Шесть тысяч миль

Холодный ветер ударил в щеки, уколол их морозом, так беспощадно напоминая, что зима опускалась к ним с небес. Их ждали звенящие морозы и покрытые льдом окна. А тепло? Где же Чонину отыскать теперь тепло, которое он высматривал из-за горизонта в золотой час? Нервно покусывая губы, парень шел последним, подсознательно желая спрятаться за спиной Джисона. Рука, которой от придерживал рюкзак, набитый продовольствием, мерзла: кожа на тонких пальцах и костяшках покраснела. Выглянув из-за Ханового плеча, Чонин засматривается на человека, который вел их вперед через дорогу, где около бензиновых колон был припаркован минивэн. У того днище покрытым брызгами грязи было, и белый цвет глазам казался серым, тусклым; этот минивэн почему-то Яну стал бóльшим напоминанием о окружающем его ужасе, чем пустые улицы. — Знакомьтесь, — скидывает Чан с головы тот же капюшон, разведя руками. — Я ведь тоже не спросил ваших имен, точно... Джисон бегло оценивает встреченных ребят: они были молодыми, и Чан казался самым старшим. А может, просто зрелым был. Сквозь его серьезное лицо улыбка добрая просматривалась, развеивая напряжение. Второй, что за ним пришел, как раз таки был более пугающим: средний рост, нахмуренные брови и взгляд прищуренный. Его лицо было бледным, контрастирующим с угольными волнистыми волосами, которых ветер игриво касался, с темными миндальными глазами. Остальные ребята, стоящие около минивэна, были какими-то более приятными. Пускай Джисон не привык судить по внешности, потраченные в одиночку недели дали свои плоды, а разум теперь терялся безостановочно. Он не знал, кем являлись эти ребята и кем они послужат для них с Чонином, но... но взглянув на Чонина, старший ощутил на сердце легкость. Взгляд Яна была полон спокойствия и, наверное, чего-то такого близкого к умиротворению, что Хан в нем беспрепятственно разглядел улыбку. — Я — Хан Джисон, — доверился он незнакомцам, коротко поклонившись. Повернул голову к младшему, а тот молчал в своем личном штиле, глядя безмолвно на того парня в теплой вязаной шапке, что на ступеньке открытого минивэна сидел. Растерявшись, Джисон сжал губы в полоску и тут же выдавил, указав большим пальцем на своего спутника: — А это Чонин. — Я умею говорить, — быстро переводит младший глаза на друга, недовольно переча, но Джисон на его слова почему-то смеется. — Чонин. — Рады знакомству, — несмотря на внешний холод, искренне отвечает им грозный мужчина с волнистыми волосами. — Я — Чанбин, это вот — Чан, вы уже знаете его, — Чан довольно улыбается, вспоминая их странное знакомство несколько минут назад. — Это Хенджин, и вот Сынмин. Хенджин мило машет рукой, в то время как последний кивает в приветствие. Джисон смотрит на него с интересом: именно Сынмин стал объектом Чонинового внимания миг тому назад. Он гадает о причине и раздумывает, пока юноша смотрит на встреченных ребят с плохо скрываемым интересом. Его голова склонена к плечу, ладони сложены в замок на скрещенных ногах, а щеки румянцем укрыты. Смущенным, отнюдь не холодным. Он Чонина взгляд словил тогда, сжавшись неуверенно, но вызов молчаливый принял, так же бегая глазами по его лицу в изучающем жесте. У Ян Чонина щеки были худыми и красными от ветра, и губы сухими тонкими, а глаза — безжизненными. Из-за этого образа сердце билось жалостливо, но, смотря на него сквозь мантию туманной тьмы, что точно облаками кружила вокруг мальчика с рюкзаком, Сынмин думал лишь одно: «Красивый». — Как нам знать, что вы не заражены? — звучит от Чанбина вопрос. Джисон было хотел поведать о их тайном иммунитете, но Чонин, к большому счастью, вовремя его прервал: — Никак. Сухой, но честный ответ пришелся другим по душе. Хенджин улыбнулся сжато, кидая встречный взгляд на Чана. — Ну а кем приходитесь? Тут Хан и сам был уверен в мысли, что слова о работе в биохимической лаборатории не сыграют им на руку, однако притворство простыми работниками вроде логистов, консультантов и врачей могло вызвать вопросы в будущем. Если, конечно, у них есть будущее... — Мы — мыловары, — простодушно слетает с Хановых губ. Чонин не может сдержать эмоции: его глаза широко распахиваются от удивления, а брови стремительно сближаются у переносицы, выдавая явное потрясение. Однако, спустя мгновение он берет себя в руки, заставляя лицо вновь обрести