Шесть тысяч миль

Золотой свет, кажущийся июльским закатом, плескался в глазах. Парень путался в длинной рубашке, что свободно на ветру развивалась. Теплый бриз ласкал сухую кожу. Чонин падает на берег, зарываясь пальцами ног в щекочущий песок и прикрывает глаза, с воздыханием вглядываясь в небо, что на горизонте так плавно огненным переливалось. Над макушкой открывались взору первые бледные звезды. Он хотел жить здесь: под отрытым небом, просто на берегу, превращаясь в морской прибой. Лишь бы смотреть на каждый рассвет, закат и звезды. Он просто хотел смотреть на звезды. — Тебе нравится? — тихий шорох шагов послышался со стороны причала, что стоял длинным путем в соленой воде неподалеку. Ян хмурится: голос показался ему эхом. В свете закатного солнца, что слепило, парень попытался различить лицо приближающегося человека. У того были ноги босые, свободные длинные шорты и такая же как у него хлопковая рубашка. — Нравится здесь? — уточняет с улыбкой, и Чонин понимает: это был Сынмин. Ким действительно присаживается рядом на колени, взъерошивая темные отросшие пряди, которые путались от ветра и сушились от морской соли. Смуглая кожа шла ему — она казалось на вид сладкой, — а родинки на шее, плечах и лице теперь были мягкими поцелуями солнца. Сынмин беззвучно смеется, переводя взгляд от малинового горизонта на младшего: — Пора просыпаться, Чонин. — Что? — шепотом. Ян чувствует, как отделяется от старшего. Чувствует, как его сознание медленно теряется, а образ Кима размывается в глазах, норовя исчезнуть. — Все хорошо, — сквозь расстояние звучит его голос. — Я буду рядом, когда ты проснешься. Ты можешь не бояться. — Я не понимаю о чем ты, — рвано выдыхает. — Тебя ведь здесь нет, — парень резко оглядывается вокруг: он был в Пусане на берегу, он знал, какой сейчас год и время, но он еще не встретил Ким Сынмина. До их встречи еще три года. — Нет, меня тут нет. Голосу Кима, пускай и звучал тот раздосадовано, бескорыстная улыбка перечила. — Но и тебя тоже здесь нет. Чонин резко меняется в лице. Он теряет старшего из вида. В глазах медленно темнеет, а после вспыхивает салютами свет, оглушая; все, что держало его в этом иллюзорном мире — резкая хватка на ладони. Сынмин трепетно сжимает чужие пальцы, долгие секунды грея их своим призрачным теплом. И вдруг произносит: — Пора просыпаться. Чонин резко вдыхает, точно этот вдох стал его первым. Голова рефлекторно дергается вверх, но тут же снова припадает к подушке. Импровизированной. Он быстро понял, что та была лишь его собственным рюкзаком, покрытым теплой, сложенной вдвое кофтой. Резкая боль в висках заставила с силой зажмурить глаза. Шумный ветер пронесся в голове, оставляя после себя путающий свист. — Хэй, Чонин, — парень мелко вздрагивает от касания на плече. Через легкую уютную темноту здания, в котором он очутился, Ян сумел найти в глазах Сынмина, по-прежнему держащего кончики пальцев на его плече, беспокойство. Осознанность медленно возвращалась к нему, по кусочкам собирая реальность назад. Прискорбно было, что его действительность состояла не только из мягкой недо-подушки под головой, а и из боли почти в каждом уголочке тела: плечо жгло при попытке пошевелиться, ладонь той же руки саднила, в голове неприятно звенело, а ноги сгибались в слабости. — Где мы? — потерянно оглянувшись, спросил Чонин. Его взгляд пробежался по стенам из белого кафеля и перекинулся в сторону, откуда на пол падали разноцветные блики. Мозаичное высокое окно было выложено радужными осколками, через которые свет преломлялся яркими лепестками. А посередине окна — в выделенной металлической рамке — изображение Марии Божьей Матери. Ян удивленно вскинул брови. — В безопасном месте, — пояснил Ким тихо, однако усмехнулся: — безопасное оно, по большей части, по мнению Хенджина, но я верю ему. Это