Sweet Dream

Луке холодно всегда: жгучее покалывание пронизывает обескровленные кончики пальцев, и по венам циркулирует липкий озноб. Пульсирует, скребёт ледяными когтями само нутро. Болезненно. Внутри Луки — вихрь снежных хлопьев, овевает истёрзанное сердце и крохотными частицами оседает на костях. Излишек рвётся наружу: кутает в россыпь инея пушистые ресницы, мелкими трещинами осыпает бледную кожу. Не кожу — оболочку, полупрозрачную корку льда. Сквозь виднеются тонкие ниточки вен, а где-то в области шеи — артерия. И что-то там такое трепещется: гулкое, горячее, что дивом не обросло ещё снежными кристаллами. Лука знает, что он ненастоящий — подобие человека, генетический эксперимент. Может, из этих ледяных кристаллов он и родился — Лука ведь весь изнутри пустой и промёрзший, и холодно ему всегда. Обучали его только нужному: игра на инструментах, пение, танцы. Контроль сердцебиения. Остальное Лука узнавал сам. Сравнивал холод своих ладоней со всеми поверхностями. С другими детьми не мог, ведь те касаться его избегали, будто боялись что-то страшное подхватить.  И даже в тусклом металле стен его комнаты — одиночной камеры, при касании чувствовался слабый отклик тепла. Лука скрупулёзно ощупал каждый сантиметр — убедился. Сделал выводы: он холоднее металла. Но почему-то до сих пор живой.  Значит, и впрямь всё его ество заключено в той пульсирующей артерии. Значит, если сделать надрез, то польётся оттуда что-то вязкое и горячее — только это тепло в нём и осталось. Такое рукой не почувствуешь, и проку от него нет — поддерживать разве что хилое тело, собирать остатки жизни да перекачивать по венам без остановки.  И поделиться Лука своим теплом не может, как делают другие: трогают, гладят, жмутся друг к дружке без конца. А Лука наблюдает в сторонке — учится. Так понятнее, чем в книгах. Но что толку от методички, если его тепло дефектное, а касания нежеланны? И сам Лука нежеланный. Даже среди таких же питомцев он чужой, ведь больше походит на сегейнов. Пассивный. Тихий. Безразличный, кажется, почти ко всему. Слишком мало в нём человеческого: мало тепла, а эмоций — ещё меньше. Оболочка. Ещё не мёртвая — в шее пульсирует, но уже давно пустая. Выскоблили внутренности и сердце вырвали, переделали, а обратно впихнули будто кусок чужеродного мяса. Попытались создать идеал. Эталон. И вот такой неправильный, сплошь расшитый марионеточными нитями, Лука в этом саду один. Но есть ещё Хёна. Она — исключение из правил. В её руках холодно тоже — сама Хёна почему-то такая же ледяная, как Лука.  И минус на минус даёт какой-то очень неправильный, неестественный плюс. Будто что-то не так. Будто когда-то было иначе. Но во времени Лука беспросветно теряется — исчезает меж часовых стрелок, стоит лишь оказаться в её тесных объятиях. И пускай тепла в ней нет ни капли, зато эмоций — целое изобилие. Этим она от Луки отличается. Только этим. Ему достаточно: он льнёт, тянется к ней маленькими ладошками и трогает, трогает, трогает — ведь Хёна единственная его прикосновений не избегает.  Лука знает, как нужно: он наблюдал и запоминал. Оттачивал каждое заученное движение перед зеркалом, чтобы затем Хёне показать идеал.  