О рассветах и звёздах

17 ноября, 2343.

— Вы слышали, что руководство хочет выделить имперцам дополнительные бюджетные места? — И правда, — тянет другой голос на пару тонов выше. — Блин, я совсем не понимаю, о чём эти люди вообще думают. Дилан чуть поворачивается на звук, тут же убавляя громкость на пару делений и сдвигая правый наушник несколько вбок (он находит недавно классное аниме, и, возможно, опенинг не так уж и плох), стараясь, чтобы это выглядело так, словно он всё ещё смотрит в ноутбук. Ему не очень нравится оставаться в университетских коворкингах несмотря на то, что два года назад — как раз тогда, когда Дилан только поступил — их хорошо оборудовали. Тут шумно и слишком ярко: студенты вечно сбиваются в группки для обсуждения каких-то совместных проектов, первокурсники репетируют выступление для дебюта (или для ещё какого-то мероприятия, он не вникает), а ребята с творческих направлений используют это место как площадку для размещения бесконечности ватманов и макетов, пока уборщики слишком заняты, чтобы запрещать им. И Дилан не оставался бы, если бы препод по компьютерной графике — почему у него вообще есть этот предмет в курсе программы, Дилан буквально больше веб-разработчик, чем какой-то дизайнер — не задал бы уже вторую за семестр лабораторную и не потребовал бы сдать её прямо сегодня. Не файлом по электронке, а на флешке (лично в руки и всё такое, профессор Шарк был в подобных вопросах отвратительно старомодным) и обязательно до конца учебного дня — пары в Лаки Чармс порой могли быть до половины восьмого, и это давало Дилану время до семи. И, в теории, могло означать, что он мог съездить в общежитие, постараться закончить лабораторную в своей комнате и вернуться обратно с надеждой, что профессор до сих пор где-то в вузе, и что у него получится найти достаточно свободный автобус, чтобы добраться в час-пик обратно до кампуса — потому что слово «загородное» перед «общежитие» автоматически означало, что ему потребуется потратить от сорока пяти минут до полутора часов исключительно на дорогу (в одну сторону) в зависимости от наличия пробок. Поскольку с четвёртой пары Дилан вышел только в шестнадцать с лишним (сегодня в расписании стояли исключительно семинары, и пропускать их было слишком губительно для неотвратимо приближающейся зачётной недели), он справедливо решил, что у него не так уж и много времени, чтобы рассчитывать на подобный шанс. Лучше было просто сделать эту дурацкую электронную модель, сдать её и не париться потом над отработками. Надёжный план. Ага. Думая об этом, он аккуратно сворачивает программу — закончить всё за пятьдесят две минуты это в его духе — и придвигается ближе к стене, открывая себе лучший обзор на компанию сидящих за соседним местом студентов. Их пятеро — две девушки и три парня — и Дилану в целом не кажется, что он пересекался с кем-то из них раньше на фудкорте, парах или в столовой. Другой факультет, предполагает он, отказавшись от попытки прикинуть их возраст (на глаз — что-то между первым курсом и третьим). Вероятнее, несколько других факультетов — потому что на одной из девушек лабораторный халат, и Дилан склонен думать, что она учится или на молекулярной биологии или на биотехнологии, а остальные ничего такого не носят. В любом случае, у него не так уж и много пространства для размышлений, и поэтому он предпочитает остановиться на этом, старательно делая вид, что совсем ни за кем не наблюдает. Совершенно нет. С чего вы вообще решили, что сбор слухов это то, что Дилану было бы интересно делать? — Я просто не знаю, — потерянно продолжает та самая девушка, поправив чёлку и сложив на груди руки. — В смысле... я готова принять спортивные стипендии, ладно, или стипендии для нуждающихся, они бывают уместными, потому что порой все оказываются в трудных жизненных ситуациях. А ещё у Лаки Чармс есть программа ассистентства, которая позволяет магистрантам и докторантам работать при университете и получать за это скидку на обучение, это тоже в каком-то смысле относится к делу, — она замолкает, чтобы проверить уведомление в телефоне. — Но никто не рисует деньги, а финансирование не резиновое. Если они хотят выделить в бюджете места для имперцев, им придётся что-то урезать, учитывая, что количество стипендиатов с каждым годом в целом сокращается. Я не понимаю, почему все ждут, что мы воспримем это хорошо. — В этом и суть, — раздражённо шепчет её подруга (кто? Дилан видит их обеих первый раз в жизни, и он не особенно в курсе, что у них там в области межличностных отношений). — Типо да, их жалко и всё такое, имперцы такие несчастные-бедные, я почти плачу, — она отставляет в сторону кружку с кофе. — Но я отлично училась в школе, у меня была куча академических достижений, и этого всё равно не хватило, потому что всё равно нашёлся кто-то умнее несмотря на все мои знания и медали, но в итоге? Универ собирается отдавать наши бюджетные места беженцам, от которых буквально не требуется ничего кроме отъезда из страны, и которые с большой вероятностью вылетят сразу после первой сессии. После этого они говорят о справедливости? Дилан шумно выдыхает и почти до крови закусывает внутреннюю сторону щеки. — Да было бы о чём париться, Луз, — с долей снисходительности отмахивается от неё один из парней, делая какой-то неопределённый жест рукой. — Не могут они и правда подтвердить это, просто очередной репутационный ход и всё. Да и кроме того, ты думаешь, этим имперцам правда будет до того, чтобы отслеживать каждую новость о том, что очередной университет собирается или не собирается сделать? Там никто из них и иллийский-то не знает, как по твоему мнению они должны будут экзамены писать? — Вы все злые, — смеётся кто-то ещё. — Надеюсь, так и будет, не хочу учиться в одной аудитории с кем-то, кто ещё год назад потенциально мог держать в руках оружие, — Дилан видит, как он подмигивает одной из девушек и складывает ноутбук в рюкзак. — Нэнси, ты ведь закончила конспект по химии? Пойдём может в пиццерию уже тогда? — Звучит как план, — Луз потягивается и легко тыкает локтём своего соседа. — Столовая всё равно не работает уже, а в буфете цены такие бешеные, что дешевле правда будет сходить за пиццей. Или за тако... — она мечтательно зевает и устало трёт глаза. Дилан смотрит, как Нэнси стягивает с себя халат, оставаясь в чёрном свитере и широких джинсах (зачем ему запоминать их имена вообще? фу) и торопливо запихивает его в большую сумку. Они кажутся такими отвратительно-нормальными, словно всего этого мерзкого диалога пару минут назад и в помине не было. — Мы можем сходить и за тако тоже, — заключает парень позади них, когда компания уже успевает подняться с места, и берёт чужую сумку так, словно она ничего не весит. — Ник платит. — Когда мы договорились об этом, я не знал, что мы пойдём в два места! — с возмущением восклицает тот, и его хохот растворяется в шуме коридора, когда он несильно толкает своего товарища плечом. Дилан раздражённо глядит на экран почти разрядившегося ноутбука и зарывается руками в волосы. Ему гораздо легче было бы относится к этим людям предвзято — как они, шепчет тёмный голос в его голове, и заслуживали — если бы они не были друг с другом такими тошнотворно милыми. Конечно, попытка обратиться к чёрно-белой морали не работает. — Потому что хороших или плохих людей не существует, — комментирует Дженна, показавшаяся в дверях коворкинга. — Ты последнюю фразу вслух сказал. Они почти не пересекаются, но у Дилана выходит узнать её голос даже тогда, когда он всё ещё не смотрит на неё. — В смысле, все люди по определению мудаки? — В смысле, — устало хмурится Дженна, очевидно намеренно пародируя его, — любой человек