прежнюю невозмутимость. — Ну, если коротко, да... — кивает он механично, перенимая быстро чужую ложь, в голове прокручивая злостное: «Какие, блять, мыловары?». — Вау, — умиленно звучит от Хенджина, который выходит из машины поближе к ребятам. Он разглядывает их с интересом, будто красочный экспонат в музее, и пускай смущает это сильно, Чонин его понимает. — Вы простите нас за возможный холод и глупые вопросы, — грустнеет на глазах. — Нам казалось, мы больше никогда не встретим чужих людей. Умение говорить с кем-то незнакомым медленно атрофируется, знаете... — Мы понимаем вас, — спешит утешить Ян. — Мне тоже, на самом-то деле, трудно верить, что вы настоящие и что это не сон, который закончится через несколько минут. Чан отводит глаза, будто слова Чониновы откликнулись в его сердце болью. Разговор не клеился, чему, возможно, сопутствовал холод, шумный ветер, страх перед незнакомцами, уже привычная скрытность и, наверняка, недоверие. Да. Недоверие. Почему парни смогли выжить, и как им это удалось? Быть может, они обладают иммунитетом, и у Чонина есть шанс использовать их кровь в качестве основы для сыворотки, да только... разве смысл тому был? Разве кому-то нужна еще его помощь? — Слушайте, — вдруг неловкую тишину прерывает решительный на вид Сынмин, поднявшийся со ступеньки. Он вытягивается, привставая на носочки и плечи широкие показывая, скрытые под легкой джинсовой курткой с утеплением изнутри. — Мы движемся в Чханвон, откуда собираемся доплыть до Вейхая, а там взять самолет и добраться до Аляски. Нам удалось словить сигнал оттуда немного больше двух недель назад и... там есть большой лагерь выживших. Больше двух сотен. И я подумал, — парень нерешительно отводит взгляд, почесывая шею, ведь держать зрительный контакт с Чонином отныне было слишком... волнительно. — Может быть, вы тоже хотели бы поехать? — Ты зовешь с нами двух незнакомых парней, которых мы встретили пять минут назад? — дергает его за локоть Чанбин, шепча недовольно на ухо. — Нет, — отрезает, — я зову с собой таких же выживших, как и мы. Джисон поежился незаметно, услышав краем уха слова старшего парня. Он понимал его опасения, чувствовал то нежелание доверять тем, кого он действительно вот так по-простому встретил пять минут назад в магазине посреди города, который прежде стал стерилизатором. — Мы не опасны, — обращается парень к ним, ступив шаг вперед. — Но и мы не можем согласиться, когда хотя бы один из вас будет против. — Он всех опасается, не бери близко к сердцу. Даже в нормальное время, годы назад, был таким, — Сынмин добродушно смеется, заглядывая старшему в глаза. — Он даже ко мне медленно привыкал: на это ушли месяцы. — Неправда, — выждав долгую секунду, фыркает Чанбин, но, как ни странно, никто ему не верит. Он, имеющий вид неприступной стены, таким, видимо, и был. Самый холодный, но самый милый в необъятной душе. У него тело было сильным, могучим, мышцами обложенным, точно камнем, но сердце в бронированной груди без сомнений было горячим и любящим. Яну было лишь интересно: принадлежала ли кому-то его любовь? — Мне кажется, голосование будет наиболее уместным, — Чан устало присаживается на высокий бордюр у выезда со станции, натягивая от ветра свой капюшон. — Я за то, чтобы они отправились с нами, — приподнимает руку в знак своего голоса и ждет решения остальных, не торопя. Хенджин моментально вздергивает руку в воздух, укладываясь на теплый капот их минивэна. Его взгляд был, в отличие от остальных, довольно... живым. Чонин не сумел так быстро найти объяснения тому приятному блеску, который, точно солнечный свет на чистом озере, рассеивался и напоминал о хорошем. Хан, на пару с младшим, раздумывающим о вердикте, глаза опускает к зевающему Сынмину, руки которого были неподвижно скрещены на груди. — Ты предложил и ты против? — звучит логичное замечание. — Оу, — тот быстро просыпается, поднимая руку. — Простите, я ночью не спал: был за рулем. — В таком случае, мы можем оформить вам ночлег. У меня дом весьма большой, и место, где вы бы могли расположиться и отдохнуть, есть. Чанбин воодушевился первым, и, услышав призрачный запах тепла, свежего горячего риса и уютного пледа, наконец поднял руку. Джисон на то смеется заливисто, переминаясь с ноги на ногу, и, поворачиваясь к Чонину, видит: младший был совсем не против.