собор святой Марии, в общем-то. Парень завозился с одной из сумок, что-то тщательно ища; впрочем, Чонин не настолько соображал, чтобы задуматься об этом. Сумка. Его резко бросает в жар: Ян тянется руками к своей груди, к замку на куртке, однако ее на себе даже не обнаруживает, вопреки ее отсутствию не ощущая холода. Попытка привстать, дабы перевернуться на бок, выливается во внезапную режущую боль в плече. — Нет, тише, — ловит его снова Сынмин. — Я... потянул тебе плечо, когда словил, поэтому Хенджин попросил сказать, как ты проснешься, что рукой пользоваться не стоит хотя бы несколько дней. Сынмин словил его. Поймал в воздухе и спас от неминуемой гибели в холодной мертвой воде. Дыхание сбилось. — Спасибо, что спас меня, — прикусив губу, кидает, но в чужие глаза посмотреть не решается. Старший, опустив голову, постарался скрыть нежную улыбку. Его редко благодарили, еще реже делали это искренне. И, пускай голос Чонина не был наполнен энтузиазмом и исключительным признанием, Ким знал, что тот действительно был благодарен, даже пускай с первого взгляда напоминал человека, ищущего смерти. Он младшему ничего не может ответить, кроме как резво кивнуть несколько раз, проглатывая язык. Наблюдая за тем, как парень с почти что детским интересом разглядывал бандаж из плотного длинного кофейного шарфа на своей руке, Сынмин невольно перенимал его боль. Помимо этого, ладонь Яна, будучи глубоко раненой железным мостовым прутом, была тщательно перебинтована. Хван даже опасался, не понадобится ли накладывать на порез швы, однако этого получилось избежать; тот был менее глубоким, чем казалось с первого раза. Однако, фармацевт был уверен, что нежная ладонь может сохранить протяжный поперечный шрам. Он послужит Ян Чонину напоминанием. Не о дне, когда его жизнь оказалась на волоске, а о дне, когда Ким Сынмин впервые его спас. — Я выйду ненадолго, хорошо? Парни на улице готовят ужин, и, чтобы это было съедобно, я должен за ними проследить. Чонин складывает брови домиком, кивая. — Хорошо, — вдруг его осеняет: — Постой... ужин? — Да, — идя по направлению к маленькой дверце, кидает. — Ты проспал четыре часа. Скоро стемнеет. Так что у нас уже ужин. Ян мысленно ударяет себя по лбу. Он украл у них четыре часа, за которые они могли бы выйти за черту города уже раза три, не меньше. Их транспорт, включая обе машины, безвозвратно пропал. За ним же утонули запасы бензина и некоторая часть продовольствия, включая в себя теплые пледы. На вопрос о том, что могло быть с ними дальше, Ян, как сильно бы не хотел, ответить не мог. Тень уже знакомой, гадкой печали разлилась по душе. Он в большой комнате этой церкви остался один. Голоса лишь эхом слышались ему из-за окна. Пускай позади остались четыре часа крепкого сна, что оставил за собой шлейф запаха соленого моря и свет солнца, который разительно отличался от окутавшей его серости, в дрему все равно клонило. Живот скрутило от голода, и парень поморщился, приложив здоровую руку к солнечному сплетению. Худи на его теле, надетое поверх черной футболки, пропахло пылью. Плечо тянуло, поэтому пришлось прислушаться к словам Сынмина, сказанными прежде, и не двигать рукой, позволяя ей повиснуть в рукодельном бандаже. Несколько минут спустя, когда комната была изучена от пола до потолка, а каждая икона и мозаика на стене рассмотрена, Чонин было задумался, что оставили его на дольше, чем пять минут. Впрочем, он сам на себя разозлился: не нужен ему был никто рядом, не маленький уже. Боль в коленях сначала была неоправданной, однако, задерев одну из штанин, Ян увидел довольно значительный назревающий синяк. Тут же он вспомнил, что перед падением ему пришлось проехаться коленями и бедрами по распадающейся на части плите. Шумно выдохнув через нос, химик в приступе некого недовольства опускает штанину