О рассветах и звёздах

13 октября, 2343. С неба сыплет снег. Лололошка отмечает мысленно — шестой раз за неделю, даром, что за полночь пятницы перевалило только минуты три назад или четыре, — и сцепляет раскрасневшиеся от холода пальцы в замок, задрав перед этим шарф чуть повыше и поправив воротник чёрной формы. Конец шарфа — тоже чёрного — с кривовато вышитым на нём знаком Сияния от этого оказывается где-то на груди, почти прямо перед глазами, и Лололошка непроизвольно дёргает губой. Шарфу — мимолётно думает он, наблюдая за идущей чуть впереди Тори, — тоже, наверное, года два или три. Потом оглядывается молчаливо на запорошенный сугробами город и решает, что всё-таки на пару лет больше: Лололошка шарф этот получает от Нахаша в подарок ещё тогда, когда живёт в воспитательном центре (воспоминания об этом появляются в голове, как порушившаяся местами картинка), и, честно говоря, к такой сомнительной щедрости вначале относится откровенно подозрительно. Отчасти потому что сам Нахаш кажется ему слегка странным — выпускник их воспитательного центра, тоже сирота, со впалыми щеками и светло-жёлтыми полосами на форме вперемешку с бронзовыми кругами. Название алгоритма Нахаша Лололошка в двенадцать лет ещё точно не знает — только то, что Нахаш рисует для Империи политические и просветительские плакаты, составляет агитки и расписывает порой целые стены многоэтажек (по приказу, разумеется, кого-нибудь свыше). А ещё Нахаш заглядывает к ним в центр раз в две недели, покупает продукты, одежду если вдруг нужно, сладости для кого-то из совсем малышей и в один из таких разов вручает Лололошке чёрный вязанный шарф. Говорит, зима будет холодной, замёрзнешь, когда Лололошка замирает, не зная, стоит ли протягивать руки, чтобы забрать, и вкладывает шарф ему в ладони. Лололошка тогда вертит подарок в пальцах (дорогая шерсть, они с ребятами из центра недавно бродили по магазинам в Эмпориуме в поисках зимней одежды и ничего дешевле огромного количества рабочих часов на ценнике не нашли) и заключает, что однажды обязательно вернёт его. Нахаш хлопает его по плечу и смеётся. Замечает вполголоса: ты про оплату не думай, Дейв (они все говорят теперь «Дейв»), у меня алгоритм теперь новый, я не рассказывал? Утверждает: я теперь что угодно могу купить вам, вы только скажите. Шепчет почти: ты только не болтай никому про это пока, окей? Лололошка понимающе качает головой. У Нахаша в глазах надломленное что-то, напополам с обречённым отчаянием и каким-то затаённым в глубине радужки страхом, под ногтями — чёрно-красная грязь, и форма выглядит так, словно он забыл уже, как её надевать. Лололошка втягивает воздух — пахнет кровью, хотя правдой это, разумеется, быть не может — и каждая секунда этого крепко отпечатывается у него в сознании. Имплант выводит перед глазами: «Зафиксировано повышение частоты сердечных сокращений. Рекомендовано принять горизонтальное положение, открыть окно и выпить стакан холодной воды. Дальнейшие действия-». Лололошка отвечает мысленно — надеется, что имплант услышит (если имплант вообще может слышать) — всё порядке, не нужно воды, открытого окна и всего остального; благодарит за шарф и скомканно прощается с Нахашем, искренне надеясь, что этого не будет заметно. Тот замирает на пороге воспитательного центра — Лололошка решает проводить его, чтобы выглядеть, как хотя бы относительно приличный ребёнок — и замечает, что навестить их в следующий раз сможет только в середине ноября. Лололошка кивает: у него на середину ноября выпадает разве что учебная поездка в Омен-Сити (если допустят), в поисках рабочих часов на которую он бродит по городу и пытается цепляться за любой источник дохода, но признаваться в подобном в его планы определённо не входит, вот уж спасибо. Нахаш хохочет и машет ему рукой. Больше до начала революции они не видятся. Вина Нахаша, определённо — по крайней мере, это не Лололошка точно знает координаты центра, но не приходит, когда почти все дети там ждут его — и он не сможет избавиться от странного ощущения обиды, которое за всем этим следует. Ему, наверное... нравится Нахаш в некоторой степени — как человек, с которым можно поговорить о чём-то кроме утреннего гимна перед занятиями или поднятия во дворе имперского флага — и следы его молчаливого присутствия правда заставляет Лололошку чувствовать себя в не до конца знакомом месте чуть комфортнее. Нахаш никогда ничего не обещал ему, но Лололошка всё равно не может отделаться от ощущения, что его предали. Когда через полгода Тори узнаёт об этой истории в деталях, она глядит на него через плечо (сжимает электронную книгу — как только не трескается — до побелевших костяшек), волосами встряхивает и говорит, что отказывается это комментировать. Щурит глаза — они сидят в школьной библиотеке перед компьютером, час использования которого обходится им в шестьдесят минут чтения книг о прекрасном и вечном, но выбирать не приходится — и Лололошка по выражению её лица догадывается, что в действительности воздерживаться от комментариев она не собирается. Он зарывается в шарф пальцами (весной, весной уже, почти даже летом) и не может решиться его выбросить. Тори слабо стонет и говорит, что такими с радикальными методами решения проблем вместо: «Попробуй узнать у воспитателей его номер и просто поговорить, знаешь? Слышал слово такое?» его рано или поздно отправят на стирание. С ней, оглядываясь на прошлое, Лололошка знакомится до банальности просто: не как со Скирсом, когда вытаскивает его, искалеченного порядком, из-под обломков кинотеатра, или с Раданом во время ситуации с угоном гидроцикла, крышей многоэтажки и попыткой прокатиться верхом на автобусе (вершина сомнительности, да, у него не то чтобы есть оправдание). Они с Тори просто попадают в один класс, когда Лололошка проскакивает через ускоренный курс обучения и сдаёт все