Шесть тысяч миль

— Сымун. Сонный голос волной ударился о сознание Чонина, точно о возвышающуюся над морем скалу. Он резко приоткрыл глаза, потеряв ориентиры, однако, выставив руку вперед, весьма однозначно столкнулся с прохладной стеной. Он наконец осознал, где находился, и вспомнил, что крепко спал в своей кровати, как обычно зарывшись носом в перьевую подушку. Он во сне слышал голос: беcформенный, безликий, точно далекий зов собственного разума. Тот с каждой минутой приближался все ближе и ближе, а парень глаза сощурил, так тщетно пытаясь всмотреться в его лишенный формы облик. — Сымун, — Чонин понял, откуда исходил зов: Сынмин говорил во сне. — Сымун, только не отпускай мою руку. Различить слова Яну удалось с большим трудом. Произнесенное на первый взгляд и вовсе показалось ему бессвязным бормотанием; многие ведь могли нести чепуху во сне, особенно учитывая пережитые ими ужасы. — Сымун... — голос Кима потерянный, сонный. Он не пытается позвать громче, не пытается докричаться до далекого сновидения: было чувство, что он знал — это был только сон. Чонин тихо переворачивается на другой бок, прячась в складках серого одеяла, всматривается в темноту: Сынмин не ворочался, просто звал человека, которому принадлежало имя «Сымун». Лицо старшего не было столь обеспокоенным, оно не искривлялось в болезненных гримасах, даже брови были неподвижны. Только губы пересохшие шептали: Сымун да Сымун... Через несколько минут все стихло. Ян тихо дышал, точно боялся, что мог вздохом разбудить Сынмина от его сна, который крайне приятным тоже не казался. Может быть, стоило потормошить Кима за плечо? Узнать, все ли хорошо? Но что бы он ему ответил, еще и спросонья? — Ничего. Отмахнулся бы, ничего не понимая, и провалился обратно в сладкую дрему после бессонных долгих суток. «Сымун, держи меня за руку» — пытался донести парень человеку из своего сна. Чонина ужалили догадки: Сымун был тем, кого Ким потерял из-за эпидемии. Был ли он другом? Может быть, его братом? Коллегой, знакомым, может, просто, человеком с улицы. А возможно, любимым человеком. Чонин утопится в реке, если его глубокие теории найдут себе подтверждение. Нервно покусывая губы и дрожа от окутавшего озноба, Яну удалось снова уснуть. Сынмин вторую половину тревожной для себя ночи спал спокойно, не слыша далеких завываний совы, ритмичных взмахов крыльев маленьких лесных птичек и шума ветра, что прятался в речных камышах. Тишина оберегала его покой.

***

Туман окутал землю, росой окропляя, точно кровью. Было утро, солнце пробивалось через мрак. Слабые отблески света отражались на окнах. Чонин проснулся от холода, чувствуя, как он пробирается сквозь одеяло, однако все равно не сдвинулся. В голову закралась мысль растопить камин, дать теплу проникнуть в комнаты и всем в доме хорошо отогреться, но сонливость затягивала его обратно в забвение. Он испугался, когда не смог пошевелить рукой: парень резко открыл глаза и сквозь легкий мрак взглянул на нее. Расслабленный выдох слетел с губ; Чонин поднял левую руку правой и, точно ребенок, затряс ее из стороны в сторону, а после отпустил, давая упасть на подушку. Неприятные мурашки пробежались по коже: видимо, он спал на руке несколько часов, что и заставило конечность превратиться в кожаный лоскут. Ян радовался в душе, что никто не видел его попытки привести в чувство умершую руку, точно напоминающую бескостную руку Гарри Поттера из второй части фильма, который Чонин в детстве смотрел с другими ребятами из интерната. Тихий фырк донесся до его ушей. Химик уставился в угол напротив себя: там Сынмин превратился в пса, который слюнявит все вокруг во сне и громко фыркает время от времени. Старший заметно сгруппировался под одеялом, ноги прижал к туловищу и руки сложил ближе к груди. Его лицо частично пряталось под одеяло, оставляя видной лишь пушистую короткостриженую макушку и большие уши. Он замерз, и это было видно. Чонин беспокоился, и это тоже было видно. Ян окидывает комнату взглядом и вспоминает, что под его