назад и на зло самому себе встает на ноги. Нос морщится от неприятного жжения в мышцах, что помнили его падение. Все равно Чонин продолжил совершать маленькие шаги вперед — к двери. Плохо представив размер собора, Ян с распахнутыми глазами поражается настоящим масштабам. Пространство, наполненное мягким полумраком, открывается высокими сводами, словно они сами устремлялись к Богу. Купол возвышался над ним, как небосвод, расписанный образами ангелов и святых, чьи лики были мягко освещены пробивающимися лучами света, которые проникали через витражные окна. Воздух в них обретал цвет золота и пурпура. Стена напротив, покрытая иконами, каждая из которых смотрела на него спокойно глазами строгими, но мудрыми, сверкала серебряными рамками. Святые на изображениях сохраняли свою немую молитву. Все вокруг — каждое изображение, каждая линия свода — когда-то говорило о чем-то великом и вечном. Теперь же все замолчало. Окунулось под воду. Все вокруг умерло. Чонин вдруг понял: золото на иконах потускнело, покрылось пылью, некоторые витражи на окнах были выбиты и треснуты. Сердце, прежде бьющееся тишиной, отныне полностью замолчало. Бога тут больше не было. — Уже очнулся? — эхом по холлу разносится. Напротив иконостаса Чонин разглядел Хенджина. Волосы его были зачесаны назад, а во взгляде читалась заметная усталость. Она отражалась в темнеющих синяках под глазами, но Хван старался не выдавать желания поскорее провалиться в сон и на подольше. — Как себя чувствуешь? — интересуется снова, когда младший мелкими шагами подходит ближе. — Вообще не очень, — признается вяло. Фармацевт грустно смеется. Он сидел на коленях на блеклом красном ковре, что был украшен золотистой бахромой по краям. Извилистый рисунок на нем был затерт. Прежний красный теперь напоминал бордовый. Не найдя слов, Хенджин возвращает свой взгляд вперед — оттуда на них в ответ смотрели иконы. Чонин быстро все понимает, но осознание, зачем был здесь старший, влечет за собой еще много вопросов. — Ты молишься? — задает он один из них, надеясь, что вопрос не был поставлен им грубо. Хенджин кивает: — Да, это все, что мне остается делать. Ребята отнеслись скептически, когда я сказал, что собор Божьей Матери нас защитит, ведь она сама — защитница. Чонин криво улыбнулся, на что старший невозмутимо продолжил: — Но мне не нужно их одобрение. Я не прошу их верить в то, во что верю я, однако Чан, все же, иногда тоже прибегает к молитве. Вместо солнечного света на иконостас падала лишь густая тень. Лица святых казались грустными; было чувство, что даже они потеряли веру. — Хочешь со мной? Ян опешил. Он проронил короткое "а", тут же смущенно замолкая. Где-то в глубине души ему показался этот вопрос проявлением некого уважения, более глубокого и важного. — Я не заставляю, — напоминает. — Это лишь предложение. Они оказались одними из немногих выживших, если не последними. Цивилизованный мир разрушился и раскрошился. Однако по какой-то причине Хван Хенджин по-прежнему верил, что во Вселенной существовало что-то большее. И Чонин хотел знать, почему. Он аккуратно, сжимая зубы от тупой боли в ногах, присаживается на пол. — Но... — смущается, — я не умею. — Ничего, — улыбкой успокаивает старший. — Этого не нужно уметь. Молитва — не длинный сложный текст на латыни; для молитвы может хватит и простой, короткой, но искренней фразы. Она не обязана быть особенной. Что-то глубоко, о чем Ян не подозревал, подсказало, что Хван говорил не только о молитвах. Младший, повернув голову в сторону парня, сосредоточил взгляд на его изящном профиле, пытаясь почувствовать чужое настроение. — Даже говорить ничего не нужно. Иногда хватает и мыслей. Иногда молитва — это просто молчание. — Ты гей. Хенджин роняет с губ смешок. Голос Чонина был слишком серьезным, да и до больного смешным. Легкость