необходимые для очных занятий в компании ребят, соответствующих его возрасту, экзамены; а потом на одном из первых же занятий им рассказывают про выпускные проекты, групповые — в одиночку над ними работать вообще нельзя, он спрашивал — и его глаза против воли цепляются за надменную девочку с тяжёлым выражением лица, которая среди разбившихся по компаниям одноклассников выглядит отчего-то очень одинокой. У Тори волосы неестественно рыжие настолько, что ему кажется, что её голову объяло пламя — не трогай, не пальцы обожжёшь, сгоришь весь — и Лололошка протягивает руку. Начинает: не «Привет, меня зовут Дейв», не «У тебя лучшие в параллели оценки по истории, дашь конспекты?» и не «Серёжки прикольные», хотя в ID-карте у него действительно значится чужое имя, а про оценки и серёжки — чистая, в общем-то, правда. Просто говорит: «Ты Тори же, да? Привет, я видел в библиотеке твои стихотворения. Красивые». Цитирует на память несколько строчек из одного — того, где «жить нам теперь бесконечной феерией», и глаза у Тори ярче огня светятся. Друзьями это их, разумеется, не делает. Приятелями тоже — даже не близко, — но они начинают здороваться в коридорах и пытаться общаться по-настоящему (выходит, откровенно говоря, так себе). Ещё — садятся вместе в столовой, рядом — на обычных занятиях, и грань этой не-дружбы стирается ближе к маю, когда до конца регистрации проектов остаётся около двух недель. И Лололошку в команду, конечно, зовут — и Мартин, тревожно блестящий голубыми глазами, и Минни с двумя хвостиками (не из его класса, но он не ограничивается в знакомствах), и Габриель тоже — Габриель ходит постоянно с какой-то религиозной книжкой, шепчет себе под нос что-то и оказывается в первых рядах каждый раз, когда в воспитательном центре решают вывезти группу Лололошки на площадь на общегородскую вечернюю проповедь, и выглядит это, честно говоря, жутко, так что он тактично отказывается. А потом Тори сообщает буддично: «Я знаю, что можно сделать для изучения алгоритма, позволяющего набрать максимальный балл за проект, хочешь послушать?», и Лололошка понимает, что не собирается отказываться. Форменные сапоги скользят по льду, и он чуть вздрагивает, когда воспоминание рассеивается. Тори — из настоящего, не из прошлого — оглядывается на него прежде, чем шагнуть в один из неприметных проулков, и, справившись с внезапно накатившей тошнотой, Лололошка ловит блеск чужих обесцвеченных волос и с небольшим отставанием следует за ней. Она тут же ищет его взглядом секунду, почти скрывшись за тенью водосточной системы, и Лололошка видит, как исчезает намёк на тревожное выражение, мимолётно мелькнувший на чужом лице. Так и должно быть. Острые углы многоэтажек резкими клиньями впиваются в облачную высь — кажется, не достать — и неудержимо редеют, стоит им только покинуть центральный сектор и оказаться близь окраин одного из спальных районов Альт-Сити. В полумраке ночи это отчего-то выглядит особенно жутким — с разломанными до сих пор трансформаторными подстанциями, остановленными заводами, битыми фонарями и прочим по списку — и Лололошка не знает, является ли виной этому нахождение рядом территории, служившей в довоенные годы промзоной, к расчистке которой ещё никто не приступал по-настоящему. Он не думает, что хочет знать. Тори кивает ему, и оставшиеся пятнадцать минут они не говорят. Некоторое время спустя Лололошка останавливается перед тонким забором, рассеянно рассматривая обледеневшую сварную сетку. Его — в смысле, забор — торопливо возводят пару месяцев назад, отгораживая руины бывшей индустриальной части города от ближайших жилых домов (не то, чтобы это работает), и пусть Райя трудится над программой расселения из-за аварийных условий и в целом общей опасности на фоне последствий гражданской, люди не горят желанием покидать родные места. Лололошка глядит, как снег заметает следы замершей рядом Тори и плотнее кутается в шарф. Ему кажется, что каком-то смысле он их понимает. — Я переоцениваю, — хрипло говорит Тори, ставя стопу в форменной обуви в ячейку сетки. — Свои жизненные решения. Она подтягивается на руках, забираясь выше, и ловко перелезает через забор, смахнув с заглушки покачнувшегося столба слой снега.  Лололошка обращает внимание на то, как неуверенно она опирается на правую ногу (потому что во время подрыва завода на Тори балка упала, и потому что, очевидно, привыканием к протезу дело не ограничилось в любом случае) и едва заметно качает головой прежде, чем последовать за ней. — Начни с событий шестилетней давности, не прогадаешь, — миролюбиво советует он, и резко двигается в сторону, когда Тори кидает в него снежок. — Пососи? — приподнимает высветленную бровь Тори, и Лололошка секунду вглядывается в её острые глаза перед тем, как тихо рассмеяться. Хлопья снега попадают ему в рот. Кто из них двоих в пылу оживлённой дискуссии о центробежном регуляторе первым упоминает эту увлекательную идею — ну, про вылезти тайком из больницы через окно, не дожидаясь официальной выписки Тори — и как они вообще к этой мысли приходят (ну где обсуждение отрицательной обратной связи, а где побег из палаты!) Лололошка уже честно не помнит.  Но Тори смотрит так... с торжествующим лукавством из-под ресниц, что у Лололошки притворяться взрослым осознанным человеком терпения на две минуты хватает. И потом ещё на пятнадцать — чтобы удостовериться, что Тори напишет заявление на отказ от дальнейшего лечения, и убедиться, что медицинский персонал зафиксирует их уход — во избежание привлечения больницы к ответственности за недостаточный контроль за пациентом во время служебной проверки. Никакой, Тори смеётся, романтики. Вместо ответа Лололошка глядит на плашку между гильзой и коленным модулем на её протезе (она, Тори рассказывает, позволяет разблокировать вращение вдоль оси) и слова ему кажутся абсолютно бесполезными.