кроватью есть ящик с покрывалами. Слабые после сна ноги покрываются мурашками, а закрывающиеся глаза пошире распахиваются, стоит ему столкнуться с внешним холодком. Он как можно тише старается ящик вытащить, просунув руки под свисающее длинное одеяло. К счастью, нужное находится быстро: Чонин расправляет белое пуховое покрывало и, ступая на пол медленно, подбирается к Киму. Подумав, что тот может вдруг сквозь сон услышать приближение и напасть на него в целях собственной защиты, Ян замер. Сынмин спал. Крепко спал, дыша через приоткрытый рот. Что же, младший лишь надежду пытал остаться без дыры в печени. Ким не пошевелился, когда Ян аккуратно накрыл его вторым одеялом сверху. Старший во сне щеки надувал, иногда хмурился, а Чонин наблюдал за ним, сидя на полу холодном. Милый. Будучи согретым адреналином от опасений быть пойманным, химик не ощущал мороза на своей коже. Когда он, вынудив себя отвернуться от помятого на щечке лица и бледной от усталости кожи, присел на свою кровать, сон испарился. Он был точно туманом за окном, который рассеивался с каждым мгновением прихода утра. Услышав скрип, с улицы доносящийся, Чонин нехотя вспомнил, что звенящая тишина была не только спокойной, а и опасной. Он с осторожностью выглядывает в окно, стараясь сквозь белую пелену очертания рассмотреть. Он крыльцо видел, тропинку в сад и поодаль — калитку низкую. Парень натягивает поверх домашней кофты на молнии теплый уличный жилет, выходя к входной двери беззвучно. Та открытой оказывается. Чонин сжимается всем телом, распахивая ее с глухим скрипом дерева. Ветер ударил по лицу, заставил прищуриться. Ян заметный запах холодной травы и влаги глубоко вдыхает, вдруг слева слыша треск. Схватившись за ручку двери, парень готовится дать отпор любому существу, которое пробралось на территорию, однако мысленно осознает, что с подобными бы все равно не справился. Все оказалось не столь плачевно. На крыльце без дела сидел Чан. — Испугался? — с хитрой искрой ухмыляется он младшему. — Всего лишь подумал, что ты ослепшее чудище с серой кожей, — Ян фыркает, картинно закатывая глаза, а старший смеется приглушенно. Он голосом тихим говорит, никого не желая будить в ранний час. Чан был старшим среди них; пускай он не столь много знал о компании, в которой по стечению обстоятельств оказался, желание заботиться о них, их здоровье и, в первую очередь, сне, лилось ручьем летним изнутри. Чонин возвращается к нему с вопросом: — Тебе не спалось? — Я отдохнул немного, не беспокойся, — отмахивается. Оказалось, Бан, взяв полено из корзины на кухне, на холодном коврике сидел на крыльце, вырезая походным ножом некую фигурку. Работа только принимала очертания. Чонин всматривался в дерево меж умелых больших рук в стружке и пыли, пытался что-то разглядеть, да не удалось. — А тебе? — младший вздрагивает от голоса низкого. — Как тебе спится? — Я помню, как боялся засыпать в августе. Не спал по несколько суток, — Чонин присаживается рядом с полицейским на ступеньки, глядя в пустую туманную даль. — Когда я оказался у Джисона, сильно лучше не стало: меня просто преследовало чувство, что они где-то рядом. Однако, Джисон знает несколько народных средств: он говорил, его бабушка знахаркой была, вот и ему передала записи свои. Я, конечно, — смеется, — ближе к науке, чем к вере в травяные чаи, но они, пускай может и плацебо, помогли мне засыпать. Сон вернулся ко мне всего лишь... я не знаю, наверное, меньше месяца назад. — К науке? — Чан с интересом подмечает. — Помню, как Джисон говорил, вы — мыловары. Ты учился на кого-то? Чонин рвано вдыхает, а воздух в горле раскаленным кажется. Его лицо заливается алой краской, он быстро отворачивается. Хан спас его, спас их обоих от этого, а прямо сейчас Чонин ходит по краю обрыва, и полет вниз нечем хорошим не увенчается. Чан, вырезая фигурку в руках, точно не слышит долгого неопределенного молчания, которым младший захлебывается, панически перебирая варианты, что не покажутся никому подозрительными. — Я... — голос