может сделать ошибку или сказать что-нибудь... неправильное, но это не делает его автоматически плохим. Это чрезмерно наивная трактовка. Дилан не думает, что ему хочется тратить своё время, просто чтобы попытаться её оспорить. — Ты подслушивала, — резюмирует он, скидывая готовую электронную модель на флешку и закрывая ноутбук, чтобы позже убрать его в рюкзак. — Мне не казалось, что это вписывается в твою систему ценностей. — Ты первый начал подслушивать, — парирует Дженна, отодвигая стул. А, вот как это теперь работает? Она аккуратно опускается рядом и поправляет очки, очевидно, не собираясь так просто уходить, и Дилан внимательно окидывает её взглядом, коротко оглянувшись на висящие на стене электронные часы. Без двадцати шесть. Ладно, время есть. — Чего ты хочешь? — прямо говорит Дилан, убирая флешку в карман джинс. Дженна выглядит так, словно у неё есть несколько комментариев насчёт его тактичности, но благоразумно не произносит ни один из них. — Ты оказываешься поблизости каждый раз, когда кто-то в универе говорит что-нибудь об Империи, — загибает палец (Дилан предполагает — для зрительности) она. — Ты достаточно хорошо осведомлён о ней для человека, который усиленно делает вид, что ему «абсолютно всё равно на то, что там творится». А ещё недавно волонтёрский центр получил анонимное пожертвование, сумма V в котором совпала с той, которую, по словам Карла, тебе заплатили за создание двух или трёх сайтов пару дней назад. Я предпочитаю не вмешиваться в частную жизнь людей и оставаться... этичной в этом плане, но я не могу не отрицать, что мне немного любопытно. — И что с того? — хмурится Дилан. Дженна неопределённо пожимает плечами. — Ничего, — легко произносит она. — Это очень специфичная тема, всё в порядке, если мы просто оставим её так. Просто я подумала, что ты мог бы хотеть, ну... всё это с кем-то обсудить? Оу. Так она пытается быть милой с ним. Сама мысль об этом заставляет Дилана испытать какой-то странный дискомфорт. Он не понимает, почему. — Что ты думаешь об этих слухах? — через несколько мгновений спрашивает он, отвернувшись от Дженны и наконец складывая ноутбук в рюкзак. Она молчит, и это даёт Дилану возможность выдохнуть. Он не знает, что именно заставляет его искать в этом вопросе стороннюю точку зрения — или мнение, подтверждающее его позицию ещё больше, Дилан пока сам не уверен, чего больше хочет. Это просто странно — сидеть вот так, с Дженной из всех людей, когда студенты вокруг расходятся, у него горит дедлайн по проекту, и ничего из этого просто не кажется важным — потому что Дилан думает о катастрофе на другом конце света, а не домашке и недописанных конспектах на завтра. Это не ощущается неправильным. — Я люблю наш университет, — твёрдо произносит Дженна пару секунд спустя и с сомнением поджимает губы. — Но это правда может быть политический ход. — В плане... — она замирает и вертит в пальцах ручку. — Я не очень много знаю об имперской системе образования, но она отличается от иллийской или общемировой в принципе очень сильно. И я не уверена, как это регламентируется в случае, например, медицинских работников, но в основном в Империи было просто... семь классов школы? Или курсов. Не знаю, — Дженна пожимает плечами. — А Лаки Чармс это элитный университет. Сюда по определению сложно поступить. Дилан неосознанно кивает, складывая руки на груди. Это логичная формулировка. Он не думает, что в мире существует что-то, способное сейчас эти слова оспорить. — Плюс, — неуверенно тянет Дженна, выглядя немного задумчивой, — в связи с тем, что активные боевые действия прекратились, пограничные службы Империи выполняют работу более чётко, а новое правительство вроде как пока не особо намерено открывать границы. Даже если кто-то захочет поступить сюда, сможет иметь достаточный уровень знаний и по какому-то странному совпадению будет относительно хорошо владеть иллийским, далеко не факт, что ему банально разрешат уехать. Или въехать, — продолжает она, выглядя крайне неудовлетворённой. — Потому что, ну, визовый режим, знаешь? А имперцам — даже тем, кто сейчас официально беженцы — их не дают почти нигде, даже рабочие или студенческие, потому что в большинстве случаев думают, что это просто способ попасть в страну для переезда, а не учёбы или работы, и никого нельзя в полной мере винить за такое, но это, — Дженна прикусывает губу, — очень несправедливо. Я вот так скажу. О как. — Я думаю, Империя может воспринять это возможность для собственного манёвра, — рассуждает Дилан вслух, оценивая её реакцию. — Натаскать группу людей нужного возраста — у них ведь есть как минимум один человек в правительстве, знающий английский на достаточном уровне, и какие-то контакты с внешним миром до революции у имперцев всё равно были, а это значит, что всё не так просто — и отправить их получать образование за границу ради обмена опытом, получения знаний и возможности сменить обстановку. С официальной точки зрения, по крайней мере. — Ловишь мысль, — остро улыбается Дженна. — Ага, такое тоже возможно, но я не сильно хочу погружаться в это. Так или иначе, все слухи вокруг иностранных студентов из Империи на данный момент остаются просто слухами, и у нас нет гарантий, что административный отдел Лаки Чармс действительно планирует подобное предпринимать. Как минимум, уже точно не в этом учебном году. Не хватит времени. Хм. Дженна буквально преобразует в слова и структурирует всё, о чем Дилан в последние дни думает. Возможно, она не такая уж и глупая. — Я думал, что ты учишься где-то на кафедре экологии и гладишь там, не знаю, в свободное время всех бездомных собак в городе, — рассеянно комментирует он, глядя на неё с выражением, почти выглядящим как форма уважения. Потому что, ну, вы видели Дженну? Какое ещё первое впечатление она может на людей производить? — Я учусь на рекламиста, Дилан, — щурится она. — Я понимаю, что твоя будущая специальноть буквально предполагает это, но тебе стоит хотя бы иногда отрываться от компьютера. Дилан хмыкает. — Будешь раздавать листовки после универа? — Рекламщики раздают листовки, — фыркает Дженна и почти самодовольно поправляет сползшие очки. — Все пиар-ходы, которыми Лаки Чармс занимается сейчас, это буквально то, чему нас обучают на занятиях. Ладно, Дилан готов признать, что это вообще не то, чего он ожидал. — И бродячие собаки, чтобы ты знал, это реальная проблема Хэнфорта! — дуется Дженна и тут же замирает, слово её чем-то осенило. — Но ты же с материка, а не с острова, и из общежития почти не вылезаешь, так что я не удивлена, что ты не в курсе. И что это за пассивная агрессия пошла? Кто из них пытается заработать репутацию главного токсика университета, а? — DevMagician, — неожиданно сам для себя произносит он и раздражённо щурится, когда Дженна коротко моргает. — Мой тег в Пейджере — DevMagician. Не обещаю, что буду помечать сообщения иконкой «прочитано», но общение там мне нравится гораздо больше личных встреч. Дженна в ответ светится. *** 25 октября 2343 Лололошка приоткрывает глаза, выныривая из воспоминания — потолок его спальни, а не допросной камеры, точно (а выглядит, блин, похоже) — и медленно моргает, делая шаг вглубь комнаты, чтобы попытаться сориентироваться в ситуации и найти взглядом торопливо снующую вокруг Тори. У неё под глазами лёгкие тени — не спала, наверное, ближайшие сутки, — и пятно тёмное от кофе на рукаве формы (она щурится и шепчет заговорщически «не заметят», и Лололошка, с одной стороны, прикидывает мысленно уже осуждающе выглядящего Нахаша, а, с другой, он ведь и сам не сразу заметил, может и пофиг?). Вслушиваясь в слабый гул фильтров, он почти машинально тянется к ней, чтобы тут же одернуть