заполнила его душу, высказав молодую наивность, но при этом взрослую, зрелую честность, которой Хенджин вдруг загордился. — Впервые видишь верующего гея, да? — с улыбкой. На слова Хван получает кивок. — Знаешь, я не всегда считал себя верующим. Я родился в семье атеистов, абсолютно равнодушных к вере или религии, однако это все равно никак не помешало им разочароваться после моего признания в своей ориентации. Да, они не выгнали меня из дома, не отказались от меня, не прокляли и не отреклись, как это бывает со многими, но... — парень заметно поник, — все же, слишком сильно охладели. Они будто забыли о моем существовании, и в какой-то момент мне стало настолько ужасно чувствовать себя одиноким, что я с разочарованием подумал: если бог есть, то он даст мне шанс обрести любовь и быть любимым. На следующий день я встретил Чана. Фармацевт, отведя взгляд, непринужденно пожал плечами. Он понять дал, что все случилось слишком давно, чтобы о чем-то жалеть. В его голове все потеряло значение, будто произошедшее было не с ним, в какой-то иной Вселенной далеко за гранью сознания. Его сердце зажило. Раны на нем затянулись. — Я не могу представить Бога, не верю, что он некий человек, что обрел жизнь после смерти, но я верю, что есть "нечто", защищающее нас. Я не фанатик и не радикал. Просто вера когда-то дала мне смысл жить, и я очень этому рад. Глаза Чонина, смотрящие на старшего, были полны отчаяния. Может быть, увидь его Хван, он бы даже испугался, опасливо отдалившись от ужасающей скорби, что лилась из карих очей невидимыми слезами. А Ян только гадал: узнай он, что виной всепоглощающего кошмара был младший, он бы смог простить? Убивающее чувство вины, медленно поглощающее в его в душный кокон, отразилось в вырвавшемся из горла выдохе, отдаленно похожим на всхлип, тихом, как далекое эхо луны. Руки неосознанно сжимаются в кулаки, как и сердце, отдававшееся в висках громким боем. Жизнь была его наказанием. Телом овладевал страх, что он его не выдержит. — Хенджин, — робкий зов откликается в старшем беспокойством. Он оборачивается, во мгновение видя Чонина отнюдь не таким, каким он показался в их первую встречу: теперь Ян был безвозвратно разбитым, растоптанным своей неисправимой ошибкой. — Я могу тебе кое в чем признаться? Хван неуверенно кивает. Парню думается, что правда, которой вдруг мог поделиться с ним младший, была бы страшнее грубой лжи. Но, — парень задумался, — ведь разве не в этом и был смысл? — Возможно, меня спасет только исповедь, — Чонин выдавливает улыбку, но тут же сжимает губы, отгоняя отчаяние. — Я не священник, конечно, но признание самому себе, в первую очередь — поступок не менее сильный. Химик не знал, что было уготовано им на пути, но его вдруг подбодрило осознание: он был рад, что рядом оказались именно они. — Я хотел сказать, что... — парень рукавом потирает покрасневшую от жара и тревоги щеку. — На самом деле, я... Резкий хлопок двери впускает в церковь вздох холодного ветра. Слова безмолвно теряются в нем, так и не находя своего адресата. Они потерялись во Вселенной, в которую верил Хенджин, и в небесах, которые покрылись густой темнотой. Бодрый шаг отдавался от пола шуршащим эхом. — Ну что, герой? — задорно треплет Чонина по голове Джисон. Джисон, который хранил их общую тайну, а младший настолько утоп в трясине поиска своей вины, что по-настоящему был готов рассказать обо всем. Хан говорил ему часто о последствиях. Чонин о них не подумал. В странных мелочах раскрывалась их разница в возрасте: старший по мнению многих был безответственным и незрелым, но все было совсем наоборот. — Ужин готов, так что пойдем, — Чонин кивает, совсем не настораживая Хана своей молчанкой. Он поднимается на ноги слабые, слыша от друга беспокойные вопросы и улыбчивые слова поддержки; она жить заставляет.