хрипло звучит. — Ботаникой занимался в университете, а потом бросил. Чан брови хмурит: — Ботаником был бы, а чай из трав тебе не по душе? — мужчина, достаточно напугав серьезным лицом, хихикает скромно: — Странный ты, Ян Чонин. Быть названным странным и получить смертный выговор из-за правды, которую не знал в этом доме никто, кроме Хан Джисона, определенно было неравноценным. И первое было его причиной отпустить камень с души. Бан фигурку прячет в карман нагрудный и нож в боковой, устало потирая руки. Он оглядывался на каждый звук, сторожился всякой тени. Жизнь обратилась в бесконечный кошмар, в котором ему приходилось ехать через земли родной страны, чтобы добраться до лагеря, который, вероятно, только мысленное их спасение. Ведь что, если сигнал был старым? Быть может, этого лагеря уже нет? Быть может, они идут в пустоту? — Когда вы собираетесь идти дальше? — Чонин старается отвести тему. Чан на него глаза поднимает удивленно: — Мы? Ты не пойдешь с нами? — Я не... — парень сам не понимал, что сказал это именно так, — Я не знаю. Мне кажется я буду только мешать. И, честно говоря, не вижу смысла куда-то идти, если наша жизнь все равно обречена, да и... — Я тоже так сказал Хенджину, — старший резко перебивает, не давая Яну возможности продолжать думать о темной стороне их реальности. — Когда в городах начался хаос и людей становилось все меньше, я сказал, что не вижу смысла куда-либо идти, спасаться, убегать и искать убежища, ведь с большой вероятностью нас ждет заражение и такая же судьба. Но Хенджин напялил на мое лицо респиратор, собрал вещи, лекарства, взял меня за руку, и мы уехали в Сеул, где был лагерь для выживших. Чан взгляд, полный воспоминаний, отводит в сторону сада. Там тишина царила туманная. Он не обращал внимания на громкие мысли младшего, которые вдруг в его голове заразой засели, цепляясь к черепу. Парень усмехнулся: знал, о чем тот думает. — Вы... — Чонин боязливо спросил, — пара, не так ли? С Хенджином. Бан, приподняв уголки губ, обернулся боком к младшему и кивнул. У Чонина щеки на глазах покрылись розовым румянцем, подчеркивая молодое лицо. Наверняка он боялся, что старшему будет некомфортно или неприятно слышать такие вопросы, однако Ян совсем не видел, как тот спокойно ощущает себя рядом с ним. Чан с осторожностью относился к многим людям, почти к каждому, и стоило отметить, что младший не стал исключением, но он был простым и нежным, совсем не опасным. Чан рядом с ним чувствовал себя свободно. — В Сеуле вы встретили Сынмина? — продолжает размышлять Ян в голос. — Да, и Чанбина тоже. Я помню тот день, когда был на задании: охранял стерилизационный пункт под Инчхоном. Изнутри доносились крики и рычание людей, которые безвозвратно обратились. Я слышал голоса тех, кто оставался жив, они звали нас и просили помочь, но мы не могли войти внутрь, даже если бы хотели. Бункера запирались изнутри, а единственная возможность открыть дверь была кодом в системе из комнаты охраны, однако никто из моего подразделения не знал его. То утро было особенно холодным для лета, и небо на рассвете было кровавым: его заполняли оттенки огненного и малинового, а в моей жизни такое никогда не сулило хорошего. Что-то должно было пойти не так, и я знал это. Глубокая боль, неосязаемая и скрытая от чужих глаз, пузырилась в его зрачках. Она каждый орган обжигала, напоминая о том дне, который для Бан Чана стал последним в мире, к которому он привык. — После обеда нам выдали код, отдали приказ войти внутрь и стрелять в каждого: зараженного и нет. Свое сердце Чонин ощутил подушкой для длинных хирургических игл. В его горло точно посыпался песок: режущий и раскаленный, и пускай он знал, что это лишь проделки его сознания — дышать не удавалось. Крупная дрожь прокатилась по всему телу, выбивая мысли. Чан был там. Он был тем, кто выполнял поручения. — Я отказался выполнять приказ, — уронив руки на колени, продолжил. — Сложил оружие, значок, и ушел. Меня больше никто не видел.

***

3 августа 2025 года.

