Шесть тысяч миль

Прошло около десяти минут с момента, как Хенджин коротал свое время в воздухе, будучи подвешенным за ногу. Ветер иногда болтал его из стороны в сторону, а кровь продолжала приливать к голове, в которой вроде как должен был быть мозг, но парень начал было сомневаться. Ведь, по его мнению, попасть в такую ловушку мог только идиот. Он шмыгал носом устало, закрывал глаза и просто скрещивал руки на груди, делая вид, что ему весьма удобно. Нога, которая оказалась в плену крепкой петли альпинистской веревки, понемногу начинала болеть. Хван чувствовал себя летучей мышью. Ребята должны были вернуться за ним с минуты на минуту, хотя способ безопасно снять себя с ловушки он пока что не придумал. Осталось надеяться на изобретательность Чана или Сынмина. Сзади вдруг послышался хруст. — Наконец-то! — замахал он руками в воздухе, покачиваясь на провисшей веревке. — Я уже заждался. У меня сейчас голова лопнет, как шарик-антистресс! Однако, парень не услышал ни слова в ответ. Мелькающий в пролетах улиц ветер коснулся его тела, и Хван вздрогнул. — Ребят? — позвал неуверенно, предпринимая попытки развернуть туловище назад. Выходило ничтожно; Хенджин ругнулся под нос и вдруг под собой заметил силуэт. Силуэт не похожий ни на одного человека из его друзей.

***

9 часов назад.