себя и указать взглядом на лежащие на одной из тумбочек салфетки. Тори закатывает глаза и улыбается. Её вещи валяются по комнате как попало — спутанный провод от зарядки коммуникатора смешивается с проводами от ноута и настольной лампы, планшет лежит на одном из запертых контейнеров с хладагентом (в моменте он гаснет и через секунду включается снова, когда приходит уведомление) — его черта, сто процентов, когда они познакомились, Тори Лололошке только так выговаривала за педантичность; и думая об этом, он заинтересовано оглядывается в сторону, замечая в непрочитанных сообщениях имя Ильстебана. Он — да — знает о личном пространстве, но что-то подсказывает ему, что Тори не то чтобы станет возражать. — Я делегировала часть задач Эрнесту и в итоге осталась на сегодня свободна, поэтому ребята из лабораторного отдела, — Тори выдвигает один из ящиков в попытке найти что, флешку? — попросили меня им, — она привстаёт на носках, стараясь разглядеть что-то на верхних полках, — с чем-то им помочь. Коротко выдохнув, Лололошка шагает ей за спину, молчаливо присоединяясь к поискам. — Но если я ещё раз опоздаю, Ильстебан объявит меня врагом народа, — Тори драматично вздыхает. — И науки тоже. На эксперименты пустит. Ло вытаскивает из шкафа большой пакет кабельных хомутов и кусок отполированного охлаждающего трубопровода — о Свет, тут действительно пора бы убраться, серьёзно, — и отодвигает в сторону рулоны теплоусадки и маркировочных лент, открывая для Тори пространство, заполненное контейнерами со всякой — он не знает даже, как описать это иначе — всячиной. С неё сталось бы положить флешку куда-нибудь сюда. — Твоя жертва не останется безызвестной, — коротко сообщает он, делая несколько шагов вбок, чтобы осмотреть соседние полки (небольшая аптечка, пожелтевшая фотография, набор отвёрток, динамометрические ключи — ничего полезного, в общем, тут и правда давно пора сделать уборку). Тори щурится и вертит оптоволоконный коннектор в пальцах. — Да, умру с пользой, — её лицо Лололошка не видит, но ему кажется отчего-то, что там выражение снова из разряда «я сейчас, знаешь ли, абсолютно серьёзна», — о, нашла, спасибо, Ло! Она ближе подходит, приобнимая его ненадолго — они больше не одного роста, давно уже нет, и Лололошке приходиться наклоняться чуть, но он, честно говоря, и не против, — и он отвечает ей коротким движением, позволяя этому быстрому ощущению задержаться на лишнюю секунду. Волосы Тори снова короткие — не короче, чем у него, но что-то вроде того — и их кончики касаются его шарфа, когда она делает несколько шагов назад. — Проводить тебя? — уточняет Лололошка, стоит Тори отвернуться и продолжить торопливо складывать в рюкзак вещи (он должен быть бездонным по классике жанра, потому что иначе Ло не понимает, как оно туда всё влезает). Он привычно поднимает её сумку вместо неё, и Тори делает неопределённый жест рукой. — Не, не стоит, я вроде как... помню? — она сматывает зарядку в клубок, — дорогу, нормально. Если что, у Рехобоама спрошу. Да и тебе совсем в другую сторону же, нет? Иди спокойно к Райе и не парься. Она вдруг хихикает и вскидывает руку в шуточно салюте: — Было честью работать с вами, товарищ комиссар. Лололошка невыразительно качает головой. — Не взорвите ничего, лейтенант. — Никаких гарантий, сэр, — она одними губами улыбается и моргает, положив что-то — Лололошка не вглядывается — в карман. — Но ты, кстати, это, сходил бы всё-таки как-нибудь к Ванессе и Лионелю? Они рады были бы тебя увидеть. Они останавливаются у гермодвери — та подрагивает едва-едва от работающих приводов и гула Рехобоама — и металлическая панель в кривом блеске отражает их силуэты, когда Лололошка к сенсорному экрану тянется, вернув перед этим рюкзак окончательно Тори. Ткань шуршит в её руках, когда она натягивает потёртые лямки на плечи и устало растирает пальцами лицо. Это звучит как то, что тоже стоило бы сделать как-нибудь. — Схожу, — кивает Лололошка односложно. — Тогда… — он морщит лоб, пытаясь правильно выстроить в голове расписание, смешавшееся почти в серое пятно. — До следующего вторника? С характерным шумом комплекс распахивает двери перед ним. — До четверга, — методично поправляет Тори. — Тяжести взрослой жизни: мы, блин, работаем вместе и не можем почти встретиться. Меньше года назад они могли бы счесть даже это роскошью, но Лололошка коротко кивает и благоразумно ничего не говорит. — Прости, я побегу, — Тори оглядывается на коммуникатор коротко и виновато разводит руками (одна из лямок её рюкзака перекручивается, и она несколько раз двигает плечом, пытаясь вернуть ей прежнее положение). — Если я опоздаю ещё раз, ребята меня действительно убьют. — Передавай привет, — Лололошка машет ей на прощение. — Мне стоит зайти в лабораторию, если я в ближайшие пару часов освобожусь? Разобравшаяся с сумкой Тори энергично машет ему в ответ. — Я уточню у Ильстебана и напишу тебе, — заключает она спустя секунду раздумий, уже успев отбежать на пару шагов. — Или он сам тебе напишет, разберёмся, короче. Пока? Свет от монитора мигает в полутьме — и Ло на секунду просто смотрит на собственное отражение в экране, останавливаясь, чтобы заблокировать двери (не то чтобы в этом есть какая-то действительная необходимость, но это привычка, ладно?). Когда он вновь поднимает голову, единственным намёком на существование Тори становится отдаляющийся неровный звук шагов. Коридор на этом этаже бункера тянется узкой темной тропой — у Лололошки ассоциация с шахтой возникает отчего-то даже, хотя он не уверен, что бывал ранее в чем-то подобном (может, до потери памяти? в какой-нибудь другой жизни?) — и он торопливо перешагивает через ступеньку перед аварийным выходом, попадая в технический сектор. Он не совсем уверен, что именно в его голове прокладывает эту странную корреляцию — в бункере, в конце концов, нет сейчас толком ни строительного мусора, ни грязи, ни пыли, ни уж тем более рудников и усталых шахтёров. Ровоам и до войны, и даже во время неё проводил всегда — руками Кима и его коллег — тщательное техобслуживание большинства комнат, а уж когда после подписания мирного договора это место стало основным штабом временного правительства, они его и вовсе радиально переоборудовали (заменив значительную часть устаревшей техники и починив почти всё, что грозило в относительно-ближайшее время сломаться). Возможно, думает Лололошка, прислушиваясь к шуму Рехобоама, всё тут не вышло из строя за столько десятилетий лет работы исключительно благодаря стараниям доктора Кэлхуна, Киму и регулярной эксплуатации. Потому что, ну, он не был экспертом — не в области строительства подземных комплексов, предназначенных для техобслуживания многотонных суперкомпьютеров — но его знаний хватало, чтобы понимать, что четыреста лет это срок... кошмарный, мягко говоря, для такого проекта (потому что, типа, коррозия? Углубившись в тему чуть глубже, Лололошка начинает осознавать, что при разработке этого здания нужно было учесть расположение грунтовых вод и фактор поднятия уровня моря, сейсмические изменения и Свет знает что ещё, у него и на этом этапе мозг умирает, куда дальше?) Наткнувшись в один из разов на технические планы бункера, отчеты о многослойной гидроизоляции, высотной планировке входов, плотинных заграждениях и сейсмическом демпфировании, он перестаёт понимать, были ли учёные из HTI гениями или они просто тогда коллективно сошли с ума. Наверное, последний вариант многое бы объяснял. Лифт гудит, стоит только Лололошке показаться на этажной площадке — у него в мыслях появляется почему-то «встречает», когда сканирующая панель мягко пульсирует голубым цветом — и Лололошка Рехобоаму машинально кивает, склонив