Громкое гудение машин переворачивало мир вверх дном. Автомобили разъехались по сторонам автострады, а те, кто не успел, или же, не хотел, были оттолкнуты силой. По центру дорог двигались колоны военной техники. Забывая о порядке, который никто не мог контролировать, разбитые витрины и окна поддавались набегам мародеров. Крики, нападения, выстрелы просочились в воздух. Запах жара и крови смешался перед лицом, вызывая тошноту. Люди беспорядочно бегали по улицам: снимали деньги со счетов в банкоматах, опустошали магазины, кричали о приближающимся конце света. В них стрелять хотелось больше, чем в тех, кто не по своей воле оказался в стерилизационных центрах. Сбиваясь со счету, Чан продолжал набирать закрепленный в телефонной книжке номер, но автоответчик все твердил ему: абонент находится вне зоны доступа. — Хенджин, боже мой, где ты? — оставляет парень сообщения после знакомого сигнала. — Срочно перезвони мне. Бан не знал, что еще час назад вышки связи оказались обесточены. Глухая безвыходность окутала город, что был для них ловушкой. Чан, срываясь на бег, ищет свою припаркованную машину, кусая губы в надежде, что она не избита мародерами. Он не знал, почему Хван не брал трубку. Не знал, что случилось, а в силу всеобъятного ужаса, в который превратился еще вчера спокойный и свободный мир, полицейский боялся вернуться домой и обнаружить там погром после воров, но не возлюбленного. — Так это... — Хван метался из угла в угол квартиры, перерывая вверх дном тумбочки и коробки с лекарствами. — И вот это. Он знал, что Чан будет дома не раньше пяти, однако и не подозревал, что могло случиться на объекте его работы. Он, не придавая значения, вспомнил смутно, как старший разбудил его с утра со словами встревоженными: «Джин, пообещай мне, что не выйдешь на улицу один. Рассвет сегодня кровавый». Хенджин пообещал и больше не уснул. Предостережение ему показалось странной верой в знаки природы, но каждый час, как солнце все выше поднималось над горизонтом, он все меньше сомневался в том, что Чан ошибался. В окна домов прилетали камни. Его спасением была квартира на восьмом этаже. Громкие визги машинных шин, что резали воздух, откликались в голове. Улицы горели коктейлями Молотова. Проникаясь паникой, которая родной город охватила, Хван запер дверь на все замки, вместо привычного одного, подставил под ручку стул с кухни и, нарушив свое старое слово, обернулся к сейфу, спрятанному за кроватью. Тяжелый вздох слетел с его губ, руки вздрогнули. Он распахивает ящик тумбы, во втором дне находя пальцами нужный ключ. Металл звенит, но Хенджин боится этого шума, стараясь вести себя тихо даже в собственном доме. Длинные пальцы тянутся в темный угол. Он подушечками ощущает холод, который мгновенно пронизывает все его тело вплоть до кончиков волос, когда ладонь сжимает рукоять пистолета. Чан запрещал его брать, пускай иногда учил младшего стрелять за городом. Это было лишь привычным умением для Бана, который не думал, что однажды оно действительно пригодится Хенджину, работающему в сети аптек. Он был, черт его дери, фармацевтом, в сердце с любовью к растениям; он не должен был носить на себе груз мысли, что однажды ему придется в кого-то стрелять. Чан поклялся защищать его от всех бед семь лет назад: в тот миг, когда их жизни впервые переплелись тонкой невидимой нитью. Со временем эта связь крепла, обвивая их сердца, и приносила с собой тихую, всепоглощающую любовь. Именно этой мыслью Хван пытался унять тревогу. Он верил: Чан обязательно придет, разорвет мрак и станет щитом в ту самую минуту, когда он сам защитить себя не сумеет. Парень чертыхался под нос, собирая, кроме тревожного рюкзака, сумку с самыми важными лекарствами и приспособлениями. Капельница, растворы, таблетки и главное — гормоны. Тот факт, что чем более сильным был организм, тем легче ему было бороться с вирусом, был известен каждому чуть ли не с ясельной группы детского сада, но этот вирус, что просачивался ядом в их жизни, переломил всю теорию. Dust-20 искал сильных, здоровых людей, которых он бы мог использовать как можно дольше. В какой-то момент фармацевт даже было подумал заразиться чем-то, что смогло бы подкосить его иммунную систему, но Бан Чан, все же, идею не поддержал. Хенджин не знал, куда они со старшим