Смотри. Смотри на меня и не отводи глаз. Я могу лучше, чем другие. Тебе нравится заботиться, нравится защищать? Значит буду сколько-угодно уязвимым и слабым, только молю, не убирай руки. С Хёны его мир начинается и заканчивается на ней же. И ничего нет за пределами её объятий, только звенящая пустота. А здесь, в каждой ледяной ласке — любовь. И пусть до ломоты промерзают кости, Лука совсем не против. Он жмётся ближе, перебирает мягкие каштановые пряди и со всей присущей ему невинностью утыкается в чужое плечо. Будто брошенный зверёк, страждущий по ласке, только куда жальче — ведь гордость свою Лука ради Хёны растоптал в пыль. — Ничего больше мне не нужно, лишь ты одна, — бормочет, забывшись, вслух, на что получает награду — мягкое поглаживание. И тут же от холода сводит мышцы. Где её руки — там насквозь прошивает озноб, проскальзывает в каждую клеточку худощавого тела. Лука трясётся и замерзает, остатки рассудка замерзают тоже, и он уже помешанно фантазирует: они с Хёной могли бы обернуться ледяными скульптурами и навечно застыть вот так. Стать единым целым.  Это ли не счастье? Это ли не любовь? На краешке сознания пульсирует красным — будто предупреждение. Что-то в этом всём есть до боли неправильное. И ошейник вдруг давит так нестерпимо сильно — вот-вот, и хрупкие позвонки лопнут, и тогда всё вокруг испачкается алым теплом. Пропитается им тонкая ткань рубашки — от воротничка до манжетов, и будет липко, будет грязно. Некрасиво. Хёне такое точно не понравится.  Поэтому не нужно им никакого тепла — у них любовь холодная и промозглая, и другого Лука не хочет. Другого он никогда не знал.  Но шею сдавливает пуще прежнего. Ложь. Лука знает и помнит. И эти воспоминания душат, алым отсвечивают на индикаторе ошейника так ярко, что слепит глаза.  Другое было: настоящее, тёплое. Ведь Хёна на самом деле ни капли на него не похожа.  Дальше думать страшно. Дальше темнота. И поднять глаза страшно тоже, будто после этого непременно случится что-то очень плохое. Весь сумбурный поток мыслей перекрывается одной жалостливой мольбой: Пожалуйста, Хёна, не говори. Ничего не говори. Иначе всё рухнет. Но она словно читает его мысли: мягко обхватывает ладонями щёки, разворачивает к себе и улыбается.  — Отпусти, Лука. За ласковой улыбкой тянется шлейф печали, который оседает в лёгких тлеющим пеплом. Заполняет их до края, царапает и распирает тонкие стенки. Слишком много. Больно. И Лука начинает рассыпаться: судорожно сжимает плечи Хёны, толкает её на землю и нависает сверху. Его трясущиеся пальцы впиваются в белоснежную ткань рубашки, клеймят детскую невинность уродливой синевой. Потому что уже ничего не важно — потому что мир вокруг рассыпается тоже. На лице Луки — болезненная смесь отчаяния и одержимости. Его колотит как в лихорадке, а в голове эхом раздаётся ужасное: Хёна ненастоящая.  Это сон. Это просто сладкий сон, и утра видеть он не хочет.  Не хочет: трепыхается, словно мотылёк, пойманный в сети, рыдает и задыхается от избытка пепла в лёгких. В глазах всё пятнами, всё в беспорядке и помазано снегом. Никогда Хёна не была такой холодной, просто Лука даже во сне её тепла представить не способен. Горло сдавливает кашель — воздуха внутри больше нет.  — Убей меня, пожалуйста, Хёна, просто убей. — хрипит маловнятно и тянется к её тонким губам.  Он хочет остаться здесь. Хочет в ней задохнуться. Потому что без Хёны его нет.  — Отпусти. — всё тот же мягкий, приторно-сладкий тон. Кукольный. Никогда Хёна такой не была, а вот это «отпусти» она ему в лицо почти что плевала, когда он по глупости попытался забрать себе крошечный кусочек её тепла. А сейчас ей всё равно, ведь фантазии Луки на реальность ни капли не походят. Эта Хёна — имитация, фальшивка, сшитая из обрывков его больного сознания.  