Чонин дергает плечом сквозь сон, смахивая с него настойчивое касание. Кто-то продолжает орать на ухо слова о том, что пора давно просыпаться, а он, прижав больную руку ближе к телу, недовольно фыркает. Неприятная прохлада проходится по спине мурашками. — Я встаю, — мямлит сбито. Кричащее на ухо чудище отстает, и Ян мысленно ликует. Он даже не подозревает, что произнес эту фразу уже два раза, но Джисон по-прежнему прикладывал максимум усилий, чтобы разбудить лучшего друга. Чанбин, проходя мимо, подметил, что парню бы и шум танковой колонны проснуться не помог, а Хан лишь кивнул, уходя на улицу. Где-то на фоне метался Хенджин с кастрюлькой ароматного сухого рамена, перемешанного с соусом и овощами. К нему парни слепо шли, тех же зомби, бродящих где-то в городе, напоминая. Чан проверял все оружие, имеющиеся в инвентаре, потому что опасности, что встретиться могли на дороге, были непредвиденными. Чанбин, удостоверившись, что все были в безопасности на территории собора, ненадолго ушел проверить их намеченный путь, сунув за пояс любимый пистолет. У того даже имя было по словам Сынмина; впрочем, его так никто и не узнал. Немного иначе дело обстояло с самим Сынмином: он рядом с Чонином оставался. Это было Хановой просьбой: посидеть с ним, пока он не проснется, и после в курс дела ввести. Возможно, узнай младший, что за ним друг назначил круглосуточный контроль, как за маленьким ребенком, выстрелил бы ему прямо в лицо, да только это его состояние заставило Джисона не спать ночами. Ян никогда не отличался особым позитивом или могучим здоровьем. Он всегда, по мнению сверстников, был странным. И биолог знал, что тому кошмары по ночам снились. И знал, что страшно было на улицу выходить, а теперь, с поврежденной рукой, он становился еще более беззащитным. Ян Чонин был лучше, чем остальные, и Джисон думал об этом каждый раз, когда смотрел на него. Это и породило в душе неукротимый страх по своей же глупости потерять его. Поэтому на плечи Ким Сынмина была возложена роль хранителя. И все это было неспроста. Хан, конечно, особым зрением не отличался, да и такое бывало, что прямо в столбы врезался по пути, а потом оглядывался с надеждой, что этого никто не видел, но вот не заметить одну вещь он уж точно не смог. Ким Сынмин улыбался: улыбался лучезарно и тихо, забывая свою скорбь, когда быстрые взгляды кидал на Чонина. У младшего была дурная привычка: не замечать ничего дальше своего носа в моменты, когда ему неинтересно. Поэтому как Ким, так и Хан были уверены, что взгляды эти, что усталость на лице ловили и в профиль аккуратный вглядывались, он не замечал. Разумеется, все совсем не так было. Впрочем, улыбался Ким самому себе не потому, что Чонина держал за дурачка неуклюжего, а по иным причинам. Тайным каким-нибудь. Секретным на уровне Ватиканских летописей. Может быть, Джисон бы обязательно влез в романтические дела своего друга, этому не было сомнений, но в тот миг все было слишком... другим. — Следи за ним, — шепотом настаивает старший, глядя на Кима из-под ресниц. Тот кивает расслаблено. У Сынмина в руках книга закрытая лежала, точно грелась, пускай сюжет в ней и так казался чересчур накаленным. Он скучал по тому времени, когда мог бы читать ее дома перед сном при свете высокого торшера, однако все обернулось только против, заставляя смахивать с обложки пыль в заброшенной пустой церкви. С каждым днем смиряться с этим было все проще. Чонин вытянул под плюшевым одеялом ноги, резво переворачиваясь на спину. Он неслышно шипит, когда плечо тянет неприятно; рука должна была прийти в порядок быстро, лишь за несколько дней, хотя парень воспринимал их вечностью. — Доброе утро, — слышится над ухом хрипло. Блестящими карими глазами Ян, запрокинув голову, заглядывается наверх. Пелена усталости в них заставляет старшего зевнуть. — Доброе, — тянет. — Знаешь что? — Ким настойчиво привлекает внимание, и Чонин заметно недоволен своим потревоженным сном, пускай головой понимает, что вставать было пора. Приходится заставить себя присесть и перевести взгляд на Кима, рыскающего в кармашке рюкзака. — У меня для тебя есть это. Выждав нужную секунду для интриги, Ким резко выставляет руку перед младшим, в которой тот без труда замечает пакетик растворимого кофе, зажатого между пальцами. Глаза парня так широко раскрылись, что Сынмин невольно улыбнулся. Кофе, оставшийся у него на черный день, был простым, однако на вкус похожим отдаленно на то, что перед работой он в кофейне забирал. Киму пришлось познать факт важности кофе, как продукта, когда, зайдя в мертвый магазин после исчезновения людей в сентябре, он не обнаружил ни пакетика. Чонин не пил кофе больше месяца, и в первые дни он действительно осознал свою зависимость. Он глушил желание выпить бодрящий напиток какао и крепким чаем, да получалось скудно. Пакетик в руках Сынмина был для него настоящим благословлением. — Сколько у тебя его? — спрашивает, натягивая на тело черную худи. — Немного, — парень руку просовывает в карман и все секретные запасы вытаскивает. — Четыре всего осталось. Чонин губу закусывает. Он смеялся с самого себя: быть зависимым от кофе показалось таким забавным. В тяжелых условиях он подумал, что, возможно, не стоило бы Киму отдавать пакетик ему. Американо было на вес золота. — Может быть, стоит оставить на более темные времена? Ким пораскинул мозгами: — На вечер? Младший тихонечко прыскает, сжимая губы в тонкую полоску. Что же, Сынмин явно обладал приятным шармом и хорошим юмором, да и за словом в карман не лез. Чонин в своей жизни опасался таких людей, как Ким: они часто оказывались совершенно другими. Впрочем, такого чувства рядом со старшим не было. Простота, исходившая из него лучами восходящего солнца, приятно грела, а не обжигала. Чонин провел глупую параллель с электрическим дуйчиком, которым он грелся осенью в доме Хан Джисона. Ким Сынмин казался ему дуйчиком. Мысль заставила парня по-глупому усмехнуться. — Ну так что? — старший в руках разминает шуршащий пакетик, провоцируя и действуя на нервы. Чонин бегает по его лицу удивительным взглядом: Сынмин хотел в нем потеряться.

