себя в рутину засыпать исключительно с ножом под подушкой, в подушке и ещё для верности с автоматом неподалёку, чтобы уж наверняка точно (это метафора, потому что ножей было четыре, да, сейчас она тоже шутит, всё в порядке, это способ бороться со стрессом), а теперь ей не нужно этого делать, но Кейт всё равно продолжает, хотя знает, что опасности больше не существует — не в том объёме, с которым не сможет справиться всего один обученный взвод Имперской армии, по крайней мере — и осознание иррациональности собственной тревоги делу не помогает. Где-то в середине гражданской она получает ранение в голову — во время обстрела её задевает осколком, и Кейт отделывается разодранным виском, вывихнутой рукой и сотрясением мозга, — и кто-то из культа Возродителя сбривает ей волосы машинкой почти подчистую, чтобы не занести инфекцию в рану в условиях практически полного отсутствия антисептиков и прочих медикаментов. Правильный, наверное, выбор, потому что Кейт тогда не находится в состоянии, чтобы возражать и обсуждать, насколько это уместно, а люди Шангрина не так уж и плохо разбираются в способах промывать раны. А неделю назад Кейт впервые за долгое время смотрит в зеркало и обнаруживает, что её волосы отросли почти до плеч. Тянется тогда как-то рефлекторно назад, чтобы в хвост их стянуть — жест из прошлого, ещё до краха привычных устоев и мыслей о свержении Войда, — но привычка носить по две резинки на запястьях успевает сама собой раствориться, и она просто пусто глядит на собственное отражение несколько секунд. В итоге Кейт всё равно находит резинку — она детская, бывшая раньше ярко-зелёной и выцветшая почти до серой невыразительности, с немного облезлым украшением в виде пластиковой ромашки, но это нормально; и Кейт сначала даже не понимает, откуда вообще помнит, как резинка выглядела в оригинале. А потом у неё в сознании вспыхивает картинка, где Лололошка (четырнадцатилетний? Наверное, Кейт не помнит точно, живёт он тогда в поселении уже или в воспитательном центре) протягивает ей свой первый, как она думает, выигрыш в Эмпориуме (какую-то мягкую игрушку, зарядку для коммуникатора, две жвачки и резинку, которую Ло натягивает на лапу игрушки на манер сказочного браслета), потому что: «О, привет, Кейт, вам скучно? Вот блин, не круто. Тогда помогите мне подержать эти штуки и станет вообще не скучно, честно-честно!». ...потом Лололошка отдаёт ей на временное хранение ещё больше игрушек, и Кейт скептически наблюдает за тем, как он тайком запускает внутрь игрового автомата подаренного ему на прошлый день рождения Калебом пет-ассистента. Тогда она окончательно убеждается в том, что склонность соблюдать общественные правила для Лололошки совершенно противоестественна. Лололошка отбивает ей пять и отдаёт половину честно награбленного в качестве платы за молчание, и Кейт шутит, что максимум, что она сможет сделать с такой резинкой — нацепить на Калеба во сне. Воспоминание кажется таким далёким, что Кейт почти не верит, что когда-то такое могло происходить. Она затягивает волосы, пытаясь подобрать ракурс получше — по виску у неё спускается длинный уродливый шрам, а отдельные пряди выпадают из хвостика, когда она резко дёргается — всё ещё слишком короткие — и это отчего-то вызывает в голове у Кейт такое отвращение, что ей почти хочется заплакать. Но ту самую «кого-то из культа Возродителя» зовут Хейли, и Хейли коротко целует её в щеку, беззаботно говоря, что Кейт с любой причёской — её самое величайшее сокровище. У Хейли вместо обеих предплечий протезы, и Кейт переплетает пальцы их рук, ощущая, Хейли бережно сжимает её в ответ. Она не чувствует тепла, но этого оказывается вполне достаточно. В общем, у Кейт есть ряд своих причин не быть сверхдружелюбно настроенной к людям (почти ко всем людям без исключения, потому что так работает психика человека, она изучала это), и она уверена, что у Калеба, Кавински или Радана тоже есть такие причины. И у Лололошки, хмуро думает Кейт, осторожно наблюдая, как он практически перестаёт бороться со сном, очевидно, тоже. Проблема тут не в этом. Она терпеливо ждёт ещё минут семь, прежде чем переглянуться с Раданом — он аккуратно укладывает голову Лололошки на собственное плечо, и тот что-то недовольно бормочет, но не просыпается (Кейт не знает, сказываются ли тут три ночи без сна, кошмары, которые никуда не исчезают, новое снотворное, рекомендуемое Кэлхуном, приёмы которого Лололошка всё равно пропускает в пользу какого-то не терпящего отлагательств дела или всё это сразу), и выдыхает, отвернувшись в сторону окна. Льярона оглядывается на них, чуть опуская стекло, и на языке жестов показывает, что будет в наушниках, на случай, если им что-нибудь понадобится, после чего вновь прячется за стенкой. Кейт думает над тем, чтобы позже выписать ей премию. — Вы с Шерон просматривали недавно личные дела граждан, верно? — уточняет шёпотом она пару секунд спустя, хотя совсем не сомневается. — Удалось выяснить что-нибудь по поводу него? Радан устало качает головой. — Нет, — шепчет он. — В смысле, Рехобоам определённо засёк имплант Дейва тут же, как он стал активен, потому что Кэлхун — я до сих пор сомневаюсь, стоит ли ему полностью верить, но пока мы упустим этот момент — сам