Его слёзы капают ей на лицо. Обводят переносицу и скользят по лепесткам губ, оставляя за собой ледяные дорожки. А Лука обессиленно прижимается к её лбу и целует. Не грубо, как тогда, — ей не понравилось — а мягко, почти что касается. Но ничего в этом поцелуе нет, кроме липкого холода. Ничего.  — Хватит, Лука. Просыпайся. Он старался, старался изо всех сил. Потому что это любовь. Повторял за другими детьми, пусть даже не до конца понимал суть. Хотел сделать её счастливой. Потому что это любовь. Хотел, чтобы она принадлежала только ему, а он — только ей. Потому что это любовь. Его любовь помазана пеплом и снегом — совсем не похожа на ту, о которой написано в книгах. Другой у него нет, но такую Хёна не хочет и никогда не примет.  И его не примет тоже — свой шанс Лука давно упустил. Оступился. Теперь — только падать вниз и ждать, когда наконец разобьётся. Лука распахивает глаза и заходится хриплым кашлем. Он не дышит: на шее железной хваткой сомкнулась собственная ладонь. Холодно. Вновь бьёт озноб. И Лука всё так же жалок и слаб, всё так же беспомощно трепыхается в плену собственного воображения, что упорно рисует перед глазами её силуэт.  Хёна, не уходи… Не исчезай. Лука не здесь — он слепо блуждает в холоде тех объятий, судорожно сжимает собственное горло и давит, изо всех сил давит туда, где пульсирует злосчастная артерия. Он так сильно хочет её чем-нибудь проткнуть, а ещё лучше перерезать. Но нельзя — не позволено. Ошейник сигнализирует об угрозе и напоминает, что за пределами своих больных фантазий Лука всё ещё вещь и себе не принадлежит. От пронзительного звука сирены звенит в ушах, и совсем скоро сюда примчится охрана.  Такое случается не впервые. С уходом Хёны Лука стал проблемным. Не настолько, чтобы его сжечь в крематории и рассеять пеплом по ветру, но Хеперу всё же недоволен. Не для того он в питомце годами высекал послушание, чтобы тот себя во сне, неблагодарный, задушить пытался.  Лука с трудом разжимает пальцы, и бледная рука безвольно опадает на койку. Первая порция воздуха сопровождается болью, а дальше — легче. Ведь с каждым выдохом в нём всё меньше пепла. Пелена дрёмы постепенно растворяется, и перед глазами уже привычная реальность: тесная комната с металлическими стенами. Они теплее чем обычно. Или, может, это Лука совсем ледяной. Кажется, в этот раз он и впрямь довёл себя до предела.  Отец вновь будет гневаться. Наверняка ужесточит график: урежет часы сна, приставит надзирателей. Может, начнёт его связывать, или даже наденет смирительную рубашку — так с особо буйными питомцами управляются. Но Луке всё равно. Пусть его полностью лишат сна и обколят препаратами, он знает, что Хёну он обязательно увидит.  Ведь тогда, ненароком разбив её на тысячи крохотных осколков, Лука взял пригоршню и втёр себе в кожу — чтобы частица её тепла осталась в нём навсегда. Теперь Хёна везде: в каждом вдохе, в каждом слове и в каждом ударе его изувеченного сердца. Всюду он видит отблеск синих глаз и всюду ему слышатся отголоски звонкого смеха.  И никуда она не уходила, они просто играют в прятки — прямо как в детстве.  Хёна всегда побеждала. Могла целый день просидеть в одном месте, а потом ни в какую не признавалась, куда забралась. Вот и сейчас она просто где-то прячется. Дразнит его, являясь во снах, чтобы о себе напомнить, а потом заставляет проснуться и продолжать игру. Такая вот Хёна — озорная и непоседливая. Совсем на него не похожа. И Лука без памяти в неё влюблён. Может, воспитатели правы, и он просто сошёл с ума. А может, это всё ещё сон, и утро для него уже никогда не наступит.