голову в адрес камеры видеонаблюдения и прислоняясь ненадолго плечом прямо к стенке. Камера несколько раз двигается вверх-вниз, будто тоже активно пытается кивнуть в ответ. Ну привет. Что-то есть... успокаивающее, наверное, в этом — Лололошка позволяет себе даже глаза закрыть на секунду, вцепившись пальцами в поручень (руки дрожат чуть-чуть, но это так проявляются просто переутомление и усталость, вот честно) — и он стоит какое-то время прям так, мерно покачиваясь и вслушиваясь в звук лебёдки и тросов. Он знает — на металлической поверхности стен тут, под плакатами и наклейками (сейчас — с фотографиями армии освободительной или с изображениями природы, раньше — с пробниками имперских листовок, одну или две из них Лололошка сам снимал на пару с Нахашем) есть царапины. Лололошка не хочет знать, почему они появились там. Где-то в коридоре громко щёлкает реле — они не успевают ещё заменить часть повреждённых панелей на нижних этажах, и старые кабели тут иногда пахнут гарью. Лололошка не оборачивается даже: по звуку он может определить вполне, опасно это или пока нет. Конференц-зал встречает его шумом. Лололошка оглядывает его сразу весь — интуитивно почти, не задумываясь, — и старается как-то рефлекторно охватить глазами сразу как можно больше деталей (не тех, которые лежат слева в ящиках рядом со шкафом, те пора уже давно на склад передвинуть, вот честно). И подключенный голографический проектор — доктор Кэлхун, значит, где-то здесь, ну а как же, — и стены, покрытые едва заметной сетью трещинок в краске, и лежащие прямо посреди стола блокноты с той самой папкой, и несколько планшетов, термос, кружку и вскрытый пакет с сахаром, от которого где-то половина осталась (почему пакет вообще, можно было же, ну, коробку купить?); и степлер, который он стащил у государственного секретаря Дастопии, отличная поездка была, Винс в самолёте потом хохотал — успешная; и- Он не может, наверное, дать себе полный отчёт о причинах, заставляющих раз за разом поступать так — способ, Хейли улыбается по-особенному, контроля — и Лололошка над её словами задумывается однажды (ну честно!). Возможно, он в некоторой степени себя увереннее чувствует, когда ведёт себя таким образом, даже если не вкладывает в собственные действия значительный смысл. Это просто... привычка — нашедшая отражение вот в такой вот манере после того, как внешний модуль П.Е.Р.С.И.К.-а перестал кружить рядом и анализировать за него местность (и он не винил никого, правда, пора уже было самому всему научиться), и, поймав себя на мыслях об этом, Лололошка против воли замирает, когда, наконец, находит глазами Райю. Ну, не прям «наконец» — скорее, только изначально убедившись в её присутствии, Лололошка может ослабить бдительность в некоторый степени и позволить взгляду по комнате бесцельно блуждать (и обнаружить, например, Калеба, сидящего у стены, типа, что за фигня, а он-то откуда здесь?), и, отмахнувшись от этого, он делает пару шагов внутрь конференц-зала, когда гермодвери смыкаются за его спиной Райя оглядывается на него почти сразу — она полуобернувшись сидит, почти боком, привычно ногу на ногу перекинув — Лололошка тоже так сидеть любит, и он откровенно не знает, кто именно из них в итоге стащил эту черту у другого. Расслабленно сидит, если бы он описывал — можно сказать, в позе человека, который всё контролирует, но не старается показывать этого (понабрался, блин, от Тори и Вольдемара эпитетов! или это метафора?), и Лололошка смотрит коротко, как она заводит за ухо прядь волос. Но он считывает — почти сразу, резче, чем обычно будто ждала последние полчаса любого шороха в коридоре, и когда Лололошка думает об этом, что-то в его животе холодно переворачивается. — Утречка, — докладывает он (утром же считается традиционно время между тремя и четырьмя часами, да? не ночью же) и подбирается на пару шагов ближе. — Вы реально чисто чай пьете? Могли бы написать мне, я бы с кухни печенье притащил. Мгновение он наблюдает, как какая-то неясная эмоция мелькает на привычно бесстрастным лице Калеба. — Есть вафли, можешь взять в шкафу, — методично отзывается Райя. — Привет. Она мягко улыбается, и в груди у Лололошки медленно расползается тепло. — Доброе утро, — машет Калеб, не поднимая головы. Под искусственным светом голубая лента бликует в его волосах, когда Лололошка машет ему в ответ. Он наклоняется — Сильвестр сворачивается у Калеба под стулом, а затем, почувствовав, видимо, что-то, громко мяукает, стоит только Лололошке подойти ближе, — и Ло хмыкает, когда тот потягивается и всем своим видом демонстирует, что ему не очень-то его внимание и нужно было, спасибо (и шипит очень смешно потом, когда Лололошка правила игры принимает, отворачиваясь, мол, «ну не хочешь, ну и не надо»). — Позорник, — резюмирует он, переключаясь на воркующий тон (ну а как ещё называть это животное?). — И тебе утра хорошего. Калеб — он перечитывает на планшете что, документы? — смотрит на него с выражением, будто полчаса назад не делал тоже самое. Лололошка позволяет коту забраться на свои плечи — как же без уничтожения его шарфа, точно — и краем сознания думает, что этот исход будет довольно забавным: не такое, по крайней мере, представляется, когда говоришь об одежде, пережившей (в штопанном-перештопанном виде, но все же!) почти три года войны и ещё несколько лет перед этим — и, игнорируя мелькающий перед глазами хвост, проходит окончательно уже вглубь комнаты. Калеб отлипает от стены — в незанятой руке у него кружка, и он пальцами барабанит по ободу (тоже привычка, Калеб признается однажды — от Войда пошла); и сдвигает со стола часть бумаг, освобождая для Лололошки место. — Вы похитили моего кота? — Твой кот сюда влез так, будто все тут ему обязаны, — отзывается Калеб. Серая шерсть на ткани формы выдает его больше любых слов. — Ну так правильно, весь в меня, — Лололошка приобнимает Райю (её руки по-прежнему тёплые, и он жмётся лишнюю секунду к этому особенному объятию), мгновением позже протягивая Калебу ладонь. У Калеба длинные тонкие пальцы, покрытые едва заметным скоплением шрамов — Лололошка попробовать угадать может, где от тренировок с мечом, где от осколочной, где от молотка или дрели, — но хватка крепкая. Он не удивится, если это Калеб тоже взял от Войда. — Но, вообще, я ожидал увидеть здесь только Райю, а не тебя, — признаёт Лололошка, вытаскивая из шкафа третью кружку (ага, с выцветшим логотипом Империи, но он тут не выбирает). — Что не так? Присутствие тут Калеба... Ну, не странно, особенно учитывая, что он занимает сейчас единолично роль министра обороны и безопасности, но это выставляет ситуацию с Иллией (с Иллией же? В сообщении от Райи было написано, что она хотела бы обсудить ряд касающихся её и некоторых других стран вопросов) ещё в более сомнительном свете — и это уже выглядит отчасти тревожным звоночком. Лололошка просто надеется молчаливо, что это не очередная проблема из серии «вы не подозревали о моем существовании и поэтому теперь всё ваше списание на ближайшие три месяца будет уничтожено». Хм. — Смотря что, — Райя выдыхает, — ты подразумеваешь под «не так». Она наливает себе — не впервые за ближайший час, судя по всему — чай, и Лололошка следит за её движениями непроизвольно, когда пар закручивается едва заметной дымкой. Поймав его взгляд, Райя с дружелюбной снисходительностью улыбается. — Один ожог мне не навредит. — Два — да. Фыркнув, Райя подталкивает к нему термос (вершина гениальных решений, никакого больше деления на всех одного пакетика для заварки), и Лололошка возится с крышкой, ожидая, пока кто-нибудь другой заговорит. — Я вызвала Калеба по иному вопросу, но в процессе его обсуждения мы сочли, что