***

Ян не знал, куда ушел Джисон. Стоит сказать, что это опасения шустро вылетели из его головы, как только рука с нажимом дверь отворила: мир перед его глазами ожил. Вместо наступающей зимы, что не обещала ни капли пощады, на улицах будто началась ранняя весна. Все вокруг было залито солнцем, в глазах отражая зайчики и блики, заставляя щуриться. С непривычки, выйдя из затемненной комнатки, Чонин крепко зажмурил глаза, лишь постепенно открывая их навстречу красивому дворику. На улице влажно было: лужи, потемневшие от влаги деревья, покрытая росой трава и просочившийся дождем воздух. Он пах мартовской прохладой и звучал пением птиц. Однако было тихо. Тишина напомнила ему, что все вокруг, как и прежде, оставалось мертвым. Сынмин следом шагал. Он не поторопил, когда словил младшего за мимолетным касанием окружающего их кусочка Вселенной. Он не посмел дернуть его за рукав и ничего не сказал. Парню было слишком знакомо это чувство. — Хочешь, покажу тебе что-то? — только может в полголоса спросить. Ян голову поворачивает к старшему да смотрит задумчиво. Его здравая часть, та самая родная и сильнейшая, напомнила, что времени в обрез, а темнеет в сею пору рано, только вот сердце молодое и бьющееся, отвлекло. — Давай, — и он соглашается. Ким, криво улыбнувшись, поманил за собой на задний двор собора. Чонин мысленно представил: вроде бы, там находился парк и фонтан, а чуть поодаль — парковка для машин. Ничего столь особенного, но Сынмин, кажется, нашел нечто иное. Нечто, что было красивее, чем их дивная простота. И спустя минуту Чонин понимает. Он проникается чужими мыслями. Он впитывает их. Не все, вероятно, ощутили бы тот миг, как видел его Ким, но химик попытался. На стене, перед которой они остановились, росла роза. Странный сорт, как казалось, ведь цветы плелись по стене плющом вверх, почти по самую колокольню, да это так уникально было, что глаза беспрерывно вглядывались в их красоту. Они не завяли, не засохли, не замерзли — они были живы: все белые пышные бутоны продолжали цвести. Арка, что шла от стены церкви и утонченно переходила в беседку у парка, была переплетена колючими стеблями. Безусловно, Чонин все еще не славился успехами в ботанике, но и ребенку было бы понятно, что цветы при такой погоде не выжили бы. Более того, такие нежные, как розы. — Они красивые, правда? — Ким взглядом изучает переплетающиеся между собой листья и бутоны. — Невероятные. Чонин здоровую руку протягивает и касается лепестков. Их холод обжигает грубую на пальцах кожу, но одновременно впитывается в них нежностью. Ян удивленно переводит взгляд на Кима, когда длинный стебель натягивается и в одном месте приглушенно трескается. У старшего в руках оказывается большой раскрытый бутон: лепестки его были широкими, белоснежными, точно изо льда высеченными. Покрутив бутон в руках, облаченных в черные перчатки без пальцев, парень молчаливо пожал плечами. Младший не знал, о чем он думал, но и спросить толком не успел: Сынмин вдруг протянул розу ему. Ян замер, сжав больную руку в кулачок. Он смотрел на красивый цветок, как на чудо природы; смотрел, но не брал, и лишь когда Сынмин сжал губы, ощутив приливший к щекам румянец от жгучего смущения, принял скромный подарок с улыбкой. Программист неслышно выдохнул, быстро сунув руки в карманы и отвернувшись. Он позволил себе лишь мельком кинуть взгляд на Чонина, который улыбался белой утонченной розе. Мысль о том, что он решил подарить парню цветок потому, что счел их похожими, Ким озвучивать не стал. — Ну так что? — нервно почесав затылок, спросил. — Будешь кофе?

***

Грея руки о железную чашку с ручкой, Чонин помешивал ароматный кофе. Кроме бодрости парень отчетливо ощущал все больше вырабатывающегося эндорфина, отчего уголки губ мило приподнимались. Однако неожиданностью для Кима стало другое: младший взял его чашку, что стояла около рюкзака, и половину напитка перелил в нее, молча протягивая ему. — Здоровая доза кофе, которое взбодрит, а не усыпит, составляет около ста пятидесяти миллилитров, — вдруг включает он внутреннего ученого. — Из одного пакетика получается до трехсот миллилитров. Поэтому это идеальная порция на двоих. Сынмин замирает, прикрывая глаза. Чонин настойчиво и так же спокойно держит его чашку в воздухе; из нее дым плетется белый, воздух собой заполняя ароматом молока и сахара. — Спасибо, — находит в себе силы сказать. Только после Ян возвращается к своим мыслям, с нескрываемым удовольствием выпивая горячий напиток до дна. Главное, — думал он, — чтобы Джисон не услышал запаха, иначе он превратится в зверя куда хуже зомби.