***

Чонин жил в мире достаточно одиноко. И его никогда это не волновало. Его никогда не душила мысль, что, возможно, он останется один на всю жизнь, и его максимумом станет несколько не крайне близких друзей. По мнению мальчика-сироты, это было нормой. У него не было той великой любви, ради которой хотелось крошить города и взбираться на непостижимые верхушки гор; если он любил, то зачастую тихо, и еще чаще — не взаимно. В его дневнике все эти чувства, рано или поздно, находили мирную смерть меж страниц. Там были их личные мемуары от рождения и до погибели. Его сердце было спокойным и, что прискорбно, даже безразличным к большинству людей. Оно разбилось лишь раз, впиваясь осколками в его легкие и заставляя хрипеть. Чонин по ночам, в тайне от Джисона, плакал болезненно этими кристаллами все те проходящие мимо них полгода. Но почему-то его тихое сердце, не понимающее в собственных чувствах ничего, кидалось в дикий пляс, как только Сынмин — Ким Сынмин, как уточнил парень по дороге в деревню, — заглядывал в его глаза и просто оказывался ближе, чем пять или больше шагов. Чонин подбрасывал колотые дрова в камин с заметной нервозностью, которая выдавала его больше, чем он того хотел. Он не делал этого нарочно — всему виной был Ким, стоящий за его спиной у окна. Тот, казалось, не обращал на него внимания, погруженный в созерцание застывшего за стеклом пейзажа. Однако, это совсем не облегчало ситуацию — напротив, напряжение становилось почти осязаемым. — Ты боишься огня? — звучит робко вопрос над самым плечом. Ян чуть было не чертыхнулся, как тогда, в магазине. «Я тебя боюсь» — хотелось ответить, ведь это было куда правдоподобнее, но правдой, как таковой, не являлось. Чонин не боялся огня. Чонин не боялся Сынмина. Чонин просто, как самый обычный человек, как очередной незаметный житель, как, что б его, среднестатистический молодой человек, считал Ким Сынмина красивее, чем таких же простых молодых людей. Услышь его мысли сам старший, непонятливо бы выгнул бровь и обернулся, проверяя, а точно ли ему адресованы смелые слова. Ничего особенного в нем, будто бы, не было: тело большое, но черты лица довольно утонченные; волосы короткие темные, успевшие загрязниться за трехдневное отсутствие душа, и лицо, украшенное не так натуральным блеском, как усталой тенью. А младший все смотрел на него, смотрел... и вмиг захотел кочергой по лбу себя треснуть, потому что какое же впечатление он на Кима может произвести, только то и делая, что пялясь на него, как дикий мальчик из джунглей на электрический чайник. — Достаточно, думаю, сейчас нагреемся, — похлопав руками друг друга, Сынмин смотрит на потрескивающий растущий огонек. Дом несколько остыл за время их отсутствия, однако теперь его согревают больше голосов. Ян погрузился в глубокую реку размышлений, что неспешно текла, меняясь под напором времени. А что, если они с Джисоном действительно решатся отправиться вслед за остальными? На Аляску — на чужой, далекий материк. В груди тяжким камнем осела пустота при мысли о том, каково Хану будет покидать родной дом. Эти стены с картинами, уютные комнаты, крошечную кухоньку, где он выращивал помидоры под мягким светом фиолетовой лампы. Для Чонина этот дом стал защитной крепостью, теплым убежищем, которое приютило его, словно выброшенного на обочину домашнего питомца. Но для Джисона... для Джисона это было гораздо большим. Здесь были корни каждого его воспоминания, здесь брала начало вся его жизнь. Было ли для него прощание с домом ради спасения спасением?