***

25 октября, 2343

— Кстати, Ло, — зовёт почти невзначай Тори, приподнявшись и едва сдвинув вбок ободок наушников. Не оборачивается. — Тебе Райя не говорила в последнее время... чего-нибудь? «Чего-нибудь», Лололошка, пока она двигается, прикидывает, в контексте Райи означать может действительно что угодно: в масштабах от нового открытого в Омен-Сити кризисного центра до обсуждения места проведения и даты потенциального саммита АТЭС  — он должен был пройти в Рунадоре — в следующем сентябре? Лололошка не был уверен, — или, что более вероятно, всё сразу (на счастье каждого участника Сияния — не одновременно); так что он просто молчаливо щурится. Чуть поддаётся назад, считывает интонацию — Тори отходит к шкафу, чтобы взять ещё несколько кубиков сахара, и звучит, наверное, немного растерянно — и устало двигает плечом. В полутьме его комнаты экран ноутбука мерцает голубым. Лололошка почти против воли смотрит — на ноуте, оставленном на столе посреди кружки с кофе, двухнедельного запаса печенья и упаковки кислого мармелада, горит слабо интерактивное окно языкового теста (решён тест, кажется, наполовину или чуть больше, но он не то чтобы пытается вглядываться), и Лололошка пробегается глазами по «план подготовки к TOIFL прежде, чем заинтересованно приподнимает бровь. Он, говоря откровенно, не то чтобы многое в геополитике смыслит — во всех, если быть чуть честнее, содержащих в себе слово «политика» сферах. Как, в общем-то, и любых других каких-то науках — это же может считаться наукой? может? — требующих для понимания собственной структуры серьёзного образования, определённого жизненного опыта и социально-культурологического подтекста. Масштабы этого подтекста Лололошка на самом деле даже после получения относительно-полного доступа к Рехобоаму с трудом представляет — и жажда прикоснуться к этой бездне знаний кипит у него под кожей. Лололошка обжигается и пытается тянуться к пустоте за пределами того, что ему дано. Было бы, он думает, смешно, если бы Тори — нет. Он вертится в кресле (два поворота налево, один — направо, повторить, пока не закружится голова) и перебирает в руках документы больше для успокоения, чем вкладывая в это действительный смысл — там что-то о концепте федерального закона об общих принципах организации местного самоуправления — и расслабляет плечи только тогда, когда Тори толкает к нему термос. Дышит. Их главная проблема заключается в том, что революция не то чтобы собирается заканчиваться. Ни в день, когда имперское правительство требует снятия комиссара Дейва с должности за пренебрежение психологическим состоянием граждан; ни тогда, когда Калеб убеждает его уехать и вцепляется в его плечи так сильно, что пятна синяков остаются; ни в момент, когда Радан льёт на сваленные в кучу флаги бензин или когда повстанцы врываются на телебашню, вооруженные вместо настоящего оружия битой с гвоздями, химической смесью и дрелью. Ни после — когда поваленная балка сминает Войду грудную клетку, Рехобоам искрит аварийными лампами, а доктор Кэлхун выскальзывает из недосягаемости; ни ещё через год — когда они подписывают мирный договор, всюду гремят фейерверки вместо взрывчатки, и им приходится ожидаемо влезть в игры, на участие в которых никто раньше даже не надеялся. Ни сейчас — тогда, когда они выходят с внешним миром на относительно-поддерживаемый контакт, а большая часть страны пытается восстановиться после того, как годом ранее её стёрли в руины. Никогда. Лололошка отвинчивает от термоса крышку, наливает внутрь неё чая до половины (больше — пальцы начнёт жечь, не-не-не), и отчего-то ему кажется, что ему не доведётся увидеть момент, когда Империя действительно начнёт сиять. Он знает, что это не перспектива, о размышлять о которой он может себе позволить. (Лололошка глядит на вереницу шумных улиц своего поселения и не узнаёт в нём крошечную деревушку, во главе которой ему удалось простоять тринадцать с лишним месяцев). Так или иначе, в его должностные обязанности с недавних относительно пор входит геополитика — в том или ином виде, по крайней мере, — и Лололошке в целом известно достаточно, чтобы понимать причины, благодаря которым Иллия является сверхдержавой (и, фактически, контролирует половину земного шара и оказывает значительное давление на вторую). Название одного из международных экзаменов, проверяющих уровень владения государственном языком этой страны, просто... остаётся где-то у него на подкорке — с учётом того, что Тори ранее рассказывала ему, что начала изучение иллийского, когда оказалась в больнице, — так что он просто глядит, как она дует на собственную кружку. Насмешливая улыбка Райи яркой вспышкой мелькает перед его глазами. — Конкретизируй, — хрипло говорит Лололошка, притягивая к себе планшет и барабаня пальцами слегка по стилусу (два раза — указательным, один — средним). Тори облокачивается спиной на стену и утомлённо подпирает подбородок расслабленной ладонью. Они не работают вместе — не в привычном понимании, когда Лололошка с окончанием войны старается посвятить себя подготовке легитимизационных кампаний и частично вернуться к обязанностям комиссара неожиданно разросшегося поселения, а Тори посреди запуска радиостанций, газет и контроля информационных потоков  находит время, чтобы совместно с Эрнестом попытаться восстановить наработки Вольдемара по гимну — потому что написанная наскоро повстанческая песня Сияния, при всей любви Лололошки к ней, не является тем, что должно звучать по всем официальным каналам (и тем, что, как ему кажется, мировое правительство в глобальном смысле одобрит). Он в принципе видится с Тори не так уж и часто — хоть и знает, что периодически та наведывается к Кейт или Скирсу по каким-то вопросам, или что она однажды ужинает в компании Ванессы, Лионеля, Радана и Шерон. Они пересекаются изредка даже тогда, когда находятся в одном помещении, оба сосредоточенные на собственных делах слишком сильно, погрязшие окончательно почти в бюрократической паутине, — и тяжесть этого решения давит на Лололошку рваными пятнами огней Рехобоама. — Прости, — ровно произносит он, отказываясь признавать, что что-то в его голосе практически звенит. — Я действительно буду рад тебя послушать. Тори показательно беззаботно окидывает Лололошку взглядом и с едва заметным беспокойством наклоняет голову. — Просто день сегодня, — начинает он единозвучно с гудением систем охлаждения и замолкает, когда Тори громким хлопком вскрывает мармелад. — Отвратный вышел, да? Лололошка кривит губу и залпом выпивает кипяток. Они