***

Солнце висело низко над горизонтом, о раннем часе им говоря. Свет его был тусклым и хрупким, как старое стекло, готовое раскрошиться от неосторожного прикосновения. Покидая собор, на сутки послуживший им убежищем от холода и опасностей, они выдвигались по дороге на юг. Джисон невольно чувствовал, как теплый Пусанский ветер завывал все ближе. Да только он все себе выдумал. Поздняя осень в этом разрушенном мире больше не радовала пестрыми красками листвы, которую так бы хотел увидеть Сынмин в этом году: все равно мир погружался в темную непривлекательную серость. Это были последствия апокалипсиса. В нос бил запах дождя, грязных луж и пыли; вокруг все переживало свой собственный катаклизм. Каждая часть города, включая южную, превратилась в руины: улицы были усыпаны обломками бетона, стеклом красивых ранее витрин и ржавым металлом. Белые лучи пробивались сквозь туманную дымку. По дороге за ветром гнались обрывки бумаги с билбордов, объявлений и листовок с рекламных стендов; где-то из трещин в асфальте прорастала бледная трава. Впереди их небольшой компании шли Хенджин с Чаном, нежно за руки держась. Они поделили между собой одну пару серых теплых перчаток с кожаными пальчиками, вторую же руку грея в карманах. Чанбин оставался таким же понурым, как и вчера; он был зол, или просто расстроен: никто понять не мог кроме Сынмина. Но Сынмину было не особо интересно. Он лишь разглядывал покосившиеся фонарные столбы, хватался за звук неспокойной тишины и шел вперед за Чонином и Джисоном. — Это так скучно, — недовольно Хван возникает. — Ты не будешь петь, — Ким быстро смекает всю цепочку чужих мыслей и напрягается. Он провел в компании Хван Хенджина почти месяц, и потенциально это не так много времени, чтобы узнать человека, но Хенджин был слишком ярким и открытым для людей вокруг, чтобы таить в себе вековые тайны. — Ты не будешь... — Oh, the loneliest girl in town is bought for pennies a prize, — настойчиво перебивает его Хван, запев тягучие мрачные ноты. — We dress her up in lovely gowns, she's easy on the eyes, — не давая настырному Киму вставить слово, продолжает строчку Чан, забавно шагая из стороны в сторону. — Ну, может, хотя бы что-то повеселее, емае, — капризничает младший. Чонин засмеялся, опуская глаза в землю. Он не знал, какую песню напели старшие, однако голос Хвана показался ему весьма приятным. Сынмин наверняка не считал его пение ужасным, а лишь притворялся подстать своему бессмертному оптимизму и юмору. Он не умел выражать свою любовь по-другому, и даже когда не всем было это по душе, Хенджин не входил в ряд недовольных. — Ну ладно, — фармацевт задумался лишь на секунду, прежде чем приглушенно протянуть: — Look at the stars, look how they shine for you. Беззаботная мелодия, затмившая тишину, врезалась Чонину в грудь, как острое лезвие. Эта боль показалась ему пусть жестокой, но оживляющей. Сознание очнулось. — And everything you do. Yeah, they were all yellow, — негромко напевал Хван, сбиваясь от ритмичных шагов. Эта песня была первой из тех, которые Чонин записал на свой плеер, подаренный друзьями из интерната на тринадцатый день рождения. Эта песня была его любимой с того момента, нарекаясь самой нежной композицией из существующих. Парень не мог похвастаться знанием дискографии группы, что исполняла ее, однако без замедлений и раздумий мог описать весь спектр эмоций, которые в его душе разливались всеми оттенками золотого от первой же ноты. — Your skin, oh yeah, your skin and bones, — неспешно в один