***

Помогая старшему устроить места ночлега для их четырех гостей, Чонин сумел отвлечься от суетливости и гнетущих мыслей. Кроватей, разумеется, на каждого не хватило, однако парни, особенно великодушный и смешной по натуре Хван Хенджин, почти на колени падал в благодарность за мягкий футон, устеленный перьевыми покрывалами. Впрочем, Чан быстро согнал его с пола на раскладной диван. Это Хану показалось милым; шуточные препирательства этих двоих напоминали ему общение давно знакомых лучших друзей. Желая выделить их новым знакомым хотя бы немного личного пространства, от которого они отвыкли за несколько ночевок в минивэне, Хан постарался поселить в каждой комнате по два человека — благо, площадь позволяла. Так и вышло путем его незамысловатой мысленной жеребьевки, что Чонину выпала участь делить свою комнату с Сынмином, ему самому — с Чанбином, а Чана с Хенджином Джисон разделять не решился. От глаз и ушей парня каким-то невиданным чудом убежал тот факт, что его младший чуть было руку себе по локоть не отгрыз, когда со своей небольшой сумкой к нему зашел Ким Сынмин. Быстрая мысленная цепочка пробежалась перед глазами Яна с началом в: «это стоит записать в дневник», и концом в: «это получается он сейчас должен пойти в душ, а чтобы пойти в душ ему нужно раздеться, а значит, он прямо сейчас передо мной снимет как минимум футболку». — Обустраивайся, пожалуйста, надеюсь тебе будет комфортно, — быстро тараторит юноша, стягивая со стула кардиган, чуть было тот несчастный стул не уронив себе на ногу, и спешит юркнуть в коридорчик, да подальше. Однако, посчитав свое исчезновение больно неприличным, он вернулся, чтобы улыбчиво сказать: — Я скоро вернусь. — Хорошо, — Сынмин кивает, своим милым выражением лица заставляя задуматься: он добрый душа компании или прирожденный убийца-психопат, и ночь им с Джисоном не пережить? В саду, где химику удалось спрятаться, было теплее, чем он ожидал. Деревья впитывали в себя последнее солнце, готовясь к зимним холодам. Парень не знал, как они встретят первые снежинки в дороге. Не похоронит ли их снег в своих объятьях? Голые ветви, прежде тянувшиеся к небу, отныне заспанно опускались к земле. Они по утрам покрывались инеем вместе с короткой золотой и изредка зеленой травой. Летом на краю участка, рядом с небольшим виноградником, росли цветы: их мама Джисона особенно любила. Пускай Чонин не видел себя в ботанике, цветы всегда были для его сердца милым явлением природы. Он много дней провел за их изучением, а, прибыв сюда, искал в саду свое утешение. Джисон позволял. Дом находился за высоким плетеным ограждением, позволяя лишь одному окну видеть чертоги этого маленького рая — небольшой форточке на чердаке. Сидя на садовой качели, Ян медленно отталкивался ногой от земли, покачиваясь из стороны в сторону. Его пальцы привычно сжимали черную шариковую ручку в момент размышления над самым важным, что стоило бы записать в дневник. Юноша прискорбно осознавал, что свободного места в блокноте практически не осталось, а это ровно пропорционально заставляло его писать мало, но информативно, будто бы Чонин верил, что его записи в будущем станут историческим доказательством происходящего ночного кошмара. Только для кого? Кто останется после него? В конце концов, думалось ему, будучи после смерти погребенным в груды земли, его блокнот отправится в царство смерти вместе с ним. — Чан сказал, что они разведут огонь и мы поужинаем вкусняшками на костре, — внезапно прозвучавший над ухом голос заставил Чонина вздрогнуть и выронить дневник прямиком на траву. Хан прыснул в кулак. Он не был человеком, который часто отдавался издевкам над другими, но его любовь к Яну, как к младшему брату, в список обязанностей добавляла быть сволочью. — Придурок, — быстро подобрав книжку, Чонин ею же треснул Хана по макушке. — Сам виноват, что выпадаешь из мира, — перечит. — Слышал, что говорю? С ребятами вечером познакомимся. Посидим тут, в саду. Надеюсь, около костра будет достаточно