оба знают, что с этим днём не так. Никто не произносит это вслух. Лололошке кажется почему-то, что всё вокруг становится вдруг до омерзения тягучим и вязким — густой воздух, едва разгоняемый лопастями механизмов Рехобоама, чай с нотками какого-то травяного отвара, собственная форменная одежда — это не так, он знает, это не так — и Тори прижимается своим боком к его, когда они оба сползают с раскладной кровати прямо на пол. Это не помогает — Лололошке грезится, как чернильная гниль всё равно течёт у него откуда-то промежь рёбер (не то галлюцинация, не то игра света) — но Тори выбирает остаться, а не убегать. Лололошка думает, что ему и этого достаточно. — Слушай, — почти беззвучно начинает Тори, — ты знаешь ведь, что я иллийский начала учить пару месяцев назад? Едва-едва шепчет — Лололошка усилие делает, вслушиваясь, и на ноутбук указывает выверенным тихим движением, молчаливо глаза на неё поднимая в выражении где-то между «догадайся с трёх раз» и «да помню, конечно, ты говорила же» — и Тори ловит его движение с ловкостью рефлекторной. — И мне сначала казалось, что в этом не так много смысла, понимаешь, — она продолжает нарочито-бодро. — Потому что у меня уже тогда был нейроинтерфейс с программой-переводчиком, а я верю, что когда-нибудь искусственный интеллект работу подобного плана заменит и всё такое, — Тори отставляет в сторону кружку. — Но мне в любом случае нужно было чем-то заняться, и- Лололошка притягивает к себе чужую чашку и доливает туда горячей воды, пока Тори снимает с запястья резинку и стягивает волосы в невысокий хвост. В ответ она толкает в его сторону россыпь мармеладок. — И когда я начала разбираться в этом всём — действительно разбираться, ага? — стало ясно, что он существенно искажает детали: ну, или понимает смысл слова не так, или буквально трактует фразу, являющуюся фразеологизмом — или, — она осекается, останавливаясь, чтобы закинуть в кружку чайный пакетик. — Проблемы с филологическими штучками имеет, короче. И с историческими тоже, потому что Империя в культурном плане вообще не похожа на условную Великобританию или Штаты, — Лололошка опирается на стену и молчаливо кивает, разделяя если и не такое же убеждение, то точно аналогичное. — В общем, в процессе мне стало интересно на самом деле погрузиться в это. Он закидывает в рот печенье, и его челюсть едва не сводит от того, насколько оно сладкое. — А потом — после разговора с Винсом, кажется? — Тори делает паузу, — мне как-то в голову пришло, что рано или поздно в общеобразовательную программу так или иначе придётся вводить иностранные языки — английский там, немецкий, языки ближайших территориально к Империи государств или тот же иллийский, — Лололошка заинтересованно оборачивается. — Так что мне захотелось попробовать адаптировать через нейроинтерфейс и словари несколько учебников. Это... интересная мысль, подробности о которой ему на фоне всех прочих задач в его сознание как-то не приходили — хотя, если честно, давно уже должны были, — и Лололошка действительно ценит, что Тори приложила некоторые усилия для заботы о том, что в сферу её обязанностей даже никогда не было включено по-настоящему. Отчего-то ему кажется, что он видит в этом чьё-то отражение. — Базовых самых, для детей, я всё-таки не переводчик нигде, — Тори смеётся. — Ну, чтобы те, кто будет заниматься учебной программой, могли с чего-то начать: и поэтому мы перевели несколько книжек вместе с Эрнестом — не очень легально, кстати, и без договора с их авторами, так что тайна об этом умрёт с нами тремя — оцифровали их и оставили в штабе Сияния на случай, когда доктор Кэлхун освободится и найдёт пару часов, чтобы их просмотреть. И Райя- Она затихает, стискивая пальцы замком, и Лололошка смотрит, как флюорисцентные отблески бросают на бледное лицо Тори кривые тени. Будь он по-настоящему хорошим другом, ему бы следовало что-нибудь сказать. Лололошка — нет. Кровь гулко стучит разочарованием у него в висках. — Райя как-то упомянула, — Тори вновь переходит на полушёпот, — что некоторые университеты — и иллийские тоже — рассматривают дать выходцам из Империи возможность поступления на бесплатной основе — в смысле, рассмотреть введение специальных квот в знак поддержки и дружбы или что-то такое. Как если бы они давали нам единственный шанс на образование, знаешь? Хотя, — она выдыхает медленно, и Лололошка чувствует, как странное напряжение вьётся у неё под кожей, — потенциально на самом деле это и сейчас можно сделать. Я имею в виду, поступить. Она делает какой-то эмоциональный жест, но он видит только то, как нервно Тори загибает пальцы. — Просто предоставление государственной стипендии на такие вещи в значительной степени повышает шанс на получение визы, — объясняет она торопливо, будто подгоняемая собственными мыслями. — Потому что без неё нужны там банковские справки, кредитная история хорошая, спонсорские документы — а в Империи с рабочими часами в качестве единственной валюты... с этим всё сложно, короче, — а в Иллии некоторые академические стипендии покрывают и обучение, и проживание, и страховку, даже авиабилеты в отдельных случаях.  Голос Тори мягок — она звучит очарованной почти и может показаться даже, что шутить начнёт в духе «полный сервис, да? Не думал, что такое возможно?» — но Лололошка знаком с ней достаточно, чтобы понимать, что весь этот нежный тон не больше, чем блестящая красивая обёртка. — Райя родилась в Иллии, ты знаешь? — спрашивает Тори ровно минуту спустя, и неожиданно это бьёт Лололошку куда-то промеж груди. — И жила там до знакомства с доктором Кэлхуном. До HTI. Она не произносит это вслух (возможно, потому что молчаливое присутствие Рехобоама не даёт никому из них забыть, что он их слушает), но Лололошка видит вокруг её слов намёк «до того, как Имморталис стал Империей». — Я поискала потом, — буднично сообщает Тори следом, — Оказывается, её имя и лицо до сих пор содержится на многих исторических — ну, посвящённых событиям четырехсотлетней давности, в смысле — внешних интернет-форумах. И в честь Райи Абер правда было названо учебное заведение, штук пять научных объектов и четыре премии — она действительно была достаточно могущественной, чтобы вписать себя в мировую историю. Ну, до того, как их изобретение буквально взорвало мир. — Наша Райя — не Райя Абер, — поправляет методично Лололошка. — Я знаю, — в тон ему звучит Тори, и за её улыбкой прячутся рубцы. — Я не думаю, что кто-то здесь не знает, — она делает пальцами аккуратное движение, указывая в сторону гермодвери. — Но они