голос продолжали петь старшие. Хенджин кружился вокруг возлюбленного, но ни разу руку его не отпуская, а Чан меж слов смеялся, думая лишь, как бы губы чужие словить. — Вы пропустили вторую часть куплета и часть перед припевом, — мгновенно слышится невесомое возмущение. Хван, выгнув губы в милую дугу, удивился знанию старой песни. — Ну так спой для нас, Чонин-а, — ловит его Бан в капкан. Ян такой подставы от полицейского не ожидал. Он теперь казался себе связанным всей ситуацией, да только губ разомкнуть даже не посмел. — Ну же, давай, — на сторону мнимого противника переключается Джисон. Это младшему кажется совсем подлым. Он губы смыкает еще сильнее, настойчиво отмалчиваясь и опуская глаза к земле. Он считает свои шаги, лишь бы глупо не засмеяться и не начать корить себя за изначальное замечание. Утвердить себя как фаната возможности уже не было, но при этом Чонин все равно сказал это, уверив каждого, что он знал полный текст. Никакие улюлюканья и подбадривания со стороны ребят не заставили его и слова молвить. Ян настойчиво мотал головой, идя вперед и только вперед, будто он видел там, за линией горизонта, приближающийся Чанен-Гун. Он думал только о пути, чтобы смехом не залиться, прокручивал мысль о пункте их назначения и мерял расстояние в голове, осознавая, что они сумеют дойти туда до темноты. А там лишь немного — и вот они окажутся в Чханвоне. — I came along, — мир Чонина вдруг раскрошился, когда голос Сынмина, лишь немного видоизменившись, коснулся его ушей. Все тело мимо воли мурашками покрылось. — I wrote a song for you. And all the things you do, — Ян потерял себя в карем взгляде, который совершенно случайно словил рядом с собой. — And it was called «Yellow». Ким залился краской, неловко прикусив губу, ведь низкая нота не поддалась его укрощению. Это прозвучало забавно и неуклюже, но придало его тихой песне, настроением кажущейся балладой, жизни и ее привычных нестабильных волн. Сынмин не умел петь, а его голос был слышен кому-либо максимум в забитом налогами караоке на краю города, куда его часто затаскивала сестра петь веселые корейские песни группы «2ne1». Но Сынмин любил Сымун и каждый раз соглашался, в полупьяном бреду делая из себя вокального виртуоза. У людей в барах из ушей шла кровь, а Сымун говорила, что ему нужно было на музыкальное шоу. Сынмин верил только ей. И он знал, что она врала. — So then I took my turn, — едва ли не шепотом скорее произнес, нежели пропел Чонин. Ким ток чувствует в своих пальцах и клянется, что молнии в его теле безусловно отразились в темных зрачках, в которые младший неловко заглядывал. Зрачки человека расширялись, когда в глаза попадало то, что нравилось. Сынмин был уверен, что, глядя на Ян Чонина, он был похож на умирающего от передозировки наркомана. Химик, пускай и отчаянно пытался смотреть в чужие глаза, все равно смущался. Его худые щеки покрывались цветочным румянцем — поцелуем палящего солнца — и Сынмину напоминали о днях его юного жаркого лета. — Oh, what a thing to have done. And it was all yellow, — песня на устах Яна превратилась в нежный белый стих. Совсем позабыли они, что не были здесь одни. Ветер отгонял мысли, в голове поселяя свою личную мелодию, на которую Чонин пытался наложить слова. Да язык заплетался. И тогда смущение выигрывало, заставляя спешно отвернуться и направить взгляд вперед. Сынмин совсем неслышно хихикает, прячась в воротнике синей тканевой куртки и теряясь где-то сзади. Лишь бы младший не видел его, но он мог видеть младшего всегда.