тепло. Чонин заверил, что не против. У него перед глазами редкие кадры из когда-то просмотренных фильмов всплывают: компания друзей, треск золотого огня и тихая трель сверчков на той самой реке. А был ли у них шанс стать друзьями? Ужасным стало все вокруг не от этой мысли, а от реалистичного Ханового: — Мы сейчас с Чаном пойдем на охоту, дабы было, что приготовить. Вроде как стоило им пожелать удачи, да только Ян все своими глазами видел. Ему придется остаться в доме с Сынмином — вот как рассмотрел он чужие слова. Присутствие других, Хенджина и Чанбина, вводило в нервозную нестабильность несколько меньше. Ким Сынмин по выдуманным им самим причинам был слишком далек от него, слишком... другим, чтобы найти тему для разговора. Ким Сынмин предстал перед Яном добродушным, улыбчивым, почти по-детски наивным в своей простоте, несмотря на взрослый облик. Однако, будь это необходимо, он стал бы опорой, даже щитом, готовым закрыть собой всех, кто в этом нуждался. Его глаза, полные тихой усталости, скрывали глубины пережитого, а руки, умелые и обветренные, словно шершавое дерево, продолжали творить счастье — для себя и для каждого вокруг. Он терпеливо плел тонкие нити жизни, не замечая, сколько боли они оставляли на его пальцах. Чонин понятия не имел, откуда знал это, где увидел важность Кимовой жизни, но... Он все же теплил надежду, что узнать удастся.

***

— Ян Чонин, я требую тебя пойти со мной разжигать костер. Чонин нахмуренный взгляд переводит на Кима и смотрит укоряюще, будто тот озвучил предложение устроить массовый геноцид. — Откуда ты знаешь мою фамилию? — подозрительно зыркает. — Джисон сказал, а ты как думал? — фыркает. — А еще Джисон сказал, что ты тепличный мальчик, который может максимум порезать кролика на кусочки, и не обижайся: просто в случае чего ты умрешь первым. Долгая минута молчания серебряной струной звенит между ними. Сынмин, глупо улыбаясь, смотрит в лишенное каких-либо эмоций лицо, но ничуть не смущается такой заметной разницы между ними. — Буду иметь за честь, — в конце концов выплевывает Ян полную безразличия фразу, но Киму она намерений не обломает. — О нет, я готовился к подобному. Джисон говорил, что ты можешь быть таким. — И что еще говорил Джисон? — Что ты... — Сынмин, раздумывая, возымел наглость свалиться задницей на чужую кровать и упасть на стенку, устраиваясь в позе скорее креветки, нежели человека. — Что ты чаще обычного грустный, еще зануда, бываешь слишком умным, хотя это не мешает тебе быть неуклюжим и молчаливым. Кроме того, ты предпочитаешь зависать с самим собой, писать что-то в своем дневнике, но не общаться; можешь зарыться в одеяло и лежать часами, но при этом ожить ночью, хотя остаешься ты, бесспорно, жаворонком. — Я думаю только об одном, — Чонин невежливо перебивает, — а не слишком ли много Джисон болтает? Парень не пытается найти взгляд Сынмина. Он слишком уверен, что, взгляни он в эти глаза, начни рассматривать из интереса, думая, какого же оттенка у него радужка, и насколько красиво она блестит сквозь усталость от бессонной ночи, сам начнет неминуемо задыхаться. Ему не нравился Сынмин, и это было слишком очевидное отторжение ощущений его собственного тела. Все внутри гореть начинало, сердце колотилось, как при жаре лихорадочном. Ким был точно простудой. Точно вирусом. — А вот знаешь, что? — надув щеки, старший уставился в противоположную от них стену и вдруг словил Чонинов взгляд, направленный на него. Ян положил щеку на свое плечо, лениво моргая, но Сынмин говорить не спешил, и все лишь по одной причине: любовался. — Ты милый. Сев ровно, парень закинул ногу на ногу и сосредоточился, выговаривая слова без красок и нежностей: — Милый и грустный. Хотя скорее грустный и милый. А теперь одевайся, пойдем делать костер. Рвано вздохнув, Ким поспешил ретироваться. На его щеках — пламенный румянец, в голове — сборище матерных слов, а за спиной — пораженный Ян Чонин, который, наверное, не понял абсолютно ни-че-го. А оно и к лучшему.