его присутствие во время нашего с тобой диалога тоже будет уместным, — поясняет она, — конечно, лишь в том случае, если ты не возражаешь. Лололошка коротко пожимает плечами. — Нет, — признаёт он, размешивая сахар. — Не возражаю, в смысле. Он делает себе мысленную пометку на этот счёт (по другому вопросу — это какому?), и стучит, неосознанно повторяя за Калебом, по ободу кружки. Не нужно быть слишком умным, чтобы понимать, что речь идёт о чем-то, связанном с какими-то дипломатическими делами, и это интересно, правда, но за прошедший месяц успело произойти столько всего, что ещё чуть-чуть, и Лололошка в событиях начал бы путаться (ну, нет, потому что тогда он продемонстрировал бы совершенную некомпетентность, а это не то, что он мог бы позволить, но нечто близкое явно). Он даёт себе отчёт в том, что стоит обговорить это позже — возможно, с Райей или Калебом лично — и движется на стуле, почти опираясь на него спиной. Лололошка доверяет своим друзьям. Подобные вещи это просто не вопрос доверия. — Но в сообщении ты толком ничего не объяснила, — Ло кивает своим словам в тон, и если Калеб и Райя его мыслительный процесс замечают, то ни говорят об этом ни слова. — Что именно вы хотели обсудить? — М-м-м, — тянет Райя, отставляя в сторону кружку, — отчасти предмет сегодняшнего разговора и на предыдущих собраниях поднимался, так что ты, скорее всего, о некоторых нюансах уже сейчас знаешь, — Лололошка брови приподнимает, мол, я? я-то? — Но на всякий случай я повторюсь, чтобы информация была более полной. Она берёт руки стилус и открывает очередную голограмму. — Как ты можешь знать из новостей, Иллия собирается официально открывать кратковременные образовательные программы, доступ к которым будут иметь студенты из Империи и ряда других стран, находящихся... — Райя осекается на мгновение, — в схожем юридическом положении. Лололошка думает против воли почти в ту же секунду о Селестии. Он даже его не знает. — Ты допускаешь, что я проверяю такие новости? Мёртвое лицо Альвара всё равно встаёт перед его глазами. — Разве ты не мониторишь любую информацию, которая как-либо касается Империи? — Не университеты, — парирует Ло и тут же осекается, вспоминая взлом дата-центра Род-Айлендского. — Ладно, университеты тоже, но не с концепции поступления. Прости, отвлеклись от темы. О чем ты говорила? Запрыгнувший на стол Сильвестр сбивает с планшета стилус, и Калеб машинально наклоняется, чтобы поднять его. — В общем, — Райя кивает благодарно и этот самый стилус в пальцах вертит, — первый тестовый запуск одной из этих программ теоретически может быть назначен уже на следующий учебный год. Более того, на днях с нашей стороной даже связались для согласования требований, визового режима, учебных квот и прочих, — она делает неопределённый жест рукой, — различных нюансов. Пока всё идет к тому, что осенью 2344 года несколько наших человек сможет отправиться на один семестр в центральный район Иллии. Проекция карты автоматически загорается за её спиной. — Осенью? — уточняет Лололошка. — Учебный год имеет там другой график, — поясняет Калеб, и вау, это первый раз, когда он включается именно в рабочий диалог, прогресс. — Начинается осенью, кончается в конце весны. Тебя из всего перечисленного только осень смутила, да? Лололошка трёт пальцами виски. — Нет, — щурится он. — Во всём этом вас напрягает, что не совсем ясно, как конкретно это будет проходить на самом деле, и какие цели, принимая такие решения, правительство Иллии преследует? Райя издает согласный звук. — Мгм, в точку, — утвердительно произносит она, когда по всей карте Илии за её спиной расползаются красные кресты. — К сожалению, наши разведданные в этой области не очень полные. Всё же, Рехобоам никогда не создавался как машина, предназначенная для внешнего шпионажа. Кроме того, нам нужно действовать аккуратнее, чтобы наши действия не были замечены агентурной сетью Иллии. В данный момент мы не можем позволить себе подобный риск. Лололошка переводит на неё внимательный взгляд. — Какой бы гуманистической страной Иллия бы себя не описывала, она была одной из тех, кто достаточно долго поставлял старому режиму технику, оборудование и медикаменты, — напоминает Калеб. — Это — ну, и гуманитарные поставки, которые мы сейчас от них получаем — может быть попыткой исправить ситуацию, но ничего подобного никогда не вернёт те тысячи жизней, которые именно в результате их действий были уничтожены. С каждой из сторон. — Думаю, я понимаю, — отстранённо кивает Лололошка. — Сейчас можно пытаться реабилитировать имидж с помощью учебных программ, но это.. Они, шепчет злобный голос в его голове, подарят нам пару учебных мест, а потом миру скажут: «мы Империи от войны оправиться помогли» и спокойно тему закроют, будто ничего и никогда не случалось. Им-то что от этого? — Это не будет то же самое. — Угу. А ещё это может быть просто ширмой, да, — мрачно заключает он. — Необязательно, — возражает Райя. — Но исключать такой шанс действительно нельзя. Лололошка выдыхает, устало опустив взгляд в кружку. Он не может сказать, что такие разговоры ему нравятся. — Говоря коротко, нам надо выяснить, в чем их мотивация? Лололошка, ну... чисто технически понимает: если чему его эти игры в политику и научили, то мышлению критическому уж точно. Он знает — Иллия в этой ситуации не обязана к ним быть ни злой, ни доброй, у нее просто свои интересы, и то, что эти интересы с интересами Империи не всегда совпадают, в общем, нормально — так он мог бы сказать чисто с человеческой точки зрения, без упора на то, что этот конфликт интересов упирается в реальные жизни, которые от его действий, так-то, зависят. Он знает: Иллия является одной из стран (как там Калеб формулировал мысль?), поставлявших старому режиму технику, медикаменты и оборудование; стран, которые, фактически, соучастниками диктатуры были, если бы кто-нибудь рискнул вещи своими именами назвать, и студенческая программа в данной ситуации представляет в данной ситуации красивый, безопасный почти пиар-жест. Демонстрацию своего рода «мы демократизацию поддерживаем и даже усилия прилагаем, смотрите!», способ объяснить мировому порядку, почему они диктатуру одобряли, как осознали ошибку и почему внезапно помогать взялись, когда до конца войны осталось всего ничего. Попытку, говоря словами Радана, отмыть репутацию — и способ вернуть доверие населения Империи (и мировой арены), если бы фразу Кейт выбирала. Инструмент, короче говоря, влияния на людей через образование. Во-вторых, это является реально старой геополитической схемой — ну, в духе, «дадим шанс на «нормальное будущее» тем, кто в будущем, скорее всего, войдёт в элиту Империи» (что, в общем, логично, потому что кого попало они отправить на такую учебу не могут — ох уж извечные эти подковёрные игры). Для вуза — для страны в целом — было бы выгодно получить такой рычаг влияния и возможность сформировать среди населения Империи лояльную к Иллии прослойку граждан — тех, которые об этой стране отзываться начали бы как о том единственном варианте, который дал бы им возможность жить счастливо . А ещё Лололошка осознаёт, что Иллия почти ничего не знает (по крайней мере, не должна знать?) о настоящей жизни внутри Империи после столетий изоляции и нескольких лет гражданской. И он даёт себе отчёт в том, что любому другому государству (не всё, блин, одной Иллией в этом мире едино) таких условиях было бы крайне необходимо понять их технологический уровень, оценить военные ресурсы и внутренние политические расклады нового правительства выяснить — и ещё много-много всего, что в иных ситуациях регулировалось агентурными сетями и другими методами, которое в Империи — в