Его тень - моя клетка

Тьма была бальзамом. Вейлон дрейфовал, бестелесное сознание зависло в пустоте. Никакой боли, никакого страха, только благословенное забвение сна. Он не видел снов, или если и видел, то были они такими же пустыми и тихими, как окутавшая его чернота. Затем покалывание, ощущение чего-то движущегося рядом. Цепляясь за тепло, он зарылся глубже в себя, не желая нарушать хрупкое перемирие, которое он заключил с бессознательностью. Холод пробрался до костей, влажный, всепроникающий холод, который даже тьма не могла оттолкнуть. Он сморщил нос, сильнее прижал колени к груди и на несколько мгновений ему удалось проигнорировать едва заметное вторжение реальности. Но именно она, как настойчивый кредитор, всегда приходила на помощь. Фрагменты памяти, неровные и болезненные, начали медленно объединяться. Вейлон вспомнил, где он был, кем он был, а так же сокрушительный вес своих обстоятельств. С огромным усилием Парк разлепил веки, морщась от резкого, нежелательного света. Реальность, которая его встретила, была такой же отвратительной, какой он боялся ее увидеть. Боль, тупая и пульсирующая, снова пробралась в его сознание. Он попытался сдвинуться, по крайней мере, подтянуться поближе к краю ветхого дивана, на котором он лежал, его конечности были тяжелыми и не слушались. Его крепко связанные руки пульсировали от пламенного негодования. Грубая веревка натерла и впилась в его кожу, оставив злые красные рубцы и пятнистые синяки. Он чувствовал, как жесткие волокна вгрызаются глубже с каждым подергиванием. Оглядевшись, парень никого не увидел. Человек исчез. Исчез. Вейлон готов был поставить на это свою жизнь. Волна противоречивых эмоций нахлынула на него — сначала робкий, хрупкий покой, затем выворачивающий наизнанку страх. Покой, потому что человека больше нет. Страх, о том... как он выберется из этого? Его руки, неуклюжие и онемевшие, были единственной надеждой. Резкий спазм скрутил живот, яростный протест его заброшенной пищеварительной системы. А затем, жгучая, настойчивая боль... оттуда. Нарушение, жестокое нападение было сырой, открытой раной, постоянным напоминанием о его беспомощности. Он должен был двигаться. Он должен был освободиться, даже если это означало терпеть боль, близкую к агонии. Руки кричали в знак протеста, когда он начал проверять веревки, и без того грубая кожа горела с каждым минутным движением. Вейлон заметил, что его накрыли изъеденным собственными слезами одеялом, хотя оно постепенно соскользнуло с его тела и теперь собиралось кучей на полу возле него. Маленькая милость в море жестокости. Парк сделал глубокий вдох, собираясь с духом. Он должен был сосредоточиться. Паника станет его погибелью. Он начал систематически дергать и крутить руками, его движения были медленными и осторожными. Казалось, что веревка приросла к его коже. Он чувствовал, как волокна разрывают его плоть с каждым мучительным рывком. Время размылось. Минуты растянулись в вечность болезненных и тщетных усилий. Он ковырял это адское плетение ногтями, теперь рваными и окровавленными, пытаясь найти точку опоры. Это было бесполезно. Отчаяние поднималось из глубины души, волна безнадежности грозила захлестнуть его. Он бился, напрягался, но все было напрасно. Программист был в ловушке, беспомощный. Он не хотел быть трусом или овцой, ведомой на бойню. Ему хотелось оторвать себе руки и сжечь их дотла. Парк чувствовал себя зверем с перебитым позвоночником, неспособным сопротивляться. Его разум пытался понять почему человек, которым он себя считал, не предпринимает ничего большего. К и без того не прекращающейся борьбе за жизнь против похитителя добавилась еще и битва с собственной тенью, с самим собой. Искушение просто сдаться, поддаться отчаянию, которое грозило поглотить его, было почти непреодолимым. В мысли о том, чтобы покончить со всем этим, лишить своего насильника удовольствия от его извращенной игры, было какое-то особенное очарование. Вейлон мог прокусить вены на своих запястьях, позволить своей крови вытекать, смывая свои грехи в последнем, отчаянном акте неповиновения. Его зубы ныли от желания кусать, рвать. Слезы застилали ему глаза, жаля порезы на лице. Он так много пережил, так упорно боролся за то, чтобы построить свою жизнь. Почему его подвергают этим мучениям? Моральное состояние оставляло желать лучшего. Бесконечная агония превратилась в отстраненный страх. Даже не боязнь смерти, а первобытный страх того, что это повторится. Пятна Роршаха кружились перед глазами, а звон в ушах заставлял его вздрагивать. Хотя он почти ничего не помнил о самом моменте, он знал, что с ним произошло. Не раз в голову приходила мысль, что ему просто не повезло в жизни. Он даже не мог вспомнить, в какой момент его существование перетекло в это русло. Он сдался и откинулся на грязный диван. Пульсирующая головная боль и постоянная грызущая были почти невыносимы. Даже если его убьют, он не будет возражать. Парку было слишком противно осознание того, что его втоптали в землю, сделав беспомощным. Вейлон мог размышлять бесконечно, но звуки, доносившиеся из коридора, встряхнули его, вызвав вспышку сознания. Как долго он лежал здесь, потерянный в этом оцепенении? Хлопок входной двери, за которым последовал щелчок замка, вызвал новый всплеск адреналина. Звуки, усиленные его обостренными чувствами, воскресили яркие воспоминания о маньяке, который совсем недавно сломал его. Шаги переместились из