***

Слова Хан Джисона в голове Сынмина быстро потеряли их прежнее значение. Ян Чонин был тихим мальчиком без особенностей, но Ян Чонин, за неимением мангала, все равно придумал незамысловатую конструкцию из старых кирпичей. Это заумным инженерным решением не назовешь, но несколько выложенных в стопку кирпичей все равно позволяли огню свободно гореть, освещать несколько метров вокруг и при этом давали возможность положить наколотое на шампур мясо греться на углях. Джисон и Чан вернулись с уловом, достойным громких аплодисментов, однако Чонин удостоил их лишь скромной улыбкой. Хенджин где-то на фоне спрашивал что-то про гитару, однако хозяин дома заверил, что подобного у них не водится, пусть и хотелось бы, а Хван на то пообещал петь песни и без инструмента. Бан Чан немного развеял его мечты, напоминая, что тот ни петь, ни играть не умел, но младший был сильнее его заявок. — Скучал я по такому, — шепотом произносит Сынмин, присаживаясь на камень около костра, не думая, что его кто-то услышит. — По чему? — однако острый слух Чанбина не подводит. — Сложно описать. Это скорее душевное: ночь, круг друзей, страшные истории, хотя нам страшилок пока что и в реальности хватает. Я знаю, что нас всех трудно назвать друзьями, но, — глухой смешок украшает его лицо. — Выбора тоже не много. — Бедолага ты, — подмечает Со, прокручивая шампур над частью костра, где уже образовался жар. — Я постараюсь быть твоим другом. Со Чанбин знал Ким Сынмина с момента, как тому исполнилось шестнадцать. Он помнил его вредным, скандальным подростком, который ночами играл на гитаре и грозился забить себе грудь сатанистскими символами. В тихой реке времени он постепенно менялся: резкие углы стачивались, превращаясь в редкой красоты фигуру, которую хотелось на полку поставить. Заведомо Сынмин не был для этого создан: он с этой полки убежит по первому зову ветра. Однако, возможно, это и было причиной, по которой Чанбин полюбил его, как безалаберного ребенка, требующего защиты скорее от самого себя, нежели от мира вокруг. Разговоры о себе перебивались шуршанием ветра в мягких облаках и редким чиханием Хенджина с аллергией на все вокруг. Рассказы о себе доказали Чонину, что теперь их команда без шуток могла называться сборной солянкой, в которую входили: полицейский, фармацевт, военный на пенсии, инженер-электрик, а еще два мыловара. Хранителем мирного порядка внутри городских чертогов оказался Бан Чан. Он с грустным напряжением в голосе вспоминал, как мир погружался в необъятный хаос. Его работой стала охота на тех, кто избегал больниц, однако многие из зараженных на его же глазах превращались в животноподобных существ. Старший не прибегал к деталям — наоборот, старался лишь в общих кровавых красках описать пережитое, как это делали и другие. Близким к нему оказался Со Чанбин: тот самый угрюмый парень был лицом своей профессии — военного летчика. Его в свое время называли всадником ветров, но достаточно успешная карьера медленно завершалась с возрастом. Он, поджав губы, заявил, что его уход был грубой ошибкой: несмотря на травму бедра после эвакуации с подбитого истребителя, он должен был остаться в деле всей своей жизни. Со видел себя там, где его не было, считал, что должен был быть с бывшими сослуживцами на границах городов и сдерживать любые попытки возможных зараженных уехать из городов-стерилизаторов. Однако, минутой после он замолчал, прикусив язык. Губы окропил привкус металла, глаза залились темным отчаянием: он бы не простил себе попытки остановить тех, кто пытался спастись. Погруженную глубоко в пучину молчаливости компанию умело попытался спасти Хенджин. Выдавив улыбку, парень рассказал о себе: оказалось, он