𝘚𝘸𝘦𝘢𝘳? 𝘚𝘸𝘦𝘢𝘳…

We can’t turn back time, but we can change how we perceive each other.

We were enemies, but can we become what we once were?

      Прошло много лет с того момента, как Саэ Итоши исчез из жизни Рина. Эти годы, казалось бы, должны были стереть все воспоминания и боль, но нет — память всегда возвращается в самый неподобающий момент. Тоска, грусть, неясная боль, которую он не мог назвать ненавистью, но, возможно, именно эта смесь и была причиной того, что Рин так тяжело переживал отсутствие брата. Он не мог, не хотел чувствовать это, но каждый взгляд, каждое воспоминание о Саэ тянули его в бездну. Это не была ненависть, нет. Он не мог ненавидеть того, кто когда-то был его всем, его примером, его жизнью. Даже когда Рин заставлял себя воспринимать брата как врага, его не хватало надолго. Ведь Саэ был его неотъемлемой частью, даже если тот сам этого не замечал или не хотел признавать.       Для всего остального мира Рин Итоши был холодным и эгоистичным. Его действия, слова, вся его сущность — безжалостные, расчётливые. Он никогда не показывал боли. В конце концов, что скрывалось за этим железным фасадом? Он был как машина, работающая ради одной цели: быть лучшим. Но внутри всё было совсем не так. За этим холодом скрывалась боль. И никто, даже близкие, не знал, что с ним происходит, когда он остаётся один. Его эмоции, его мысли — скрыты ото всех; как он полагал, они были его слабостью, которую он никогда бы не позволил кому-либо увидеть…       Как бы Рин ни пытался забыть, как бы ни пытался избавиться от прошлого, он знал, что рано или поздно ему придётся снова столкнуться с ним. И вот настал этот момент. Когда он узнал, что ему предстоит сыграть против Саэ, его мир перевернулся. Смешанные чувства захлестнули его. Боль от их прошлого, невыносимый страх перед игрой, непреодолимое чувство соперничества. Он должен был победить, доказать себе, что способен одолеть брата. Но было и другое — он не хотел победы. Он не мог победить того, кто всегда был для него идеалом — того, кто был лучше всех. Саэ должен быть лучшим, и неважно, что Рин стал сильнее в его отсутствие. В его глазах Саэ всегда оставался на пьедестале.       Однако, если Рин не одержит победу — всё, чего он добился в Синей Тюрьме, обесценится. Он потеряет свой шанс быть первым. Это было болезненно, и каждое его движение было пропитано страхом. Страхом, что он может проиграть, страхом, что он может навсегда остаться в тени своего брата.                     Во время объявления о том, кто с кем будет жить в комнатах перед матчем, Рин не смог себя сдержать. Он быстро встал, нарушив обсуждения, и направился в ванную комнату под предлогом поскорее принять душ и сосредоточиться на психологической подготовке к матчу.       Ему нужно было побыть одному. Ему нужно было сделать это. Понадобилось несколько минут, чтобы осознать, что он не сможет вернуться в тот момент, когда всё было просто для него и Саэ. Он почувствовал, как напряжение начинает душить его. Все эти чувства, все эти воспоминания… Они переполняли его.       Ворвавшись в ванную комнату и скрывшись от посторонних глаз и слов, он разделся, зашёл в душевую кабинку и включил воду. Звук льющейся воды был единственным, что его успокаивало. Лишь на мгновение он позволил себе расслабиться, но быстро вернулся к реальности. Рин чувствовал, как в его груди разгорается что-то тёмное и размывает реальность.       Не в силах вынести это поглощающее чувство, он на автомате взял бритву, которую ему и другим предоставили в Синей Тюрьме, и принялся разбирать её. Взгляд его был сосредоточен, но мысли уходили далеко. Они возвращались к Саэ. К брату. К тому, что когда-то было их связующей нитью, а теперь стало только тяжёлым грузом. Рин знал, что не может убежать от этого, и как бы он ни пытался, что бы он ни делал — эти воспоминания будут с ним всегда. Больно.       Лезвие прикоснулось к разгорячённой от воды коже и ощутилось холодным и острым. Он провёл им вверх по предплечью, с нажимом, но не так, чтобы всё закончить, а чтобы ощутить лишь временное облегчение. Рин почувствовал, как его внутренние муки постепенно отступают и сменяются физической болью. Хорошо.       Будучи в спортивной форме или в пижаме с длинными рукавами, скрывающей следы, Рин знал, что никто не увидит, что он с собой делает. Возможно, в этом и была вся суть. Все те чувства, что его мучили… Он не мог выплеснуть наружу. Никто не мог узнать, что происходит с ним. Никто не мог понять, что творится внутри этого сильного, холодного игрока. Он не позволит. В этот момент Рин был один, и только тень его прошлого могла понять, что именно он переживает.