силу закрытости — были и остались неприменимы. Принятие студентов ради закрытия этой бреши стало бы сравнительно дешёвым и эффективным вариантом — особенно в контексте того, что в подобном случае «утечка данных» могла бы и быть добровольной (бедные-несчастные студенты впервые увидели мирное небо и расчувствовались, ну конечно, Лололошка прям себя на их месте представил). В общем, это могло бы начаться ради подготовки своего рода будущих агентов влияния? А ещё существовал фактор экономического интереса, потому что Иллия теоретически могла стать монополистом в создании совместных научных программ, поставке учебных материалов, обмене технологиями и подготовке специалистов для новой Империи, что принесло бы Иллии деньги — огромные, кстати, — и ещё больше влияния (хотя влияния у иллийского правительства и без того уже было в достатке, если бы Лололошку спросили). Это цинично — он не хочет думать даже об этом, не то что говорить вслух, — но Империя огромна и едва ли стабильна (пусть всё и идёт осторожно-медленными шагами к чему-то великому-светлому), и никто во внешнем мире на самом деле не знает, что с этим — и с ними, захватившими эту Империю — делать. И особенно — чего от них ожидать: на Кавински все раз за разом как на бомбу замедленного действия смотрят (Кейт тоже так на него смотрит, Лололошка этих министров даже не осуждает). Потому что в случае их каких-то «не таких» действий с их возможностями — и это они, думает Лололошка на грани сознания, ещё про Рехобоама не знают — ситуация в мире может... Осложниться. Правильно ли говорить «осложниться» в контексте потенциальной ядерной войны? И поэтому это не странно — то, что Иллия пытается как можно скорее получить в Империи свою долю влияния, пока всё находится только в процессе стабилизации, и пытается для них такое будущее смоделировать, которое бы отвечало их — правительству Иллии, в смысле, а не Сияния — планам, внедрив внутрь как можно больше собственных ценностей. Это естественно — легко и просто, будто Иллия реализует просто очередной политический кейс (люди умирали, умирают — как они могут только-) Это естественно. Лололошку это невероятно злит. — Верно, — кивает Райя. Лёгкость в её тоне подсказывает ему, что о всех этих причинах — и о восстановлении репутации, и о получении рычагов влияния, и о разведданных — она знает и без его участия. — Это первоочередной пункт. Она постукивает стилусом планшету — карта за её спиной мерцает, вновь возвращаясь к первоначальному виду, и коротко качает головой. — Ничего в мире не является чистым альтруизмом. Однако,  — дополняет через несколько мгновений она. — Реальность не всегда воплощает наши худшие предложения. Так или иначе, подобные программы — первый шанс для имперской молодежи увидеть что-то за пределами стен. Кроме того, это также хороший способ лично узнать, как люди извне воспринимают революцию, и получить новый учебный опыт. Это будет ценно для нас в контексте реформирования собственной образовательной системы. Сильвестр барабанит лапами по её ноге. — Какое-то «я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь», — с сомнением тянет Лололошка. — И ты говоришь это мне потому что-? — Потому что ты, — Калеб переводит на Лололошку взгляд, — ты на самом деле неплохой вариант. Он моргает. Ага. Так. — Скорее лучший из тех, что у нас есть, — выдыхает Райя. — В нынешнем виде у иллийской системы образования много требований, и пусть в случае этого, — она показывает кавычки пальцами, — «культурного обмена» нам согласились сделать некоторые послабления, для поступления в университет будет необходимо как минимум знать язык и сдать вступительные экзамены, пройдя перед этим все этапы оформления визы. Я постараюсь согласовать использование нейроинтерфейсов для подобного, возможно, в будущем мы даже разработаем специальную модель с ограниченным функционалом для этого, но в данный момент, — она криво улыбается, — в Империи есть всего один человек, полностью отвечающий их требованиям. Это ты — она не говорит. Он? Он-то? — И вы хотите, чтобы я?.. — Мы хотим обсудить, стоит ли это вообще рассматривать, — отрезает Райя. Мягко — все ещё доброжелательно почти, но что-то в её голосе есть такое, что Лололошка не хочет возражать. — Но вам тоже нужен переводчик, — парирует он скорее из реального опасения, чем собираясь действительно спорить (ощущение появляется такое, будто он говорит это быстрее, чем успевает подумать). — На 2344 год запланировано много мероприятий, не все из которых получится вытянуть, даже если на ком-то — на каждом из вас — будет соответствующий нейроинтерфейс. — Это... правда, — признает Райя, — но мы работаем над решением этой проблемы. У Ильстебана есть несколько мыслей для усовершенствования нынешней системы, они уже начали тестировать второе поколение образцов, так то мы, возможно, получим новые модели к марту. В любом случае — без привязки к твоей потенциальной «командировке». А, вспоминает Лололошка. Так вот для каких испытаний Ильстебану понадобилась никак не связанная с программированием поэтесса Тори. — Я этого не знал, — бормочет Калеб. — На самом деле, это обьясняет, почему ты так спокойно к этому относишься. — Я не спокойна, — хмурится Райя. — Лололошка мой друг. Даже если он кажется подходящим кандидатом с технической точки зрения, меня волнует его безопасность, особенно тогда, когда она зависит от решений, которые я принимаю. Особенно — вновь подчёркивает она, — что проблем с этим вариантом едва не больше, чем плюсов от него же. Лололошка замечает внезапно, как дёргается у неё под кожей на шее тоненькая жилка. — Так, нет, погодите, теперь серьёзно, — он замирает на долю секунды. — А как вообще... Лололошку не знает, как облачить свое беспокойство в слова. Как- — А как мы вообще собрались такую гигантскую аферу провернуть? — уточняет Калеб. Он мрачно вертит планшет в пальцах и откладывает его в сторону в итоге — Лололошка его понимает, сам не знает, куда деть сейчас руки — и делает по комнате пару шагов, замерев, в итоге, прямо перед проекцией карты. — В смысле, ладно, допустим, — он щёлкает языком, — допустим, план по внедрению нашего маленького комиссара в Иллию правда не лишён оснований — с учётом того, что как переводчика его в целом можно заменить, и что он фактически единственный в Империи на приемлемом уровне знает язык. Но он- — Я не против, — Лололошка проговаривает торопливо, словно боясь, что передумает прежде, чем успеет договорить. — Я действительно не возражаю против поездки, если это поможет нашему государству, но... Лололошка сцепляет пальцы в замок. Но он вроде как... буквально лидер революции и участник гражданской войны? Нет? В смысле, если иллийские правительство в своей стране кого-то и ждёт, то явно, ну, студента какого-нибудь — или, может быть, человека, который не был вовлечён в революцию так сильно, как он — потому что вроде как обычно на подобные программы беженцев принимают или кого ещё в том же духе, и сам фактор его присутствия в каком-то таком мероприятии — буквально гигантский красный флагшток и в целом, ну... Большой инфоповод. Типо, ты прикинь, комиссар Дейв поступает в университет, во дела! И если они это сделают, то, во-первых, подтвердят, что во время событий гражданской ему было не совсем столько лет, сколько себе он приписывает (ну подумаешь, накинул лишних цифорок в паспорте, кто заметил), а во-вторых, ему кажется, что его даже не пустят на порог. Комиссар Дейв поступает в университет... Этого никогда не произойдет, но Лололошка на общественную реакцию бы посмотрел. Воздух над столом дрожит, когда рядом мигает сенсор голографического проектора — он тихо щёлкает с характерным металлическим