Яну и Джисону по духу был близок: окончил фарм-факультет в Инчхоне и посвятил себя работе с лекарствами. Бан, заумно подняв палец, уверенно подметил, что у парня с собой трав лечебных уйма, а в сумку, казалось бы, уместилась целая фармацевтическая фабрика. Однако, словно между делом, Хван признался с самоиронией, что у него самого аллергия на многие травы, которыми он так уверенно лечит других. Словно судьба решила испытать его любовь к профессии. И все же, несмотря на это, Хенджин не представлял себя без своего дела. Ему нравилось разбираться в лекарствах, находить решение для чужих болезней, делая чью-то жизнь хоть немного легче. Даже если иногда ему самому приходилось дышать через маску, энтузиазм оставался неизменным. Последнее не лезло ни в какие ворота и не могло уместиться в Яновой голове, даже несмотря на его широкий кругозор. Но это было еще полбеды — настоящим шоком оказалось то, что этим самым инженером-электриком оказался Ким Сынмин. Человек, который по виду тянет максимум на учителя физкультуры. В садике. И то, его бы уволили за попытки угрожать детям расправой в случае, если бы они не поделились с ним шоколадными конфетами. Уж никак он не смахивал на мастера проводов и сложных схем. Его улыбка, чуть беспечная и добродушная, совершенно не вязалась с образом человека, способного управляться с высокотехнологичными устройствами и сложнейшими системами. — На самом деле, — вновь завел свою песню Ким, пережевывая ужин. — Я поработал за профессией всего год, а потом меня унесло в стезю компьютерного программирования. В итоге я закончил вообще не там, где должен был. Вот вы играли в «Wire Walk»? — Это там, где на солнце происходит радиоактивный взрыв, который обесточивает всю планету, а из-за магнитных волн мертвецы становятся зомби и встают с могил? — размышляет Джисон в голос. — Ага, — Чонин негромко подтверждает. — Я купил ее около девяти месяцев назад, но поиграть так и не успел. Кривая усмешка на лице Кима не сулила ничего хорошего. Ян, держа в руках миску с рагу, забывает о жаре, который опекает его руку, так пристально глядя в хитрые глаза. — Спасибо, дорогой Ян Чонин, за дополнительные девяносто долларов и девяносто девять центов на моем банковском счету. Хан резко закашливается, однако от помощи Чонина, желающего постучать по спине, уходит. — Ты создал ее? — почти что пищит ошарашено. — Это заслуга большой команды, но, по крайней мере, я стал автором сценария, разработчиком основного кода и директором проекта. В принципе... те девяносто долларов, разумеется, пошли не мне. В лучшем случае я получаю тридцать из них, однако этого все равно... достаточно. — То есть, мы тут обычные рядовые рабочие, а ты — создатель третьей по популярности игры про апокалипсис в мире? — решает вежливо уточнить младший, но его голос по-прежнему звучит придирчиво. Понуро колупаясь в своей порции, программист лишь мотает головой: — Если бы только меня это как-то спасло. Ян вздрогнул изнутри. Голос нежный впервые прозвучал столь отчаянно. Потеряв интернет, мобильную связь, вышки, Сынмин терял свою игру, над которой, не покладая рук, работал более двух лет. Он смело заявлял, что она была работой всей его жизни, что потонула следом за всемирной паутиной в этом настоящем апокалипсисе. В воздухе зашипела открывающаяся баночка с колой, что заставило Яна грустно улыбнуться. Эти ребята сохранили несколько жестяных баночек, теперь распивая одну из них. Их маленький мир, ограниченный этим садом, приобняла мантия ночи. Она была теплой. В чем-то даже ласковой. В привычке рассуждать о неживых явлениях, Чонин всегда давал им душу и свое мышление, в этот раз приходя к выводу, что ночь позволила им