выглядят одинаково, а Иллия была первой страной, предложившей Империи подобное сотрудничество. Его мысли теряются в хаосе зарождающегося опасения. — Ты что-то подозреваешь? — Это ты мне скажи, — Тори пожимает плечами и приподнимается с пола, придерживая двумя ладонями кружку. — Ладно, если честно: пока нет, но эта история порядком мутная. Лололошка хмурится, следуя за ней и отряхивая форменные штаны, — пол в комнате, которую он занимает во время нахождения в бункере, чистый, но это в любом случае просто привычка, — чтобы после оставить посуду вблизи раковины и облокотиться на стену (включать воду посреди диалога не кажется ему вежливым, а вымыть пару чашек он сможет и позже). Тори подхватывает ноутбук с открытым всё ещё языковым тестом и миролюбиво качает головой. — Особенно, — продолжает она с интонацией, которая совершенно не согласуется с выражением её лица, — если учитывать полноту власти, которой иллийское правительство обладает, и то, что центр вовлечения беженцев из Империи в работорговлю находится не так уж и далеко от подконтрольных Иллии территорий. Рано или поздно, — она вновь активирует нейроинтерфейс, и Лололошка смотрит, как он вспыхивает слабым голубым светом, — рано или поздно с этим в любом случае придётся разбираться. У Лололошки в глубине чёрных глаз ничего не отражается. — И ты хотела бы? Он не знает до конца сам, что в это «хотела бы» вкладывает, и отголоски странных эмоций скользят промеж его лёгких в чём-то между «ты хотела бы разобраться?» и «ты хотела бы ехать в Иллию?» — но все слова замирают внутри его грудной клетки. Взгляд Лололошки бессмысленно обращается к лицу Тори. Ты хотела бы остаться здесь? — Конечно нет! — Тори звонко смеётся. — По крайней мере, не в этом году. И не через год, потому что это не вопрос желания в первую очередь, и потому что у меня в любом случае есть тут работа, — она поворачивается к нему, оставив чашку в сторону и сложив на груди руки. — А также из-за того, что поступление в целом потребует достаточно большое количество знаний, которыми я на данном этапе не располагаю, и подтверждение уровня владения языком. Этого у меня, к слову, тоже нет. Огни Рехобоама пульсируют в такт её словам. — Я могла бы учиться с нейроинтерфейсом, — она предполагает, тянет почти шёпотом без реальной причины, — но мне в любом случае потребуется сдать государственный экзамен для получения визы — и у меня не получится это сделать. Улыбка Тори смягчается по краям. — Но ты смог бы. Планшет Лололошки вибрирует, выводя внезапно автоматически сообщение от Райи на полный экран, и он думает внезапно, что ему как никогда хочется дышать. Уведомление он почти не глядя смахивает. Откидывается на кровать — в полумраке комнаты мягкий свет настольной лампы льётся на стены, отбрасывая длинные тени на разбросанные бумаги — и устало трёт лицо пальцами. Рядом Тори расслабленно вытягивается на кровати, и Лололошка смотрит, как легко волосы рассыпаются по её плечам. Он на самом деле не игнорирует Райю — никогда, под неё даже планшет специально настроен так, что входящие сообщения сразу маркером «важное» помечаются, — правда не игнорирует, честно. Но ещё Лололошка склонен наверное... отвлекаться — чуточку совсем, последствие недостатка сна и монотонной работы (утрата собранности, которая однажды — что-то тёмное в его сознании шепчет — развернется и ещё как по голове врежет) и погружаться в новый диалог во время уже продолжающейся беседы  — с кем угодно, не обязательно с Тори — просто кажется ему невежливым. В конце концов — он наполовину успокаивает сам себя, сложив в замок пальцы, — Райя знает, что Лололошка сейчас в комплексе. Пару часов назад они даже виделись — разминулись, когда Лололошка торопился к Ильстебану и остальным на нижние этажи, — и у них всё ещё оставался способ общаться друг с другом непосредственно через внутренний канал, вшитый в П.Е.Р.С.И.К. (куда Райя, собственно, чаще всего и писала, если дело было действительно срочным). Кроме того, в здании функционировал Рехобоам, и Лололошка был уверен, что суперкомпьютер или доктор Кэлхун передали бы экстренный сигнал в случае чего. Вот так. Да. Задумчиво рассматривая его, Тори с любопытством наклоняет голову. — Не прочитаешь? — спокойно уточняет она (голос звучит ровно-ровно, но Лололошка всё равно интерес чувствует) и закалывает чёлку невидимкой. — Я думаю, это может подождать несколько минут. В ответ на его слова Тори чуть приподнимает бровь. — Мне казалось, что ты хочешь поговорить со мной дольше нескольких минут. Лололошка фыркает — что-то между, наверное, от стресса нарастающим раздражением и откровенным весельем, — и наблюдает, как Тори встречает насмешливой улыбкой его взгляд. — Я вообще не хочу говорить с тобой, — замечает он, закатив глаза. — Ладно, слишком плохо было, да? Шутит, конечно, — и жалеет тут же, потому что звучит со стороны сомнительно всё равно; но они знают друг друга достаточно давно, чтобы не совсем учитывать моральные нормы (пять или около того лет — давний же срок?). Тори расслабленно пожимает плечами, и Лололошка коротко оглядывается на неё. — Да нет, натурально, — она открывает на собственном планшете какие-то сообщения, не поднимая глаз. — Мне кажется, ты довольно хорошо умеешь лгать. — Разве ты — нет? — Некрасиво, — Тори улыбается одними губами, — обвинять девушку во лжи. — Ты сама это начала. Тори делает лицо удивлённое-удивлённое (в духе: я? Я ангел во плоти, что ты забыл вообще в моей комнате, чудище, выйди), и Лололошка тихо усмехается. Даже если это и не её комната, он всё равно не может почувствовать и каплю раздражения. — Кстати, — он подпирает подбородок рукой, — а с чего эта тема про учёбу началась вообще? Лололошке, в общем-то... ну, действительно интересно — пусть он отчасти и спрашивает это лишь для того, чтобы чуточку сдвинуть тему. По крайней мере, потому что самостоятельно ранее об этом том он даже не думал — типо, университет? куда-то уезжать, чтобы учиться ещё дополнительные лет пять, когда у него уже есть образование и работа? зачем?? — но он знает, что Райя почти никогда (читай без «почти») не делает ничего просто так. Так что, наверное, в этом должен быть смысл — особенно в нынешних реалиях, когда разбрасываться человеческими — или какими-либо ещё — ресурсами не является самым рациональным исходом. Лололошка не знает, напрягает ли его то, что он не может определить его, или то, что он просто оказывается признать, что может быть в своих рассуждениях даже отчасти прав. Райя Абер родилась в Иллии. Каков шанс, что