сказал, что следил за ним и фрактальной версией личности Райи с самого начала — и это, на секундочку, звучит жутко; но для Имперской базы данных его словно не существовало до марта 2341. Точнее, — Радан замирает, потому что Лололошка шевелится, но это, похоже, просто плохой сон, — он есть в базе, но это похоже просто на обезличенные отписки. В смысле «родился в поселении при карьере, ходил в школу, родители-шахтёры погибли из-за оползня, распределили в воспитательный центр», ни одной записи в медкарте, кроме вживления чипа и проставлении всех обязательных прививок по возрасту. А у него даже нет этого... следа на плече от вакцинации от туберкулёза. Что? — он недовольно хмурится на немой вопрос Кейт. — Мы с Винсом его однажды в баню вытащили. Кроме того, я не верю, что ребёнок, пытающийся прокатиться на крыше автобуса, залезть на самый верх одной из высоток Альт-Сити, угнать мой гидроцикл, и всё это — в первый день нашей встречи, мог прожить до двенадцати и ни разу не обратиться в поликлинику. — Если бы он родился в поселении при карьере, то упал бы туда на третий день после выхода из дома, и мы бы никогда его не встретили, — невесело шутит Кейт, складывая руки на груди. — И там нет ничего существенного об амнезии, да? Радан кивает. — У него сорок две страницы в личном деле, и биография до переезда в столицу занимает буквально шесть строк из них. Шерон считала, — комментирует он в духе «это всё она, я в этой вашей магии чисел не при делах». — Я не особо удивлён, потому что Дейви рассказывал, что полицейские, которые выловили его в том лесу после потери памяти, были скорее озабочены сохранением собственной шкуры из-за того, что его биометрия не сходилась ни с кем в базе данных, а попытка просканировать чип нашего комиссара не работала. Мерзко так говорить, но хорошо, что этим ублюдкам пришла в голову идея как-то разобраться с проблемой и в итоге интегрировать пацана в систему, а не на месте пристрелить его. Лололошка сонно возится, очевидно, услышав собственное имя, и Кейт медленными движениями гладит его по спине до тех пор, пока его дыхание не выравнивается вновь. — Я просто думаю о том, что у нас в основном есть хотя бы какая-то ментальная база, — тихо говорит Кейт, опуская плечи. — Не лучшая, понятное дело, и нам предстоит ещё много времени, чтобы что-то с ней... окончательно сделать, но мы были взрослыми людьми, когда это всё началось, и мы отдавали себе отчёт в том, на что идём. А ему было не за что цепляться, кроме двух-трёх лет, которые он провёл в основном среди подпольщиков, и это оказалось разрушительно. — Это не так, — возражает Радан, и устало массирует переносицу под острым взглядом Кейт. — Не совсем так. Неправильно было изначально позволять ему ввязываться в это — не только ему, но и другим ребятам его возраста в принципе, вспомни Тори, — но мы позволили, и это имело последствия, и поэтому ещё более неправильно сейчас будет обесценивать это в «ты был слишком молод, и мы не должны были допускать твоего участия». В смысле, это правда, но они все устроены так, что воспримут это либо как то, что их обвиняют в том, что они не родились на пару лет раньше, либо как то, что ими просто воспользовались для достижения быстрой победы, либо всё это одновременно. Классика. Кейт открывает рот, чтобы не согласиться, но замолкает на несколько секунд. — Я не думала об этом с этой точки зрения, — признаёт она. — Если честно, я вообще не очень много об этом думала. — Поэтому ты младший ребёнок в семье, — криво улыбается Радан. — Прости. Это должна была быть шутка о глупых стереотипах, но я подумал о Майке и отце, и вышло что-то вот совсем не весело. В знак молчаливой поддержки Кейт кладёт руку на его ладонь. — Хочешь, я расскажу тебе забавную историю о Калебе, чтобы стало чуть-чуть получше? Радан почти смеётся. — Нет, спасибо. Боюсь, в таком случае я не удержусь, повторю её тогда, когда он в очередной раз запрётся в мастерской, он услышит, и меня будет ждать мгновенная кара. Почти смерть. Что же, звучит как абсолютно логичный и единственно верный на Земле концепт. — Тогда... давай попробуем съездить в то поселение, которое указано его в биографии, как место рождения и поищем невролога, который настраивал его имплант? Ну, после того, как закончим дела с налаживанием дипломатических связей, — с сомнением выдыхает Кейт. — Мне очень не нравится идея ставить Дейва на второй план, но он в безопасности сейчас, и мы просматриваем за ним, а ещё у нас правда есть работа. Всегда есть время на это. Кейт не говорит, что он уже не так активно пытается раскопать собственное прошлое последний, наверное год — скорее всего, просто потому что у них правда в приоритете другие дела, и Лололошке не хочется утруждать их ещё больше и быть навязчивым (хотя он определённо — нет, и Кейт не хочет даже предполагать, откуда он взял эту точку зрения о себе). Но она знает, как Лололошка мечтал об этом, когда был младше, и у них буквально есть все ресурсы — кроме одной крошечный зацепки, но это вопрос времени, правда, — и Радану не нужны слова, чтобы это понимать. Его механические пальцы такие же холодные, как протез Хейли. — Мы справимся, — хрипло говорит Радан. — Справимся, — без тени сомнения кивает Кейт. — Вместе.