могли убежать. Не знал, что их ждало банально за стенами этого дома, что уж говорить о границах города. Отсутствие связи давило на голову, телефоны оказывались абсолютно бесполезными. Последней надеждой служило радио, которое работало на фоне и что-то шептало, однако парень слушал лишь иногда. Глупые повторяющиеся просьбы сохранять спокойствие надоели еще в первый день, не то что сейчас: они в гландах сидели. — И где ты? — перевернув ящик с лекарствами, задался вопросом юноша. Найдя себя в бардаке и разбросанных в каждом углу таблетках, Хван бросился собрать все, не позволяя мусору мешать себе. Он знал только одно: у него не было сильнодействующих обезболивающих и жгута-турникета. В горле застревает ком. В комнату льется луч теплого света сквозь плотные закрытые шторы, которые парень задернул еще с утра, будто бы те его спасали. Проблеск сверкающий кажется надеждой, что все закончится через несколько дней, но душа, что металась по телу в попытках спрятаться, подсказывала: это было лишь начало. Он пообещал Чану не выходить на улицу. Он нарушил это обещание, натягивая как можно более закрытую одежду, что защитила бы его возможного нападения зараженных. Хенджин, идя на работу четыре дня в неделю, складывал в коричневый кожаный рюкзак воду, шоколадки с вишней и деньги с проездным на метро, а сейчас в большом отделении был раскладной нож, пистолет с полным магазином и запасной респиратор. Второй парень плотно надел на лицо, руки облачив в медицинские перчатки. — Прости, Чан, — прошептал он сбито в душную пустоту, застегивая сумку. — Но я должен найти турникет с надеждой, что он никогда нам не понадобится. Стараясь двигаться незаметно для людей вокруг, Хван смотрел на опускающийся на планету мрак. Нет, это не было ночью, это не было грозой, это было лишь мыслью. Разбитые окна домов глядели на него черными провалами, словно глазницы черепов. Крики людей ударяли в голову, а в нос — запах гари и крови. Он не хотел знать, откуда она, и поэтому шел дальше, быстрее. Пыль с дорог оседала на плечах черной толстовки, а Хван все шел, добираясь до аптеки, в которой работал. Она за углом была — совсем недалеко. В глаза бросился билборд, тот самый гигант для дешевой рекламы, на которую никто не обращал внимания. На одном из них все еще можно было разобрать слова: «Будущее начинается здесь!» — и Хенджин усмехнулся. У его мира не было будущего. Горькая улыбка с губ спадает быстро, заменяясь хмуростью. Наконец выйдя на заветные плитчатые ступеньки, Хван дергает ручку белой двери. А потом еще раз, уставившись в стеклянное окошко. И, собравшись с мыслями, осознает: сколько не дергай он чертову ручку, дверь по его воле не откроется. Тихое шипение срывается с губ. Непривычная тишина царила на его маленькой улочке, усаженной невысокими декоративными деревьями. Ни мародеров, ни людей, ни психов с плакатами о приближающемся Армагеддоне — приятная для ушей и души пустота, в которой Хенджин сел прямо на землю и зарылся пальцами в волосы, потому что ему нужно было внутрь. Ключей у него нет. Позвонить кому-то он тоже не может. Приходится лишь думать, стараться быть Чаном — старший всегда выход придумает. Однако единственное, что попадает в поле зрения: декоративные камушки на клумбе. Немного дальше они были побольше, а еще дальше, там, где росли миловидные кустики — еще больше. Хорошее воспитание заставило свести брови к переносице. «Ну нет», — пронеслось в голове. — «Я мародером точно не стану». Бесконечная минута тяжелых раздумий заставила решительно шагнуть дальше. Дальше по улице к месту, где лежал камень. Увесистый булыжник оказывается в крепкой хватке. У Хенджина, все же, только одна попытка метко закинуть тот в окно. Совесть, что грызла с усердием его кожу изнутри, стоило чем-то заткнуть, и парень уверенно учел, что делает такое нарушение закона ради хорошего дела. — Да, украсть товар из аптеки это замечательное дело, — ругается на самого себя, когда, замахнувшись, с силой откидывает камень в окно. Звон разбитого стекла раскатывается по улице оглушительным эхом. Сразу же пронзительный вой сигнализации разрывает тишину, умоляя о помощи. Хван мгновенно бросается вперед, осознавая, что ее нужно отключить поскорее. Ловко наступив на выступ фундамента, он подтягивается к окну, настороженно