***

Вместе с ветром, медленно отступающим к небу и оставляющим на земле беспристрастную гладь, солнце отступало на запад. Ноги гудели, в бедрах чувствовались комы затекающих в постоянной ходьбе мышц. С наступлением вечера холодало, и Ян ладони прятал в карманы, хотя даже это спасало не особо сильно. Он жевал губы, оставляя на них ранки, и думал, где бы ему перчатки найти, дабы без пальцев однажды не остаться. — Мои вам поздравления, — слышится веселый хлопок в ладоши от Чана, даже пусть его голос был измучен усталостью. Парни подняли головы: над трассой растянулся баннер с красивой надписью: «Добро пожаловать в Чанен-гун!». Чанбин позади ребят находит в этом успокоение и звучно выдыхает. — Это хорошо, что мы добрались, — пожимает губы. — Остановимся тут на ночь. Где-нибудь в многоэтажке, повыше над землей. И, оглядываясь, парни вошли в город. Мерцающая сумерками тишина настораживала. Они знали: тут были зомби, и они обязательно будут пастись за их душами. Решение подняться на этаж повыше было достаточно удачным, ведь там их шансы остаться нетронутыми были куда бóльшими. Арка, раннее приветствуя приезжих, обвалилась на автомагистраль. Бетонные развалины чувствовались под ногами. Улицы вокруг пахли пустотой и вечерней влагой. Джисон, ни на шаг от Яна не отступая, вглядывался в переулки между домами и затаивал дыхание, остерегаясь темноты. Она наступала слишком быстро. — Вы тоже чувствуете это? — Хан резко остановился и настороженно спросил. Чанбин, в силу военного прошлого, напрягся и резко огляделся вокруг. Мысленно парень начал вспоминать, в каком отсеке рюкзака его оружие, кроме ножа в кармане. — Будто мы тут не одни, — тянет почти шепотом. Хенджин особо напугано шлепает его по плечу, не жалея. — Ау! — шикает на Хвана. — Сам виноват, — брови хмурит, мотая головой. — Не надо было пугать меня. Джисон картинно закатил глаза, мол, кто тут еще кого пугает. Чувство того взгляда, который Хан ощущал на себе, был далеко не самым комфортным, а лишь мысль, что смотрел на него слепец, пугала до дрожи в коленях. Чанбин руководит идти дальше, пока ночь полностью их не накрыла. Им срочно нужно было найти ночлег в какой-то из брошенных квартир, где раздобудутся покрывала и тепло. Треск разносится из-под ног. Тишина вокруг натягивается тетивой стального лука. Бан Чан окидывает разбитые тротуары прищуренным взглядом. Вдруг глазом он замечает в полутьме и пыли, что полностью укрыла дорогу, дорожку, что совсем не казалась настоящей. Под слоем пыли и листьев будто тянулся трос. Парень голову поднимает и хмурится: над ними не было проводов и троллейбусных линий, которые могли обвалиться. Осознание ударило в голову страхом. — Хенджин, нет! — выкрикивает он, быстро пытаясь ухватиться на руку младшего, но все происходит за секунду: Хван выскользнул из его хватки и, точно ничего не весил, поднялся в воздух. Он угодил в ловушку, что за ногу подвесила его в трех метрах над ними. Крик полный испуга разнесся по перекрестку. Хван несколько раз подпрыгнул на веревке, провисая, и лишь мигом после застыл головой вниз. Рюкзак спадает с его спины и падает с хлопком прямо в Чановы руки. — Да ну какого лешего? — сбито дышит он, обхватывая себя руками и царапая ткань куртки. — Это... — Чанбин неловко поджимает губы. — Было неожиданно. — Мы вытащим тебя, — Чан быстро закидывает чужой рюкзак на плечо и, глубоко вдохнув воздух холодный, в сумерках различает: — Веревки очень длинные. Они крепятся вокруг тех столбов. Чанбин за его взглядом следует: веревки действительно были привязаны с двух сторон дороги на колонны в полуразрушенных домах. Забраться туда и разрезать их не было проблемой, однако Хенджина нужно было вовремя словить, ведь падение головой вниз с высоты трех метров не могло закончится удачно. — Сынмин, пойдешь со мной? — кидает Чан. — Джисон — ты с Чанбином на другую сторону. Чонин — тебе поручаю сторожить Хенджина. Парню Бан торжественно вручает пистолет, даже пускай у него уже был один. Чонин невольно напрягается: он ни в коем случае не подведет Хвана, и они оба будут в безопасности, но... все же другим стоит поторопиться. По двое парни разделились, заходя за постройки по обе стороны перекрестка. Дома вокруг были похожими друг на друга. И одинаково потерявшими свои жизни. — Всегда мечтал оказаться повешенным за ногу посреди улицы, — бурчит Хван сверху. — А я вообще грезил жизнью в апокалипсисе, знаешь. Старший смеется. Для Яна эта фраза была лишь более глубокой, нежели для Хвана, но ему, быть может, не нужно знать всей правды. Чонину страшно было: что если бы вчера он действительно рассказал ему о своей связи с вирусом? Возможно, Хенджин бы ни за что не уснул. Именно поэтому младший признавал, что Джисон был прав, и некоторые тайны должны быть навсегда погребены под сотнями слоев земли и пыли. А может быть, Чонин и был той тайной? Может быть, это ему нужно было быть погребенным под сотней слоев земли и пыли? — Чонин, нам нужна твоя помощь, — вдруг неожиданно разносится из рации голос Джисона. — А как же Хендж... — Я думаю, его никто не украдет, — в голосе Бана, взявшего коммуникатор, прозвучала усталая улыбка. — Иди, — кивает в сторону домов Хенджин, на которого младший вмиг поднял взгляд. — Я никуда не уйду, знаешь ли. И Ян несмело ступает шаг в сторону, потерянно засмеявшись от всего абсурда этой ситуации. Вокруг Хвана сгустилась тишина, которой не касался и звук далеких сверчков.

***

— Наконец-то! — замахал он руками в воздухе, покачиваясь на провисшей веревке. — Я уже заждался. У меня сейчас голова лопнет, как шарик-антистресс! Однако, парень не услышал ни слова в ответ. Мелькающий в пролетах улиц ветер коснулся его тела, и Хван вздрогнул. — Ребят? — позвал неуверенно, предпринимая попытки развернуть туловище назад. Выходило ничтожно; Хенджин ругнулся под нос и вдруг под собой заметил силуэт. Силуэт не похожий ни на одного человека из его друзей.