Лололошка мог бы тоже- — На самом деле, я думала спросить об этом у тебя, — Тори чуть движется на кровати, уступая ему больше места. — М... Рехобоам, можешь отследить хронологию событий, в  результате которых мы к этому пришли? Нет, это было бы слишком странным совпадением. Вдвоем они наблюдают, как на планшете Тори мигает на секунду иконка переподключения (Лололошка соврал бы, если бы сказал, что со временем подобные трюки перестали пугать его), и на какое-то бесконечно долгое мгновение вглядываются в вереницу сопоставлений фотографий Райи-Прайм и Райи Абер. Это не имеет никого смысла. — Подобных теорий появляется всё больше и больше, — Тори щурится, когда Лололошка забирается куда-то в глубину интернета, складывая по старой привычке внутренне молитвенно руки (и это он уже знает, что никаких Алы и Терры не существует), стараясь отследить их источник. — Это уже третья за последний месяц. — Началось как брейнрот, пусть брейнротом и останется, — он прислоняется спиной к стене и передаёт планшет обратно Тори. — Нам нужно придумать что-то перед тем, как один из этих конспирологов завирусится в твиттере. Строго говоря, не то чтобы кто-то может правда предположить, что Райя-Прайм и Райя Абер — один и тот же человек (а они — нет), но проект криокапсул HTI никогда не был засекреченным. Кроме того, кто бы что ни говорил, но сравнение нового лидера из страны (после — ещё бы! — столетий диктаторского режима) с одной из учёных, по вине которой случилась одна из величайшей катастроф в истории человечества, просто не было ничем хорошим. Наверное, если бы ему когда-то удалось встретиться с настоящей мисс Абер, Лололошка бы хотел спросить, осознавали ли они вообще, что делали. — Справедливо, — Тори пожимает плечами, — я закину это Калебу и Винсу на подумать. Но это ничего не объясняет, да? В смысле, мы и без того вроде как знаем, что отдельные люди когда-нибудь признают в Райе Райю Абер. Уже частично признали. Это не сильно говорит об университете. Один из настенных экранов пульсирует, и Тори приподнимается на локтях, всматриваясь в мягкое мерцание изображения. — Рехобоам, ты тоже чувствуешь в этом теорию заговора? — Он думает, — Лололошка хмыкает и замолкает на долю секунды. Они оба понимают, что что-то тут не так. У Лололошки об Иллии нет особенных представлений — не больше, чем о любой другой стране в целом. Но Иллия богатая и влиятельная, одна из важнейших держав, на которую им следует ориентироваться — не то чтобы Империя находится в зависимом положении, но это логично — и Лололошка всё ещё цепляется за мысль о том, что центр вовлечения беженцев из Империи в работорговлю находится от иллийских территорий совсем-совсем близко (одного упоминания об этом хватает, спасибо). — С этим он справляется, — Тори трёт виски (жёсткое крепление нейроинтерфейска, должно быть, давит ей на затылок) и чуть задевает Лололошку плечом, указывая на планшет. — Нашел, смотри. Над экраном они склоняются вдвоём. — Девять, десять, — Тори чуть запинается, пробираясь через иллийские буквы, — тринадцать университетов? С полностью финансируемой степендией для международных студентов. Она пробегается по тексту глазами и полистывает несколько страниц — быстро, блин, читает — перед тем, как продолжить говорить. — Среди них восемь используют подход, позволяющий, — щёлкает стилусом, — оценивать и другие факторы, помимо учебной деятельности и академических рекомендаций. Лололошка хмурится: — И только два университета ввели эту систему не осенью 2343. Или введут, — он исправляет себя, потому что они сейчас смотрят информацию, из, ну... чуть более закрытого источника, чем официальные сайты вузов, с Рехобоамом все дороги открыты. Тори включает на планшете режим показа нескольких окон и перемещает недавно удалённую из публичного доступа фотографию Райи на интерактивную доску. Это выглядит топорно — не фотография, в смысле, а вся эта чушь с программами финансирования. Слишком поспешно и странно — словно развернуто наспех совсем уж, как будто организатор этой программы не думал о долгосрочной выгоде для Иллии вовсе — по крайней мере, исходя из того, что Лололошка в политике смыслит. Тори задумчиво смотрит в потолок. — Это не обязательно может иметь злобный смысл, — скучающе замечает она, пока Лололошка планомерно пролистывает слайд за слайдом (они, пользуясь гиперссылками, переходят уже на какой-то сайт вуза). — Университеты часто... позиционируют себя как глобальных лидеров образования и гуманитарных ценностей, наверное. С какой-то глубокой целью в духе расширения доступа к образованию. — Ты в это не веришь, — Лололошка хмыкает, отвлекаясь на небольшую вспышку голубого на настенном мониторе, сигнализирующего о прибытии Калеба в комплекс. — Неа, — Тори свешивается с кровати. — Но ещё принятие студентов из Империи это грамотный пиар-ход и возможность привлечь спонсоров, НКО и грантовые деньги. Такое не редкость. В смысле, — она пожимает плечами, — уже случалось ранее. Например, для студентов Селестии. Об этом Лололошка где-то уже слышал. — Империя Алотерра — не Селестия. — Верно, — Тори кивает, и на появившейся недавно голограмме мелькают кадры военной хроники, — но там тоже случилась гражданская с нуболийцами, и по итогу только год или два назад всё устаканилось. Наши ситуации разные, но это удобно — подогнать их под одну модель. В мире постоянно что-то происходит — если не углубляться в делали, это не выглядит так уж подозрительно. Лололошка утвердительно мычит и мимолетно глядит на черно-белую фотографию одного из селестианских командиров. Судя по предоставленной Рехобоамом сводке, оттуда на него глядит молодое лицо Альвара. Он не знает, что-то другое это, или его просто тошнит от голода. — Стой! — неожиданно вскидывается Тори. — Отмотай назад. Лололошка моргает — знакомый голос выдергивает его не то из воспоминаний, не то из чего ещё, но он, в целом, не возражает — и листает слайды в обратном порядке, пока перед ними не оказываются кадры с Лаки Чармс. — Что-то в этом... — Тори щёлкает языком, медленно просматривая картинки и останавливаясь на фотографии какого-то красивого здания крупным планом. Главный корпус Лаки Чармс, 2342 год, фотограф Престон — Лололошка читает, и они оба глядят на вымощенный плиткой фонтан. Что-то в этом... Теперь Лололошка видит это сам. — Разве это не похоже на символ Возродителя? Тори ахает — Лололошка жмурится чуть, чтобы представить сочетание изогнутых линий и капель — и отдаёт в Рехобоам программу сравнения. Это действительно похоже — пусть даже и только