***

      Оставалась всего пара часов до матча со сборной Японии. Пара часов до встречи с Саэ. Рин чувствовал, как тремор в руках становится всё сильнее, а сердце заходится и никак не успокаивается, словно стремится вырваться из груди. Накатившие эмоции смешивались в один невыносимый клубок, подчиняя разум. Чтобы сбежать от этих мыслей, он по привычке сбежал в душ — его личное укрытие от всех и от себя самого.       Шаг за шагом всё происходило как и прежде: закрыть дверь, защёлкнуть замок, включить воду, разобрать эту несчастную бритву, поднести лезвие к руке. Вся кожа предплечья была беззастенчиво покрыта шрамами — старыми, едва заметными побелевшими тонкими линиями и свежими, бордовыми и глубокими, всё ещё болезненными порезами. В дни осознанности он задавался вопросом, зачем он продолжает это делать. Это уродовало его тело, и от этого было досадно. Однако он всё чаще закрывал на это глаза, позволяя себе раз за разом выбирать в пользу облегчения после — то самое странно-изощрённое спокойствие, которое не могли дать ни медитации, ни аффирмации, ни самовнушение.       Когда он вышел на стадион, всё внутри сжалось узлом. Взгляд Саэ встретился с его, заставив Рина замереть. В душе всё металось. Хотелось подбежать к нему, обнять так крепко, чтобы он больше никуда не уходил, никогда не оставлял его одного. Хотелось закрыть ему рот, чтобы он больше не произносил ни единого слова, которое могло бы вновь ранить его сердце. Уткнуться носом в его грудь, чтобы не видеть глаз, которые теперь всё чаще выражают равнодушие или презрение. Но Рин лишь стоял. Стоял и смотрел, пока его брат проходил мимо во время приветствия команд, не удостоив его даже намёком на внимание.       Во время игры Рину было тяжело сохранять концентрацию. Тело подводило, в глазах периодически темнело, а разрывающие на части мысли о желании, нежелании и невозможности победы становились всё настойчивее, поглощая разум и выводя игру Рина на новый уровень. Головой он понимал, что шансы выиграть ничтожно малы, но у него не было выбора. Он знал Саэ слишком хорошо, чтобы позволить ему просто так разрушить их команду и всё, чего она добилась в Синей Тюрьме.       И вот — момент истины. Когда Саэ готовился нанести решающий удар, Рин сделал всё возможное, чтобы выбить мяч.       У него получилось.       Мяч оказался у Исаги, который забил победный гол. На этом силы Рина иссякли. Он почувствовал, как тело становится ватным и ноги больше не держат его. Помимо жесточайшей психологической нагрузки и всё чаще повторяющихся эпизодов самоповреждения, изнурительные тренировки и пропуск приёмов пищи тоже сделали своё дело. Мир вокруг потемнел — и Рин рухнул на поле безвольной куклой.