попрощаться с последним теплом осени. Уходя, пламенные листья и умирающая трава забирали с собой души погребенных под собой людей, которые больше не увидят следующей весны. А увидит ли ее он? Чонин наблюдал за другими: парни быстро нашли общий язык, и даже неразговорчивый Чанбин смеялся от метких шуток. Яну нравилось, что у него был хотя бы крохотный шанс отдалиться от гнетущих мыслей. Эти парни даже не подозревали, что с ними ужин и теплое место делили те, кто преподнес на блюдце с золотой каемкой им смерть. У Ян Чонина была тяжелая карма. Легким путем искупления греха была погибель. Поэтому он продолжал жить. Никто не заметил, как он исчез в тени. Его светом отныне не костер стал, а холодный свет серебристой луны. Она была ярким фонарем, что светом бил по глазам в столь поздний час, но, привыкнув, Чонин засмотрелся на далекий образ. Он у заболевших детей украл мечту полететь на Луну. Ноги шелестят в опавшей листве, которую он когда-то обещал убрать. Наверное, у него больше не будет времени. Обогнув теплицу небольшую, юноша открыл калитку, что вела к колодцу и, найдя тут свое место, молчаливо присел на лавочку. Она телу ощущалась холодом. Уши ласкала песня кузнечиков. Чонин в детстве ловил их в банки и разглядывал. Спустя минуту отпускал, потому что знал: им было страшно. Теперь его очередь быть плененным под стеклом. Однако, его никто отпускать не собирался. — Мы не выбирали свою судьбу, — тихо, почти шепотом, произнес Ким. Чонин не испугался. Напротив, он почувствовал едва уловимую его близость. — Но, знаешь, я рад, что среди всех возможных людей, которые могли выжить, это были именно вы с Джисоном. В его словах не было пафоса, только тишина, наполненная искренностью. Это простое признание согрело Чонина сильнее, чем любой костер, разожженный в ночи. Губы младшего изогнулись в горькой улыбке, которую Сынмин разглядел под светом месяца. — Я могу побыть с тобой? Там немного... шумно. Так же молча Чонин кивнул, двигаясь в бок. Старший, кряхтя, присел поодаль. У Яна в голове мыслей вихрь, но главной, вдруг, оказалось желание отправить Кима спать со словами "я бы хотел, чтобы ты отдохнул и чувствовал себя хорошо завтра на утро". Но он молчал. Просто так молчал. — Почему ты считаешь, что мы лучший вариант из всех, что могли вам встретиться? — прозвучавший вопрос переломил представление Сынмина о младшем. Слова его казались желанием высказать смятение: выжить должны были не они. Но, на самом деле, он не знал ответа. Пояснение причины показалось ему ответом у доски с анализом классического романа. Почему главный герой поступил именно так? Да потому, что автор решил над ним поиздеваться. В мире у Кима все было зачастую простым, логичным, понятным. Только он был запутанным. Чонин был запутанным. — Потому что вы хорошие люди, — универсально выдает. Недолгое молчание от Чонина закончилось неодобрительным вздохом: — Я совершил в жизни не так много плохих поступков, но те, что были мною сделаны, тянут на пожизненное заключение в аду. — Ты убивал? — хмурится. — Нет. — Крал? — В детстве конфеты у воспитательницы со стола. — Насиловал? — Разве что себя мыслями. — Тогда я тебе не верю. Разводя руками, Сынмин говорил честно, без малейших попыток что-либо скрыть. Даже его смущенный смех и легкий румянец на щеках не вызвали у младшего ни тени сомнения. Он был тем, кто верил в детские сказки, в силу первого впечатления и в чудеса, которые прячутся за обыденностью. Он доверял своему сердцу, считал его надежным компасом в жизни. Но рядом с Яном Чонином этот компас начинал вести себя странно: сбивался с привычного направления, словно выпускал и забывал абсолютно все прежние убеждения. Он искал новые.