под определенным углом и лишь только если прищуриться, и они вдвоем несколько секунд наблюдают, как Рехобоам по пикселям разбирает кадры. Картинки разные. Не настолько, чтобы это существенно бросалось в глаза, но расположенные рядом символы перепутать не удастся как не посмотри — и Лололошка некоторое время вглядывается в экран, прежде чем сложить руки на груди. Он не совсем может объяснить, чем именно вызвана его настороженность, но это всё определённо ему совсем не нравится. — Это... — Тори движет рукой, указывая стилусом на правое — с фонтана — в гораздо большей степени витиеватое сочетание узоров и линий, — Рехобоам говорит, что этот символ имеет отношение к Церкви Очищения. Лололошка медленно моргает. — Никогда о такой не слышал. — И я тоже, — Тори хмурится, барабаня пальцами по чехлу планшета в процессе ввода нового запроса. — Это была... основная религия? В Архее. Поскольку это касается ещё довоенного времени, в Рехобоаме о ней не так много информации. Лололошка переносит обе картинки на интерактивную доску. — Разве Архей — не этап геологической истории Земли? — Нет? — Тори разводит руки в стороны. — Я не уверена. Не только это, по крайней мере. Мне сложно понять, но Археем, кажется, называли объединение ряда стран? Ещё до второй мировой. Правда я не очень понимаю, каких именно. Не то чтобы это знание даёт им многое. — Ну, оно и неважно, — секундой позже справедливо решает Лололошка (потому что, ого, четыреста лет прошло, к чему оно всё), добавляя на всякий случай это в закладки. — Судя по всему, сейчас от этой Церкви остался только какой-то мрачный культ. — Почему он называется культом Отца, — Тори устало морщится с выражением лица, демонстрирующим, что обо всём этом она думает. — Какой отец, даже Шангрин не называл себя- На мгновение она осекается и переводит взгляд на Лололошку, но он и без того знает, что Тори собирается спросить Если Империя была столетиями изолирована от внешнего мира и имела свою собственную — весьма сомнительную, к слову, — выдуманную религию, то откуда тогда вообще в ней появился культ? Лололошка чисто технически... далеко не многое о Шангрине знает (совсем немногое, если быть честным) — начиная от общего впечатления о внешности в самую первую случайную встречу (о Свет, настолько высоких и смугложих людей в тот момент Лололошка точно не видел), до дрожащих во время кровавых ритуалов рук и размеренных полуночных разговоров о растениеводстве. Он также знает о том, что существование культа Кровавого Солнца (и тысячи других названий, Шангрин, кажется, ни одно из них не собирался выбирать вовсе) не было полностью скрыто от Ровоама — никогда, он просто позволял ему существовать, не видя в нём существенного вреда ни для себя, ни для своей власти. Теперь знамя культистов казалось просто наспех рисованной по памяти фреской. Каким вообще был шанс того, что в изолированной стране внезапно возникнет культ, практически полностью соответствующий религии, почти исчезнувшей после войны четырехсотлетней давности?  Тори трёт виски. — Чем больше сомнительных подробностей я узнаю о ком-то из наших знакомых, тем больше вопросов это вызывает. Она откладывает планшет в сторону и разминает руки. — Мы живём в эпоху цифровизации. Буквально. Как вообще может быть так, что мы о чем-то не знаем? О нашей стране? Лололошка издает насмешливый тихий звук — Стране, которой мы фактически управляем. Юридически. — Ты делаешь ситуацию ещё хуже, знаешь? — Тори щурится и аккуратно складывает фантик от ириски. — Мы говорили об университете. Как все дошло до церковных догм и Шангрина? Лололошка зевает и делает неопределённый жест рукой. — Ты хочешь поговорить об университете? — Наверное? — Тори склоняется к его плечу. — Может быть, в контексте того, о чем мы сегодня узнали. В смысле, мы могли бы вместо этого влезть в личное дело Шангрина и посмотреть, как там всё, или в серверах Рехобоама покопаться, но Шангрин — наш товарищ. Я предпочла бы поговорить с ним лично, а не изучать его данные тайком. Лололошка не знает, какое описательное слово ему лучше использовать для Шангрина (он не знакомый, но Лололошка не совсем уверен, что это правильно — называть его другом), но точно может сказать, что понимает Тори. Это разумный план. В конце концов, Рехобоам никогда не знает абсолютно всё. — Изначально, — Тори указывает на интерактивную доску, — я просто имела в виду, что тебе не пришлось бы учить язык. В том плане, что не понадобилось бы тратить на это столько же времени, сколько всем остальным. Ну, если говорить очень условно — потому что грамматика в иллийском отличается от террского, так что на привыкание к структуре всё же придётся выделить пару неделек — просто за счёт того, как работает твой имплант. Она тяжело вздыхает. — Твоя подготовка к TOIFL буквально состояла бы из чтения нескольких бланков и пары дней посиделок со словарём, чтобы выучить побольше новых слов. Лололошка фыркает. — Ты сейчас пытаешься легализовать использование компьютера во время экзамена? — Как будто в школе тебя это беспокоило. — У Райи не было тогда внешнего модуля, это не считалось, — Лололошка отмахивается. — А когда он появился, будто ты не садилась на контрольных рядом со мной, чтобы воспользоваться тем, что она могла взломать базу данных и показать ответы. — Это один раз было! И после него Райя запретила нам пытаться списать на тестах. — Тори сопит. — Мы с темы сбились явно, подожди. Она высыпает горсть конфет рядом с Лололошкой и разворачивает ещё одну ириску. На самом деле это совсем не помогает. — Короче, я просто хотела сказать, что если бы Райя решила отправить кого-то в Иллию в ближайшее время — а это решение, судя по всему, имеет смысл, — лучшим выбором для этого стал бы ты. Не то чтобы он этого не понимает. Просто он... Просто- — Это всего лишь мои мысли, если что, — напоминает Тори, когда Лололошка едва заметно хмурится. — Только то, что ты можешь попасть туда, не означает, что ты обязан делать это или что ты обязан хотеть этого. У нас будут и другие варианты в любом случае, потому что Калеб тоже учит иллийский, и потому что рано или поздно Райе нужно будет говорить, ээ — Тори пожимает плечами, — с президентом? Я не знаю, на каком уровне власти мы все фактически сейчас находимся, мне всё ещё едва в это верится — Иллии. Она легко хлопает Лололошку по плечу. — Я к тому, что это должно быть твое решение. Не Райи или Калеба. И не потому что это «правильно». Тебе не обязательно идти на жертвы, только потому что этот способ кажется окружающим удобнее всего. Лололошка