***

Парням удалось раздобыть посуду и приборы для приготовления: те оказались на маленькой кухоньке в церкви, явно служащей для монахов. Чан и Джисон старались поддерживать прежнюю атмосферу, которая трещала так же, как и рухнувший под ними мост. Того же нельзя было сказать про Чанбина. Его тишина была ничем иным, как затишьем, предшествующим торнадо, и знали это почти все. Он понуро, нахмурено помогал Джисону развести во дворике собора костер из старых половых досок, а на нем и подогреть воду для супа из кубиков — продукта, что был одним из немногих, нашедшихся в их тревожных рюкзаках. Чан обеспокоенно поджимал губы, разглядывая их запасы воды: полтора литра на каждого; однако парень заметно повеселел, когда Хенджин обнаружил в церкви высокий бак с освященной прохладной водой. Хан в тот же миг открутил винт и налил себе половину стаканчика, глядя на теплую улыбку Хвана, верящего в ее лечебные и защитные свойства. И вдруг он подавился. Говоря Чонину, на тот момент спящего в соседней комнатке, что им нельзя вызывать подозрения, он сам подавился святой водой. Хенджин свел брови к переносице, но все же пожал плечами. Джисон расслабленно выдохнул, прочищая саднящее горло. После он вел себя более тихо. — I like fiery parties: Sparkling dust and alcohol, — шепотом запел внезапно Хенджин, помешивая суп в котелке. — My mistake was coming there. I don't feel anything at all. — Что это за песня? — Хан, сидящий рядом, спрашивает. Старший сложил губы бантиком: — "Fiery parties" — она вышла за день до того, как почти половина населения планеты была застрелена во многих точках мира. Она стала сигнатурной для того дня, ведь перевод названия, да и слов из припева, это "я люблю огненные вечеринки". Ее автора и исполнителя тоже застрелили в тот день, пускай он считался здоровым. — Вау, — лишь хватает сил проронить. — Она не очень нравится мне, но лирика обретает совсем другой смысл в этом апокалипсисе. Мы слушали ее на кассете в машине, пока.. — Хенджин кинул быстрый взгляд на Чанбина, однако тот, кажется, не слушал их вовсе. — Пока она не полетела в реку. — Из-за Сынмина, — буркнул Со. Что же, он все-таки слушал. Продолжительная тишина между ними ощутилась Джисону нагнетающей. Теперь кроме хмурого старшего, он получил и надутого от несправедливости Хвана. Тот подбирал слова, незаметно шевеля губами, будто в голове складывая сюжеты и возможные ответы летчика. — Сынмин не виноват, — в итоге просто выплевывает, отворачиваясь. — Будь ты на его месте, ты бы тоже выбрал проехать по мосту, чтобы быстрее добраться до Чханвона. — Ага, а теперь мы вряд ли найдем машину, и нам придется идти пешком. Хван фыркнул, уткнувшись взглядом в живописную плитку на земле. Джисон, точно был среди них маленьким ребенком, почувствовал себя третьим лишним, подброшенным в их компанию недружелюбным учителем младших классов. Самозванцем он ощущал себя гораздо чаще, чем должен был. Его старательные попытки стать душой компании не всегда заканчивались хорошо: это оставляло глубокие воспоминания о своей ничтожности. Парень утешал себя логичными мыслями о простой человеческой природе, нуждающейся в других людях, как в стае, но его стаей всегда и только был Ян Чонин, который, в свою очередь, не нуждался ни в чем, кроме... кроме чего? Он словил себя на мысли, что не знал, в чем нуждался Чонин. Впрочем — тонко подметил в голове — точно не в нем. Массивная дверь собора протяжно скрипнула: из маленькой щели в ней появилась худая фигура Сынмина. Лицо его было радостнее, нежели у всех троих вместе взятых, а это могло значить лишь одно. — Чонин очнулся, — и Джисон слышит из его уст подтверждение своих слов. — Как он? — нахмурено обращается. — Рука явно болит, да и... — Тогда я пойду к нему, — Хван перебивает. — Проинструктирую и расскажу все. Он исчез за дверью церкви слишком быстро, с толку сбивая. Ким не придал тому никакого значения, но Хан, мельком словив такой же взгляд Бана, полный своей серой грусти, удостоверился, что Хенджин лишь от хмурого Со сбежать пытался. Джисон не знал, как те познакомились, и не знал, были ли они друзьями раньше. Возможно, их дорога станет путем к искренности и рассказу всех историй, что в конечном итоге брали свое начало здесь. Парень от скуки из рюкзака достает пачку сухариков: бессмысленная вещь, заменяющая хлеб в тяжелый момент, и ему жаль было, что он настал сейчас. Их ужин скромный, греющийся на костре, уже казался готовым. Растворившийся кубик бульона приятно пах специями и свининой, заставляя Джисонов живот почти петь серенады голосом погибающего кита. Хенджин будто бы застрял в соборе вместе с Чонином. Интересно было, как он чувствовал себя: некая паранойя за лучшего друга нахлынула на