коридора в соседнюю комнату, и Парк услышал знакомый голос, напевающий неизвестную мелодию. Ограничители на его запястьях пульсировали с новой силой, когда фигура вошла в комнату. Он не хотел ничего делать. Он просто тонул. Кратковременный всплеск страха рассеялся, сменившись глубокой апатией. Когда мужчина посмотрел на него, Парк даже не отреагировал. Он не хотел говорить, двигаться, даже признавать его существование. - Доброе утро, - сказал мужчина, его голос был приторно-сладким. Он наклонился ближе, и на его лице мелькнула вспышка узнавания, быстро погасшая от всепоглощающего отчаяния. Парк отказывался встречаться с ним взглядом, сосредоточившись на чем угодно, где угодно, кроме монстра перед ним. Галлюцинации, едва заметные, но настойчивые, продолжали терзать его разум. Мужчина замер, затем шагнул еще ближе, в его глазах мелькнуло удивление, когда Парк не отшатнулся, не попытался еще сильнее откинуться на спинку дивана. Возможно, он окончательно сломался, эта мысль скользнула в его голову. - дорогая, что то случилось? Что то болит? Никто не ответил. Вейлон просто лежал, едва дыша. Он протянул руку, проведя пальцами по линии челюсти Вейлона. Парк остался безучастным, его глаза были пусты. Это... отсутствие сопротивления... это было тревожно. Мужчина ожидал криков, борьбы, отчаянной мольбы о пощаде. Это пассивное принятие было... разочаровывающим. Он отстранился, изучая лицо Парка. Его глаза были впалыми, под ними были синяки и фиолетовые тени. Его губы были потрескавшимися и кровоточили. Он был сломанным. Сломанная, обезумевшая психика Вейлона не подлежала восстановлению. Никакое количество клея не могло заделать зияющую рану, которая гноилась внутри него. Гной сочился из моральной травмы, смешиваясь с ее горькой кровью. Рана была глубокой, неровной линией пересекала его душу, ее происхождение терялось в темных глубинах его мучительного прошлого. Галлюцинации усиливались, искажая реальность в гротескную пародию, подпитывая его ложными рассказами, нашептывая обвинения, которые он не мог опровергнуть. Он чувствовал себя тающей парафиновой свечой, медленно растворяющейся под пристальным взглядом всепоглощающей тьмы. Его зрение затуманилось, и ему показалось, что он слышит фрагменты разговоров, доносящихся из соседней комнаты, разрозненные фразы, произнесенные на выдуманном языке; говорящие были неизвестны и непостижимы. Бормотание усилилось, превратившись в агрессивные крики и яростные взаимные обвинения. Какофония безумия, эхом отдававшаяся в пределах его собственного черепа. Мужчина продолжал наблюдать за ним, его взгляд нервирующе интенсивен. Он источал ауру отвратительной знакомости, что-то глубоко переплетенное с глубочайшими страхами и обидами Уэйлона. Все в нем, от его тщательно созданного фасада самообладания до каждого его жеста и высказывания, одновременно отталкивало и ужасало Уэйлона. Зрачки монстра были расширены, и Уэйлон был уверен, что он мог мельком увидеть душу дьявола, таящуюся внутри, сущность, которую человек отчаянно пытался скрыть за маской ложной обеспокоенности. Тупая боль не давала Вэйлону отстраниться. Только когда мужчина вздохнул и отошёл куда-то позади него, молодой человек смог хоть немного расслабиться. Расслабиться? Как? Он давно забыл, что означает это слово. Он не понимал, что делать или как не перенапрягать свою нервную систему. Он знал, что его постоянные срывы ни к чему хорошему не приведут, но ничего не мог с этим поделать. В голове была пустота, и он слышал только едва уловимое биение своих вен. Это его дико раздражало, и Вэйлону хотелось вырвать все вены, чтобы они не беспокоили его, и уснуть мертвым, крепким сном. Он не знал, как долго он лежал на диване. Он ничего не хотел, не было желания даже жить. Атмосфера этой комнаты давила разложением и смертельно тихой гармонией. Диван был его личным гробом, к которому он был привязан, живой и дышащий. Мертвый и гниющий. Вэйлон понятия не имел, что будет дальше. Может быть, он просто умрет от голода, а может быть, этот психопат доберется до него первым. Плакать было бессмысленно. Это только ухудшит ситуацию; голова будет пульсировать, нос забьется. В его мозг просочился нарастающий страх, и он снова начал слышать слабый шепот голосов из соседней комнаты, а может быть, и дальше. На этот раз не было ни криков, ни проклятий на этом неизвестном языке. Был только едва заметный вопрос, неслышная мольба, которая была заглушена другим голосом, резким и отрывистым. Эти голоса обладали странным, роботизированным качеством, как неразборчивый стон. Парк напрягся, чтобы сосредоточиться, расшифровать их разговор, понять, о чем они спорили. Но так же внезапно они замолчали. Звон в ушах усилился, и из него начал распространяться странный туман, черный и пульсирующий. Казалось, что что-то пытается прорваться сквозь завесу его разума, темное присутствие пытается прорваться в его сознание. Ему нужно было как-то отдохнуть, подумать о том, что он может сделать. Но сейчас ничего не было. Проще было сказать, чего он не может сделать. Вэйлон мог долго копаться в себе и начать разбираться в своих ментальных и реальных проблемах, но усталость и травмы брали свое, и он просто закрыл красные глаза и почти задремал. Периодически открывая глаза, он видел только стул перед собой и вечную боль, которая сопровождала его в этом месте. Сон давался нелегко; Вэйлон сначала пытался найти более удобное положение и, морщась, уснул.