***

      Очнулся Рин уже в машине. Он почувствовал слабый ветерок, дующий в лицо откуда-то слева. Голова всё ещё кружилась и гудела, но он открыл глаза, сориентировался и понял, что его куда-то везут. Рин обнаружил себя рядом с водительским сидением, пристёгнутым. Когда он повернул голову направо, то увидел профиль Саэ. Он вёл машину, и его лицо принимало невозмутимое выражение, как будто ничего не случилось.       — Ты отключился сразу после того, как ваша команда забила решающий гол, — будничным тоном заговорил Саэ, удерживая свой взгляд на дороге. — Медики сразу подбежали к тебе, осмотрели, а после — забрали.       Рин не отрываясь смотрел на него, не зная, что ответить. Саэ снова нарушил тишину:       — Я останусь на какое-то время дома. Пока я тут, хотелось бы побыть… с семьёй.       Рин мысленно задержался на паузе, которую сделал Саэ, и молча кивнул, продолжая смотреть на брата. Он поймал себя на мысли, что давно так долго и так близко не смотрел на Саэ, и отвернулся к своему окну. Как обычно, Саэ отвечал на все вопросы ещё до того, как Рин успевал их задать.       Всю дорогу до дома они ехали в полной тишине. Когда они вошли в дом, их встретила мать, которая тут же поспешила обнять обоих сыновей. Саэ она уделила больше внимания: не видела его несколько лет. Чуть позже к ним присоединился и отец.       Рина раздражало избыточное внимание к Саэ. Он понимал, что это логично, ведь Саэ отсутствовал гораздо дольше, но всё равно было неприятно. В очередной раз стараясь не показать своих чувств, Рин под молчаливые взгляды остальных поднялся в свою комнату.       Во время ужина, на который пришлось спуститься, семейная атмосфера была пропитана неловкостью. Родители продолжали расспрашивать Саэ о его жизни. Конечно, они видели его по телевизору, но хотелось услышать что-то большее, что-то о нём лично, что не касалось футбола. Когда разговор случайно касался Рина, ему тоже задавали вопросы, но он, как обычно, отвечал коротко и односложно.       Было странно находиться вот так — всем вместе. С одной стороны, хотелось ухватиться за эту возможность, чтобы подольше побыть с братом. С другой же, казалось, что что-то, касающееся их близости, безвозвратно потеряно — и легче будет сбежать, уйти подальше от Саэ, от неловкости и от кома в горле, который не давал покоя. Рин ощутил на себе необычно продолжительный взгляд брата, и это только усилило чувство неудобства.       Почему Саэ так смотрит? Что ему нужно?       Не выдержав напряжения, Рин поднялся из-за стола, оставив еду почти нетронутой, и ушёл в свою комнату, игнорируя обеспокоенные вопросы матери.       Рин упал на кровать как был, в одежде, зарылся лицом в подушку и не заметил, как уснул.                     Поздней ночью раздался тихий, но настойчивый стук в дверь. Рин быстро скинул с себя дремоту, неохотно поднялся, подошёл и, мысленно досчитав по пяти, открыл дверь. Это мог быть только один человек.       — Ты, — в голосе Рина не было ни удивления, ни приветливости.       Саэ посмотрел на него, и его лицо наконец выдало слабый намёк на эмоции.       — Нам нужно поговорить, — решительно глядя Рину в глаза, проговорил он.       Рин застыл на месте, не веря своим глазам. Саэ, не церемонясь, прошёл в комнату и закрыл за собой дверь. Прежде чем Рин успел что-либо сказать, брат развернулся и прижал его к двери, больно сдавив пальцами плечи.       — И что это было? Почему ты свалился на поле? — холодный, но требовательный голос Саэ ударил по ушам. — Не похоже, что это из-за нервов.       Рин замер, лихорадочно обдумывая, что ответить. Что он мог сказать? Разве он может позволить себе выглядеть ещё более жалким в глазах Саэ?       — Не знаю, — равнодушно проговорил он, отводя взгляд в сторону и стараясь сохранять спокойствие. — Может, и правда просто нервы.       — Нервы?.. — Саэ повысил голос, но тут же сделал паузу и сдержал себя, чтобы не разбудить родителей. — Надеешься, что я не знаю причины? Действительно думаешь, что медики ничего мне не рассказали?       Рина словно парализовало.       Его тайна раскрыта.       Но почему Саэ вообще это волнует?       — Что у тебя с рукой? — продолжил Саэ, начав закатывать левый рукав его толстовки.       Рин сжал кулаки и попытался вырваться. От действий Саэ стало больно, но эта боль не приносила облегчения. Он понимал, что Саэ знает, но не хотел показывать ему последствия своих действий. Он не мог — он не должен видеть. Внутри Рина что-то надломилось, брат был настойчив, и Рин оставил попытки сопротивляться. Саэ быстро задёрнул рукав, трясущимися пальцами аккуратно развернул бинты и обнажил руку, испещрённую шрамами.       — Для чего ты это делаешь, а? Что ты получаешь, делая это?! — в голосе Саэ прозвучало что-то, что Рин слышал крайне редко — настоящие эмоции: беспокойство, страх, боль. Саэ склонился, его пальцы застыли в миллиметрах над порезами Рина. Он одновременно хотел стереть то, что видел, прикоснуться, чтобы «забрать» боль брата, и боялся причинить дополнительную.       — Как ты вообще… И какое тебе дело до… — начал Рин, но Саэ вскинул голову и перебил его.       — Знаешь, откуда я знаю? — прорычал Саэ сквозь зубы. — Потому что я видел, как эти чёртовы медики обрабатывали и перевязывали твою руку!       Он тяжело дышал, явно стараясь не сорваться.       — Ты хоть представляешь, в каком ужасе я был? — продолжил Саэ, начав поглаживать левое предплечье Рина с обратной от порезов стороны. Его голос стал тише, но от этого он звучал ещё более искренним. — Сперва ты рухнул без сознания, а потом я увидел это…       Рин не верил своим ушам. Он смотрел на брата широко распахнутыми глазами, словно не понимая, что тот сейчас говорил и делал.       Он… переживает?       Глаза и нос защипало, и Рин понял, что больше не может сдерживать то, что скрывал столько времени. Он выдернул руку и резко обнял Саэ за шею, прижавшись к нему и спрятав своё лицо в изгибе его плеча и шеи, как будто боялся, что тот снова исчезнет. Сейчас ему было плевать на возможную реакцию Саэ и на свою гордость.       Саэ удивлённо замер, чувствуя, как его кожа становится мокрой там, где прикасается лицо Рина, и затем легко обнял брата в ответ, бережно проводя ладонью по его голове и спускаясь на спину в медленных успокаивающих движениях.       — Обещай мне, что этого больше не повторится, — тихо, но твёрдо проговорил Саэ в тишину комнаты.       Рин всхлипнул, пытаясь найти в себе силы ответить.       — Обещаю… — пробормотал он, задыхаясь от слёз.       В этот короткий момент они снова стали братьями. Обычными и настоящими.