парня волной сильнее голода. Он в рот кидает соленый сухарик, сосредоточено пережевывая тот. Сверлит строгим взглядом высокую дверь, гипнотизирует, точно она может открыться от силы его мысли, а после сдается и усталыми шагами плетется внутрь. Ветер вслед за ним входит в широкий зал, потускневший от наступающего вечера. В удивительном положении находит он парней: сидящих на полу напротив иконостаса, пускай Хвану парень не столь поразился, уважая его стиль жизни. А вот Чонин, не верящий ни в бога, ни в себя, тут точно выглядел непривычно. Однако он был жив и цел, даже если относительно, а эта мысль теплом в груди отдавалось. — Ну что, герой? — присаживается на корточки рядом, не удержавшись от прикосновения к жестким темным волосам. Ян молчит, вздыхая, а это слишком многое может старшему сказать. — Ужин готов, так что пойдем. Хан даже близко не мог бы представить, насколько вовремя оказался он в этом зале. А улица встречала их вечером. Костер разгорелся и ласково затрещал, когда Чанбин подкинул еще сломанных досок; парни расположились вокруг, руки согревая, а Чонин устало выдохнул. Его вина точила. Он неосознанно ее напополам с Сынмином разделил, да только ни один из них виновным не был. Может быть, не упади он в обморок в очередной раз, они бы пошли дальше и сейчас бы вышли на трассу — думал себе Ян, держа в травмированной руке теплую железную тарелку с наваристым бульоном. Может быть, если бы он не был таким самоуверенным и не повел их на мост, они бы уже добрались до пункта назначения, — мысленно корил себя Ким. Ни один из них не был прав. — Завтра с утра пойдем по трассе на юг. Если сможем, дойдем за сутки до Чанен-Гуна, а там уже половина пути до Чханвона, — Чан говорит весьма бодро. — Дай бог, повезет, и мы найдем целую машину. Хенджин, в силу хороших знаний географии, что-то начал было говорить, постепенно переходя на разговор скорее с самим собой. Бан посмеивался с его слов, и Сынмин безмолвно наслаждался, с особым аппетитом съедая две порции супа и закусывая разделенными между всеми сухариками Джисона. Чонин не был уверен, что способен влиться в компанию ребят, однако, видя, как старший сдруживался с ними, на сердце тут же становилось тепло. Он был рад, что до Аляски доберется хотя бы один из них. Ведь свою судьбу он видел слишком размыто, неполно и заляпано. Ему казалось, для него нет места в их общем будущем. — Я проверю территорию вокруг, — после минуты тишины, объявил Со, складывая свою тарелку и беря из рюкзака пистолет. Он уходит в сумерки в такой же нерушимой тишине. Слышен лишь отдаленный зов совы. — Злой Чанбин — это страшно, — констатирует Ким, но Хенджин смеется абсолютно без какой-либо боязни. — Он дуется скорее на самого себя, — вскидывает бровь. — Он не сильно любит меня, — приглушенно. — Никогда не был в восторге от моей компании, а когда окончательно осознал, что я единственный, с кем он может быть рядом и пытаться выжить, то был готов убежать один. Но... — парень взгляд опускает в огонь, не видя, как Чонин пристально, но нежно вглядывается в его искрящиеся глаза. — Но у нас был один уговор, по которому он не мог меня бросить. Легкая улыбка скрасила Кимовы холодные губы. Быстро доев, парень промывает супницу струей воды из пластиковой бутылки и складывает на дно рюкзака, после молча садясь на землю с попыткой что-то в нем отыскать. Хан задумчиво молчал, подставив руки к медленно догорающему огню, от которого на лице прыгали рыжие блики. Хенджин, потянувшись руками высоко вверх, сладко прикрыл глаза, мечтая о крепком сне, сразу зовя Чана с идеей подготовить место для ночлега и, возможно, поискать в церкви теплые пледы или одеяла. У них не было с собой почти ничего, и Хван весь день думал о том, как бы более удобно каждый мог отдохнуть этой ночью. Он уже мысленно скучал по дому Хан Джисона, в котором спал на мягком диване, и совсем неважно, что посреди ночи он все равно перелез в объятья Чана на пол. Чанбин где-то ходил вокруг большого собора, и Сынмин, копаясь в своем рюкзаке, был уверен, что он не на вахту пошел совсем, а просто подальше ото всех в попытке отвлечься. Он ненавидел его за такую черту характера, но никогда не мог ничего сделать, да и это было совсем не в его силах. Он устало вздыхает, вытаскивая из кармана на задней части сумки свои документы в водонепроницаемом чехле, откладывая вбок. Чонин вдруг ненароком видит помеж паспорта и других бумажек лицо незнакомое: это была милая фотография, явно сделанная на полароидный фотоаппарат. — Это твоя девушка? — задает вопрос с детским интересом. Сынмин сперва не понимает, о чем Ян говорит, однако, обернувшись, умиротворенно улыбается. — Нет, — мотает головой. — Старшая сестра. Младший невольно