тиком — и мгновением позже в воздухе мерцает голограмма. — Собственно, — начинает он без всякой предварительной паузы. — Это я был тем, кто предложил Райе этот план. Калеб откровенно кривится (ну да, оказаться внезапно лицом к лицу с Ровоамом перспектива малоприятная, Лололошка бы тоже не оценил), и со своего места Ло видит, как челюсть у Калеба дёргается, будто он возразить в моменте хочет и только чудом от мата удерживается, на пару шагов отступая. Лололошка даже осознать не успевает, что поступает, в сущности, также — только голову приподнимает и приветливо «здравствуйте, доктор Кэлхун» машет. Все они успевают выучить, что если предложения исходят от Ровоама, являются они, скорее всего, воплощением безумия. Это утверждение само существование Империи доказывает. — И я рассмотрела его, — жёстко парирует Райя, — после чего мы обсудили некоторые детали и подали в Рехобоам пару запросов, пока не оказалось, что все остальные наши идеи по поводу на решения данной ситуации будут в разы, — она это слово подчёркивает, — менее эффективными. Лололошка чувствует, как где-то под сердцем у него вьётся почти раздражённый жар. — Тогда я хотел бы... послушать, — признаёт он. — Потому что пока что, при всем уважении, эта идея выглядит... сомнительно. Ваш план подразумевает, что я отправлюсь туда тайно, да? Инкогнито. Лололошка не помнит, как давно узнал это слово — оно будто приятно колется изнутри, словно что-то у него в груди вибрирует от одной только мысли (задание! о, он посмотрел бы на лица этих иллийцев, которые, ни о чём не подозревая, именно его из всех людей внутрь пустят), но он больше не находится в позиции, позволяющей ему быть  неосмотрительным и закрывать глаза на то, чем любая малейшая — не обязательно его — ошибка может для всех остальных обернуться. Он украдкой косится на Сильвестра — кот, видимо, гостей не одобряет совсем, потому что поцарапать Ровоама за штанину пытается уже третий раз (жаль, выложить такое никуда не получится, Ло реакцию общественности оценил бы, надо попросить бы потом запись для личного альбома скинуть), пока дожидается согласного кивка. — Но тогда в случае моего раскрытия это будет обвинение в правительственном шпионаже, нет? Это Империя окажется виноватой, если что-то вдруг пойдет не так. Лололошка не уверен, что эта страна выдержит ещё пару лет анархии. Оно, конечно, и сработать может — потому что вся история эта «бывший революционер-подросток, из-за увольнения которого началась гражданская война, закончившаяся победой повстанцев, внезапно бросает все свои дела и едет в другую страну получать образование под фальшивой личностью»... звучит, во-первых, как бред, а во-вторых, никакой критики не выдерживает (это что, дарк роман? у него двойная жизнь, как у Леди Баг? что за чушь?); и потому что будучи комиссаром Дейвом Лололошка старается носить очки с маской. Не из желания даже лицо не показывать — просто потому что противогазов у них на всех в годы войны не хватает, а гранаты с тетрахлорметаном слишком прикольными оказываются, чтобы отказываться от их использования из-за отсутствия должной защиты. А потом маска с очками как-то становятся... частью образа будто — наравне с черным шарфом — и он продолжает носить их и в остальные дни тоже, и даже тогда, когда они мирный договор подписывают и дальше (правда, в тот момент — уже с целью скрыть, что он выглядит достаточно молодо и избежать появления у иностранных политиков новых претензий). Нельзя было сказать, что совершенно никто не знал, как он выглядит: в имперских архивах, скорее всего, хранилась до сих пор куча его фотографий, правда, в основном детских — из тех времён, когда он по всей стране активно носился, мелькая на каждом относительно крупном общественном мероприятии. Но и видеозаписи награждений, церемоний распределения алгоритма или фотороботы должны были быть точно, пусть и относительно давние — и та запись с допросной камеры, где его пытались заставить сказать, что Империя замечательная, в Алу и Терру он верует, от своих взглядов отказывается и вообще невероятно раскаивается во всех своих прегрешениях (ладно, на этой записи ему должно было быть лет пятнадцать и там вместо лица скорее один синяк был, она не считалась). Ещё были редкие кадры со стратегических совещаний — те, где он вдобавок к маске, очкам и шарфу в фуражке ещё, зернистые, снятые под неправильным углом и с освещением искажённым.  Справедливости ради, он и сам не понимал до конца, как так вышло, что за все эти годы у Империи не нашлось ни одного нормального его изображения (что там изображения, его настоящим именем-то называли полтора человека), которое можно было бы продвигать в сети, но он не собирался возражать. Люди извне были — Лололошка читал тысячи, кажется, таких комментариев — недовольны этим, но никто не осмелился до сих пор ничего на этот счёт сказать ему прям в глаза. Он не был уверен, что даже после прямых претензий не стал бы продолжать. Но даже так, тысячи имперцев (и не-имперцев) буквально видели его — и продолжали (продолжают?) видеть каждый день: в Альт-Сити, на реконструкции поселения, в очередных новостях или ещё где (например, на военных учениях дня три назад), и анонимность в таких условиях это просто... Излишество, которое он не может себе позволить. Не то чтобы Лололошка этого не понимает. Доктор Кэлхун откашливается — это делает его, думает Лололошка отстранённо, до странности человечным — и смотрит внимательно на него прямо (это заставляет его почти чувствовать себя неуютно). — Я начну по порядку, — произносит он этим своим типичным лекторским тоном (Лололошке хочется сразу автоматически выпрямить спину). — Во-первых: да. Эта концепция базируется на создании для тебя фальшивой личности. Он делает едва заметную паузу. — И сейчас, — Ровоам выделяет голосом это «сейчас», — наиболее подходящий момент, если мы действительно собираемся что-то предпринять. Калеб практически неслышно фыркает. — Благодаря Рехобоаму у нас выйдет создать для тебя дополнительную ID-карту, прочие необходимые документы и прописать тебе новую биографию, — доктор Кэлхун моделирует всю эту систему, и у Лололошки глаза на секунду распахиваются чуть шире, потому что это... он вроде как не подозревал, сколько всего придется сделать, если они этим взаправду займутся. Он заинтересованно наклоняет голову. — И вы говорите про «сейчас», потому что внешние государства зачастую используют биометрические паспорта, а мы пока что — нет? Это... разумная мысль: биометрические паспорта — ну, те, в которых помимо всех нюансов обычных загранпаспортов встроены ещё и микросхема с персональной информацией владельца и — закономерно, блин! — цифровая фотография и отпечатки пальцев. В имперских ID-картах тоже есть подобная микросхема — правда, она не отпечатки пальцев выводит, а сетчатку глаз и параметры импланта (видимо, эта информация на момент создания данной системы кажется доктору Кэлхуну более актуальной), а загранпаспорта они оформляют пока совершенно обычные, без всяких встроенных чипов, и пусть Шерон выносит вопрос о создании таких документов на всеобщее обсуждение, дальше простых слов пока этот разговор не уходит (уйдёт, Лололошка предполагает, когда они начнут говорить о возможности свободного выезда за границу). Сейчас отсутствие подобных паспортов им только на руку. — Отчасти верно, да, — спокойно кивает Кэлхун. — Если бы мы попытались провести тебя через биометрический контроль, нам пришлось бы думать о том, как обосновать, почему данные «Лололошки» и «Дейва» странно совпадает. Нам — он говорит «нам», не «тебе», и это Лололошку странно успокаивает. — Но… — он скрещивает за спиной руки, — для въезда в Иллию биометрические