следя за осколками, готовыми в любой момент угодить в шею. Однако, без особых усилий проникает внутрь. Резкая дезориентация накрывает разум от надоедливого ритмичного писка. Парень бросается к стене недалеко от входа в складское помещение, и дрожащими пальцами грубо тыкает на резиновые кнопки, заставляя сигнализацию замолчать. Тишина снова возвращается к нему, но на этот раз она оказывается напряженной. Он знал: шума от него было намного больше положенного. Шестое чувство, проще интуицией зовущееся, говорило, что долго ему тут быть нельзя, и, как только он найдет нужное, бежать придется со всех ног. Резкая испуганная судорога проходится по телу, когда телефон в его его рюкзаке громко звонит. Зря Хенджин вышел на улицу: если его не убьют злые мародеры и не съедят зомби, то он точно умрет от инфаркта. — Чан? — голос осип, но Хван по-прежнему шепчет в трубку. — Черт возьми, наконец-то! Хенджин, ты же дома, да? Почему ты не брал трубку? — Вышки упали, не было связи по всему городу, — собирается с мыслями. — Только, Чан, я, как бы сказать... Оттягивая пряди на затылке, Хван оглядывается по сторонам, стоя среди разбитого стекла в компании одинокого обиженного камня. — Я в аптеке через квартал от нашего дома. Ответа не было. Долгая сгущающаяся тишина заставила Хвана поморщиться. — Скажи мне, бога ради, что ты там делаешь? — голос Бана пугающе понижается. — Мне нужен был турникет! — Что? Зачем? На тебя напали? Кто-то ворвался в дом? Я скоро буду, — беспокойство отражается в дрожи, но Хенджин чувствует, что ему от парня все-таки крышка. — Нет, — тянет плаксиво. — Он нужен мне на всякий случай. — Хенджин, я сейчас тебя убью на всякий случай, — время, которое Бан молчал, Хван успел потратить на смирение со своей неминуемой смертью. — Сиди там, прошу тебя. Запрись и не выходи. Я приеду и заберу тебя. — Хорошо. И на этот раз он действительно обещает. Отложив телефон в карман, парень открывает дверцу, за которой всегда мечтали побывать любопытные дети, как и он в своем глубоком детстве. Однако, с возрастом все равно понимаешь, что ничего за ней не было. Ни волшебства, ни интересностей. Лишь кассовый аппарат, терминал, несколько компьютеров, пачки разбросанных таблеток и смятые чеки. На складе он усердно ищет несколько турникетов, конвалюты анальгина и ибупрофена, а с витрины, мотая головой от собственного положения, ворует шоколадки и пастилу. Уж не думал он, что жизнь приведет к такому. За дверцей вдруг разносится хруст стекла. Без сомнений, которые, на самом деле, должны были быть, Хван было подумал, что это Чан. Даже не выглянув через окошко фармацевта, парень отдернул замочек и ступил широкий шаг с лицом полным сожаления, готовясь принимать все упреки. Но все было не так. Тело в ужасающем холоде замирает. Зубы сжимаются до неприятного скрежета, и Хенджин опасливо пятится, скользя по полу. Оказавшийся перед ним зараженный мужчина со стеклянными белыми хрусталиками в глазах и сломанной рукой, что смотрела определенно не в самую нужную сторону, не выглядел достаточно дружелюбно, чтобы внушить доверие. И это подтвердилось: тот бросился на живого Хвана. Его вскрик отбивается от белых стен, как и громкий хлопок фиолетовой деревянной дверцы. Хенджин в панике тщетно пытается защелкнуть замок, будто тот поможет ему, и, когда пальцы наконец слушаются и просовывают заслонку к стене, бежит к складу. Хлипкая дверь его не спасет, а вот привычная комнатная дверь из дуба — возможно. Ненадолго — это Хван, к сожалению, понимал. Рев и хрип, смешивающийся с ударами омертвевшего тела, пугал до дрожи в самых костях. Загнанное дыхание было слишком громким. Парень рукой закрывает рот, давит на губы, стараясь как можно тише дышать через нос. Из-за двери разносится очередной треск оконного стекла. Воздух бьется от нового мертвого стона — их там двое. Хван тяжело опускается на пол, прислонившись к ледяной кафельной стене. Легкие сжимаются в мучительном спазме, заставляя воздух с трудом проходить сквозь горло. Крик отчаянно рвется наружу с каждым грохотом по хлипкой дверце, что звучал все ближе к нему. И вот, когда он слышит, как дверь с треском уступает, а зараженные устремляются в сторону склада, Хенджин в панике замирает. Он не дышит, не слышит бешенного сердца, не чувствует дрожи