нахмурился: его губы сжались в бледную полоску. В глазах мелькнула невидимая тень, а сердце, прежде стучащее ровно, болезненно екнуло. Тяжелое дыхание замедлилось. На языке слова крутились, а парень совсем не знал, уместно ли будет спросить следующее. Впрочем, Сынмин казался спокойным, только улыбка выдавала его: она пугала глубокой грустью. С губ Чонина безвозвратно срывается: — Ее зовут Сымун? Сынмин с самой первой их встречи считал голос Чонина мягким, приятным, юношеским, неспособным быть злым или приносить боль, но пророненные слова вдруг ударили его в разы больнее тысячевольтной молнии. Сквозь тело прошел обжигающий ток, бабочки в его животе погибли в муках; воспоминания были разблокированы самым беспощадным путем. — Откуда ты знаешь? — голос парня вдруг недружелюбно понижается, заставляя младшего испуганно отстраниться. — Я... — заикаясь. — Ты говорил во сне. Ким вздрагивает, однако Ян, отведя взгляд, робко продолжает: — Ты звал ее во сне. Джисон, сидя напротив, переводит взгляд то на друга, то на Сынмина. Атмосфера заискрилась и заставила незаметно сжаться. Возможно, ему стоило прямо сейчас ретироваться, убежать к Хвану и Чану, помогая в поиске хоть какого-то постельного белья, однако страх оставить Чонина одного казался бóльшим. Он не был маленьким ребенком, мог за себя постоять, и Джисон знал это, однако все равно не уходил. — Оу... — шепчет старший, впадая в жгучую неловкость. — Я не думал, что... говорю во сне. — Чонин тоже, кстати, болтать может! — Хан вдруг врывается в разговор и самым веселым голосом разряжает неприятную обстановку. — Он, когда мы однажды уснули вместе в его комнате в общаге, посреди ночи разбудил меня и начал бормотать рецепт итальянской пасты. Чонин со смехом уронил голову в лодочку из ладошек. Джисон настолько часто рассказывал всем эту историю, что младшему казалось: она служила его личной гордостью. Однако, это было так странно, ведь сам Чонин никогда не готовил, да даже не интересовался рецептами подобных блюд. Все было слишком загадочно. — Это было давно, и такого не повторялось, — в свою защиту выдвигает. — Ты тогда еще встречался с той девушкой из цветочного магазина, — лицо Хана стремительно менялось из лучезарного на пораженное: он чувствовал, как Ян ему мстит. — Она тогда еще ушла от тебя к другой девушке. К Йеджи — бариста с татуировками. Эх, такая милая была. Идеальное американо готовила, в отличие от некоторых... — У меня аллергия на кофе! — быстро парирует. — Это же может служить оправданием, так же? Если я не пью кофе, откуда мне знать, каким оно должно быть? Сынмин быстро отвлекся от гнетущих мыслей. На лице программиста расцвела широкая улыбка, светом мелькая в глазах младших. — А ты вот вообще, — Хан заиграл бровями. — Некрасиво насмехаться надо мной с твоей стороны. Я, конечно, понимаю, что тебе не нужна тонкая женская талия в ладонях — тебе нужны широкие, крепкие мужские плечи, — Чонин быстро потерял краску с лица и напряженно застыл. — Тебе не нужны длинные мягкие локоны с девчачьими нежными укладками — тебе нужны брутальные короткостриженые пряди, — Чонин механически находит под рукой фольгированный пакетик из-под пачки с кубиками супа. Он незаметно скомкивает тот, молча с самодовольной улыбкой слушая бред старшего, а тот заканчивает свою тираду: — Тебе не нравятся разнообразные, изысканные морские ракушки, — Хан разводит руками в стороны, передавая жестом длинный предмет, — тебе по душе огромные индийские слоны. Слова парня резко прерываются притупленным «ой», когда аккуратно скомканный шарик из фольги одним махом с руки Чонина попадает прямо в лоб между чужих бровей. Сынмин не сдержался: его смех приятно залился в уши и вызвал у Яна улыбку. — Head shot, — жарко шепчет, сдувая воображаемый дым с двух сложенных пистолетиком пальцев. — Ребят, — Ким надрывисто смеется, — вы просто «искал медь — нашел золото». Чонин за годы общения с Хан Джисоном наслушался так много шуток о своей ориентации, что даже сбился со счету, однако без труда бы мог припомнить каждую из них. В список вошла еще одна. Про себя он подмечал, что с самого начала, лет так в двадцать, проплакал в подушку целую ночь, думая, что Джисон с него искренне смеялся, издевками стараясь душу ущипнуть и поцарапать. Гордость и твердость вверх взяла, и Ян игнорировал его, молчал с поджатыми губами, как самый умный человек на всей планете. Он лишь старательно отвлекался на изучение материалов и свои конспекты, быстро менял тему разговоров. У Чонина терпение было стальным, вылитым из раскаленных металлов, точеным, но у маленького мальчика было хрупкое доброе сердце, со временем слишком сильно поверившее, что Хан Джисон из природы его личности сделал сборник анекдотов.