документы не требуется. Лололошка хмурится. — То есть риск снижается? — Существенно, — подтверждает доктор. — Если всё остальное мы обыграем правильно. Это во-вторых. Райя чуть двигается, словно собираясь возразить. — В-третьих, — Ровоам делает шаг к проекции карты Иллии (ему не нужно так двигаться, когда он может материализоваться в любом месте буквально, но Лололошка предполагает, что ему просто нравится это), — несмотря на громкие заявления о массовости этой программы, по плану, который предложили нам, в тестовом формате этот проект обмена будет запущен только в одном университете Иллии. По крайней мере, в 2344. — В Лаки Чармс? — уточняет Лололошка. Что-то подсказывает ему, что не нужно было даже спрашивать. — Да, — с сомнением кивает Ровоам. — Судя по твоей реакции, ты уже знаешь о нём, это хорошо. Тогда о сложности поступления и сравнительно маленькой квоте для иностранцев там, отлично, ты тоже в курсе, — (на самом деле, Лололошка — нет, но он доктора Кэлхуна даже не поправляет). — Даже мы — несмотря на выделение отдельной категории — рассчитывать только на одно или два места в кампусе. Странное совпадение символов вновь встаёт перед его глазами, и он против воли чувствует, как по коже расползается мерзкий холодок. — Иллия расположена невероятно далеко от Империи, — добавляет доктор Кэлхун. — А ещё, — он проходится по комнате вновь возвращаясь к карте, — этот университет находится на маленьком острове в нескольких днях пути на корабле от материка. Камерная история. Ты кстати знаешь, что иллийский визовый центр до сих пор не выдал ни одному имперцу разрешение на въезд в страну? Он переставляет маркер на карте. — То есть... — То есть, это ведёт нас к самому важному: если ты попадёшь туда, с высокой долей вероятности в твоём окружении не окажется ни одного имперца. Калеб моргает. — Дай угадаю, ты попросил Рехобоама и рассчитать это. — Результат подобного исхода составляет 99,007%, — почти мгновенно отвечает Райя, и Лололошка почти против воли склоняется к звуку её голоса. Почему-то это число кажется ему отчётливо знакомым. Он не может вспомнить, почему. — В общем, можно много говорить, — Калеб касается рукой головы и пропускает пряди волос между пальцев, — о том, что мы вмешаться сможем, если вдруг что, и о том, что Иллия как страна формально безопаснее Империи, где до сих пор местами вооруженные патрули по улицам ходят, и что возможность коммуникации у нас останется, найдем способ зашифрованные каналы создать, чтобы у этих иллийских — он осекается, когда Райя чуть строго на него смотрит, — товарищей никак отследить не вышло, и кризисный план мы можем заранее разработать. Лололошка хмурится (он пока не совсем понимает, как этот кризисный план может выглядеть, но сама концепция заслуживает право на существование) и кивает. Доктор Кэлхун постукивает виртуальной указкой по проектору. — Это хорошая возможность, в плане налаживания образовательных, научных и культурных связей с внешнем миром — (он, вау, что, слышит это от Ровоама? не Райи?). — Кроме того, это окажется первой официальной коммуникацией с государством, которое ранее поддерживало имперский режим, и даст возможность лично пронаблюдать за тем, как государства воспринимают революцию извне. Он разворачивается к Лололошке, встав второй за весь диалог раз прямо перед ним. — Также твоё личное участие даст возможность использовать тебя, — Ло фыркает на этом моменте, снова «использовать», вот пожалуйста, — как живой пример для переговоров. А ещё это позволит получить доступ к новейшим иллийским исследованиям, изучить иностранную систему образования и установить контакт с какими-то зарубежными специалистами. И получить новый опыт. Словом, шанс правда хороший. — Ты звучишь сейчас как маркетолог в Эмпориуме, — жалуется Лололошка. — Кто, как ты думаешь, придумал для них всех текст? — щурится доктор Кэлхун. — Ладно, теперь о менее приятных вещах поговорим. Он щёлкает пальцами — любитель, блин, спецэффектов — и карта Иллии рассыпается на пиксели. — Ты — лидер революции, — начинает доктор Кэлхун. — Международная фигура, считай символ. Феномен, если так можно выразиться, — Лололошка съеживается откровенно на этом моменте. — Предмет анализа для внешних спецслужб. Прячься, ни прячься, а итога не изменит. Лололошка плотнее сжимает зубы. Ему не нравится, когда его описывают так. — Любая твоя ошибка может быть расценена как попытка шпионажа, — продолжает он, делая несколько шагов вбок. — Любое спорное действие, малейшая ошибка в документах — даже минимальная опечатка или оговорка, несоответствие твоих слов и данных из придуманной биографии, что угодно, способное твою личность под угрозу подставить. Это так и есть. Лололошка качает головой рвано — не дурак, с первого раза понял, спасибо, — и оглядывается на Райю, мнущую край униформы в пальцах (она кивает ему и улыбается — мягко, а не уверенно, но этого хватает с избытком) Доктор Кэлхун складывает руки на груди. — Кроме того, университет — публичная среда, — повторяет он наставительно. — Ты не спрячешься — не в статусе первого иностранного студента, которого Империя отправит туда — в любое место за пределами стен. Он смотрит на него почти с жалостью. — Что угодно, — говорит, — может пойти не так, начиная от внезапных медицинских проверок и заканчивая случайной дракой или блогером, который внезапно решит студенческую вечеринку заснять. Неважно, где и когда, в абсолютно любой момент — каждое твое взаимодействие с людьми будет нести этот потенциальный риск. У Лололошки холодеют руки. — Для этого не нужно будет даже стопроцентного попадания, — мрачно добавляет Калеб. — Одной только заинтересованности любого студента или преподавателя будет достаточно, чтобы они пришли к выводу в духе «а похож», и через сутки твое имя возглавит рейтинг поисковых запросов. Блядь, ну если его и правда раскроет первое «окей гугл, поиск по фото», то это будет величайший провал тысячелетия. — В случае неудачи мы получим международный кризис, а не скандал, — резюмирует Ровоам, глядя Лололошке прямо в глаза. Вот сюрприз-то. — Иллия сможет представить это как попытку внедрения агента в их академическую систему, или что-то похуже, — у Калеба едва заметно желваки ходят. — И это — в ответ на их жест доброй воли. А если, — он делает нервную паузу, — они поймут, кто ты... — Использованием тебя в качестве заложника дело может совсем не ограничиться, — заканчивает за него Райя. Ага, а он раньше не догадывался. Лололошка... не знает — он понимает прекрасно всё: и про нагрузку психологическую, и что успех миссии нифига не от уровня его подготовки будет зависеть (потому что, да, можно будет хоть учебную программу вызубрить, хоть расположение всех иллийских камер выучить напополам со списком всех новых абитуриентов, но это не спасет его от нелепой случайности или какого-то абсурдного совпадения (их столько в жизни Лололошки было, что он и не удивился бы, ну вот честно). И про, что в экстренном случае забрать его оттуда никто не сможет, понимает тоже (без риска другого международного скандала, по крайней мере — изолированный остров, страна на другом конце земного шара, все вот такое). Это хороший шанс. Он не хочет. Не существует человека, который справился бы с этим лучше него. Он не- — Но игра стоит свеч? — ровно уточняет Лололошка. Доктор Кэлхун глядит на него из-под очков — Если дело выгорит. Лололошка щурится. — Если бы позволил хоть одной из операций Сияния не выгореть, мы бы с вами сейчас не разговаривали.  Он расправляет плечи и коротко оглядывает комнату. — Я ведь уже согласился, да? Поздно отступать. Рассказывайте давайте теперь, в чем конкретно заключается ваш гениальный план.