в каждой части тела, холодом обожженного; он лишь распахивает рюкзак, в следующий миг выставляя перед собой заряженный пистолет. Грудь беспорядочно вздымается, руки, сжимающие рукоять, потеют. Рычание доносится до покрасневших ушей, и тут же стук: попытки вломиться к живому человеку, пахнущего гормонами. Хенджин ползет назад, направляя пистолет к двери. Помощь придет. Чан придет. Стоит лишь подождать. Стоит лишь... — он крупно вздрагивает от громкого злого крика чудовища. — Боже мой... — шепчет сорванным голосом. Каждый настойчивый удар по дереву казался ему последним: миг, и петли сдадутся, впуская смерть к нему. Беспомощно захныкав, Хенджин обещает себе быть смелым, и руками тянется к своей шее. В ладонях оказывается серебряный крестик на длинной цепочке, и он накручивает ту на ладонь, прислоняя к покрытому испариной лбу. Его шепот сбивался и казался чем-то несвязным. Хван злился на себя, кулаки сжимая так сильно, что короткие ногти глубокие следы на мягкой коже оставляли с болью. — Отче наш, иже еси на небесех, — непрерывно слова прозвучали с искусанных губ. — Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли, — Хван резко откладывает пистолет в сторону, думая параллельно, что совсем негоже произносить молитву с оружием в руках. Колени прижав к туловищу, точно напуганный лис, загнанный в угол охотниками, парень повторял заученные на память слова, что стали для него последней надеждой. — Я каюсь, — настойчиво произнес. — Красть на собственном месте работы не круто! Помилуйте меня, духи, если сегодня не день, в который мне предречено умереть. Окончание слова теряется в громком хлопке выстрела. Визг мертвецов разносится по помещению; Хенджин слышит, как тело одного из них бездыханно опускается к полу по двери. — Хенджин! — слышит Хван отчетливо, резко поднимаясь на ноги. От испытанного минутой раннее ужаса, те оказываются ватными, вынуждая упасть на колени, но все же добраться до выхода. — Хенджин, ты здесь? Не успел Чан что-либо еще прокричать, младший в его объятья ослаблено упал. Руками исследуя тело его, полицейский искал ранения, синяки — что угодно, что могло бы принести Хвану боль. — Я цел, — останавливает его младший, проводя вниз по плечам. — Ты просто до смерти напугал меня, — Бан заглядывает в красные глаза и обхватывает лицо, не давая отвернуться и, что было важным, посмотреть вниз на кровавые холодные трупы. Чан видел мертвых, видел их на местах преступлений и видел их здесь, стоящих на ногах. Мораль в его жизни занимала первое место, однако совершенно не такой, какой была она в разуме других. Он знал только одно: мертвое должно оставаться мертвым.

***

Чонин продолжал смотреть на Бана прикрытыми глазами, однако отнюдь не сонными. Из рассказанной истории юноша понял одно: он был трусом. Решение Хенджина и Чана просто собрать нужные вещи и уехать было лучше, нежели его решение запереться в доме с минимумом еды и не спать сутками. Дом за их спинами вдруг ожил: в коридоре послышался шорох шагов, явно Джисоновых, а потом и голоса сонные из глубины дома. Чан скромно улыбнулся: ему было плевать, что будет дальше, если рядом будет Хван Хенджин с термосом ромашкового чая. — Вы чего тут сидите? — из-за дверцы вдруг показалась голова Со Чанбина. — Холодно же. — Уже идем к вам, — кидает вдогонку старший, но, впрочем, никуда не спешит. Туман рассеялся. Блеск росы на солнце напоминал россыпь самоцветов в траве. — Я не могу настаивать и говорить тебе идти с нами, — заговорил Бан мягко с младшим. — Я не знаю, что нас ждет в этой дороге и с чем нам придется столкнуться, но знай: если что, ты можешь рассчитывать на нашу защиту. Чонин, незаметно сглотнув, быстро кивает. Его руки, замерзшие от холода, потирали предплечья. — Спасибо, хен. Я ценю это. Базовая фраза, одна из тех, которые пришлось вспомнить ради общения с незнакомыми людьми. Такая социализация не сказалась на Яне хорошо, и он это чувствовал. С непривычки парень сам себе казался диким, далеким от людей, но старался совсем этого не показывать. Так было лучше. Прячась от других людей, он весьма успешно прятался от самого себя. В доме царило приятное телу тепло. Джисон камин растопил, позволяя аромату дерева застыть в кухне. Возможно Чонину придется попрощаться с этим. Попрощаться с этим всем.