— Хватит! — выкрикнул он тогда в пустой аудитории, грубо схватившись за волосы на своих висках. — Почему ты издеваешься надо мной? Зачем так? — из горла всхлип тонкий вырвался против воли. — Ты же говорил, что мы друзья. Так зачем тогда издеваешься над тем, какой я?

Джисон всем телом вздрогнул, выронив из рук большой исписанный от корки до корки блокнот. Губа нижняя его задрожала, а дыхание холодным стало, точно у ожившего мертвеца. Он, заикаясь, что-то пояснить пытался отчаянно, то ли Чонину, сидящему к нему спиной гордо, то ли самому себе.

— Ты ничего не говорил мне об этом, — тихо произнес. — Я думал тебе кажется это... забавным.

Хан Джисон в глазах Ян Чонина был идиотом, но в то мгновение он закрепился в этом образе окончательно. Старший уверенно считал, что его лучший друг, самый милый сердцу, не простит его ровно никогда. Чонин тоже так думал, хотя простил быстро и навсегда, перепуганного Хана обняв за подрагивающие плечи спустя две недели после произошедшей ссоры. Джисон крутил в пальцах фольгированную пулю, Сынмин хихикал, прикрыв глаза ладонью, младший тихонечко костер ворошил какой-то валяющейся рядом кочергой. Тоже, наверное, из церкви. Их глупости и шутки из вечера сделали приятное воспоминание: то, которым даже спустя много лет они смогут тешиться, накладывая на раны, как согревающую мазь. Холодная ночь подкралась к спине. Ее объятья к земле придавили. Звезды взошли над макушкой, и Чонин смотрел в них, как на путеводные светлячки. — Так красиво, — шепчет самому себе, однако слышит такое же: — Да. Опустив взгляд, парень обнаружил вдруг, что Джисон ушел внутрь собора на помощь старшим, а Ким, устало потирая руки над тлеющими углями, продолжал сидеть на своей куртке, кинутой безразлично на землю. — Все было раньше другим, — теряясь в мыслях, молвил он. — Помнишь: вечером город продолжал гореть от фонарей, вывесок, окон домов, фар машин и светофоров. Он блестел и так ярко сверкал, так звал к себе в свою ночную жизнь клубов, баров, тихих парков и одиноких кофеен. На улицах было так светло, что небо не казалось черным, а становилось грязно-молочным или фиолетово-серым, полностью загрязненным искусственным светом. Тогда ни звезды не было видно. Ни блесточки на небе, — он глаза поднимает ввысь. Бесконечная космическая чернота разлилась над ним морским безграничьем. — А теперь так красиво... Ким Сынмин был оптимистом — Чонин понял это именно в то мгновение. Ян знал, что старший в сотворенном им кошмаре потерял сестру, может быть, и родителей. Он, возможно, остался один в своем роду и растерял надежду на свой хороший конец, но даже в самой темной, такой холодной, поглощающей зимней ночи, он нашел деталь, что заставила его светиться ярче столичной новогодней елки на Рождество: это было небо. Чонин часто смотрел на небо. У него было много времени изучить его, а с годами восторг от взгляда на безграничную небесную карту постепенно угасал. Сынмин заставил его закинуть голову и глазами отыскать в нем чистый Млечный путь. Боль в руке отступала. Мысли в голове прояснялись, и вина в нем гасла. Тело изнутри заполняло непривычное спокойствие. Ян впервые за долгие недели вдохнул на полную грудь и задумался: ночь пахла свободой, не отдавалась запахом бензина, выхлопных газов и чужих перемешавшихся духов. Она была чистой. Чистой, как благодарность парня за то, что Ким Сынмин вдруг появился в его жизни.