щурится. — Разве мой отказ не будет означать, что я вас подведу? — Он будет означать, что у тебя есть свое мнение, — Тори складывает на груди руки. — Слушай, твои действия не обязательно должны вести к наилучшему варианту для всех, кроме тебя, ага? — Они никогда к этому не вели, — твёрдо возражает Лололошка, когда какое-то мерзкое липкое ощущение подкатывает к его к горлу. — Но ты хочешь, чтобы так оно и было, разве нет? — Тори садится рядом с ним. — Мы, если ты не в курсе, любим не твою склонность к самопожертвованию, а тебя. Никому не станет лучше, если- Она замолкает (хочет что-то ещё сказать, Лололошка догадывается) и дышит недовольно-недовольно совсем уж, и они в итоге прямо так и сидят в тишине, разрушаемой только работой охладительных систем Рехобоама и отзвуков существования других людей в комплексе (кто-то, Лололошка слышит, торопливо по коридору бежит этажом выше). Он любит Империю — правда, правда любит Империю, он за идею новой Империи бы без сожалений умер, а потом бы нашёл способ сделать это ещё раз, никаких пустых обещаний. Вот только главная, наверное, проблема в том, что в новой Империи Лололошке места никакого нет. Это жестоко — наверное, правда жестоко — но раньше он никогда не задумывался о том, что будет после революции. Он прислоняется спиной к стене — это, кажется, сегодня уже было? — и краем глаза смотрит на висящее непрочитанным сообщение, практически сразу моргая и вновь обращая внимание на календарь. Окровавленная фигура Лоренса пульсирует в его сознании. День сегодня — что год назад, что три — и правда безумно отвратительный. Тишина тянется ещё, наверное, две минуты (одну? три? он не считает): где-то этажом ниже с характерным звуком раздвигаются гермодвери, кто-то смеётся — откик идёт по вентиляции гулом; на потолке мелькает датчик Рехобоама — и Лололошка в порядке бреда прикидывает, что на праздники из него можно было бы сделать неплохую такую гирлянду. Отличную. Тори зевает, плавно поднимаясь с кровати, и выпрямляется. — Ладно, внезапная смена темы, — она хлопает в ладоши и потягивается, — ты не думал, что тебе стоит больше отдыхать? Лололошка думает — им всем. — Это третья или четвертая внезапная смена темы, — отзывается он вместо этого. — Изменение типа деятельности тоже отдых, нет? — Может быть? — пожимает плечами Тори. — Не совсем. Так что, давай забьем на денёк про Иллию, поездку и всё остальное и устроим просто перерыв? Она тянется к своему рюкзаку, зарываясь куда-то меж стопкой папок и зарядкой для ноутбука, и достаёт оттуда узкую металлическую фляжку. — Ещё более внезапный служебный корпоратив. Будешь? Лололошка к ней даже голову не поворачивает. — Мы не станем пить, используя в качестве повода годовщину смерти религиозного фанатика, — шипит он чуть громче, чем собирался. — Такая потеря. Это единственное, в чём он мог быть полезен. — Тори скептически приподнимает бровь и остро улыбается. — Шучу. Просто так? — Мы вообще не станем пить во время работы, — беззлобно отмахивается от неё Лололошка. Они оба понимают, что занимаются чем угодно, кроме работы, но никто ничего не говорит. В комнате снова становится тихо — ну, исключая низкое гудение систем охлаждения — и Лололошка упирается взглядом в пол. Его покрытие (что это? эпоксидная смола? он технически знает, что полы в бункере состоят из шести или семи слоев, без учёта гидро- и пароизоляции, чистого бетонного слоя в основании, щебёночной подсыпки в основании, дренажной системы и всего остального, он видел планы) ничем не напоминает пол заброшенного очистного сооружения, но этого и не нужно. Вместо запаха гнили Лололошка помнит только запах крови и непрекращающуюся ни на миг молитву. Он до сих пор не знает, хотелось ли ему закончить этот день иначе. — Прости, — говорит секундой позже Тори. — Я просто подумала, что ты бы оценил. Лололошка фыркает и вертит фляжку в пальцах. — Это тоже не метод решения проблем. Тори издаёт какой-то полусогласный звук, сминая очередной фантик и поднимая свалившуюся со стола тетрадь. Бесполезное, в общем-то, действие, прикидывает Лололошка, оглядывая комнату, наполненную, ну... ящиками с расходниками, лежащими тут и там фильтрами для вентиляции, газовыми баллонами (три штуки стоят у стены, ещё пять — рядом с кроватью, потому что, ну, хладагент), упаковками термопасты и всяким прочим — использовать её в качестве дополнительного технического помещения он, всё же, не запрещает. Фляжка в его руках кажется удивительно тяжёлой. Это случайное воспоминание — Лололошка даже имени не помнит, просто светлое лицо с большими-большими глазами, принадлежащее, кажется, парню чуть старше него самого. Они пересекаются в каком-то из лагерей беженцев — у этого парня, кажется, не то прядь волос окрашена в голубой, не то целиком рукав формы — и он пьет, чтобы не слышать по ночам крики из госпиталя. Помогает даже — он уточняет специально — первое время. Потом Лололошку перебрасывают на западный фронт, и где-то месяца через четыре он постфактум узнает, что однажды утром парень из лагеря не просыпается. Он выдыхает и медленно отвинчивает крышку. Щурится. — Это, — Лололошка принюхивается, — даже не алкоголь. Тори задыхается — Нет?? — переспрашивает она, часто-часто моргая, и Лололошка её эмоцию трактует как что-то между возмущением и искренним шоком. — Это компот от Ванессы, она мне его передала, когда я в гостях у них с Лионелем была в прошлый вторник — тебя они, к слову, тоже ждали — ты думал, что я бы тебе предложила алкоголь?? Ой. ОЙ. — Может быть?? — панически отвечает Лололошка, отражая её выражение лица и чувствуя, что ему хочется не то закрыть руками лицо, не то засмеяться. Тори касается ладонью переносицы. — Ты... — она замолкает и заправляет волосы за уши, чуть цепляясь пальцами за невидимку. — Ты ужасен. Я даже думать не хочу о том, что заставило тебя думать, что я могу стать идейным вдохновителем появления у тебя алкогольной зависимости и ещё более нездорового механизма преодоления проблем. Лололошка фыркает и делает глоток. — Ну прости, — он снова смотрит на уведомление и проводит пальцем по экрану, после чего глядит на Тори честными глазами. — Я не хотел, мне правда жаль. И тебе не стоило извиняться, я правда оценил. — Сказал бы лучше это Ванессе, — Тори беззлобно щурится и на попытку вернуть фляжку машет ладонью в духе «мне не надо, оставляй себе». — Правда. Ты сейчас к Райе? — Ага, — Лололошка застёгивает рюкзак. — В конференц-зал. Хочешь пойти со мной? Отчего-то двадцать пятое октября не кажется ему теперь таким безрадостным.