Шесть тысяч миль

Ли Феликс был семнадцатилетним скаутом — мальчиком со шрамами от укусов на теле и неуклюжими порезами на руках. Он ненавидел дождь, холод и морозы; не любил зиму и скучные дни. Его подростковая жизнь складывалась в красивый конструктор из друзей, игр в кружке скаутов, походов в дикую местность далеко за городом, и его единственного близкого человека — матери. Однако его гены, выдержавшие вирус Dust-20, не были для них общими. Дьявол кусал его, пожирал, убивал, но Ли Феликс залатывал свои раны мазями и бинтами. Они заживали медленно, болезненно, после себя оставляли шрамы. Но кожа эластичная, кожа восстанавливается. Только неровные рубцы под пальцами чувствуются. И все. Сердце не было кожей. Сердце так не заживало. «Это будет гуманнее?», — говорил он сам себе, всю ночь, проведенную с теми странными парнями, не засыпая. Он, прижимая колени к груди, терзал губы жестоко острыми клыками и тихо вздыхал. — Почему ты не спишь? — Ли вздрогнул от столь неожиданно прозвучавшего голоса прямо рядом с ним. Ян Чонин. Того молодого парня с красивыми глазами звали Ян Чонин. Он был мыловаром, очень тихим и умным; они с Хан Джисоном были лучшими друзьями. Феликсу нравился Ян Чонин, потому что он не скрывал, что ему тоже было страшно. — Не знаю, — шепчет в ответ. Он знал, и Ян знал тоже. Ли аккуратно ложится, подкладывая под голову худую руку. Чонин, спящий рядом с ним, медленно моргал, однако сонным отнюдь не казался. Причину чужой бессонницы было понять слишком легко, однако химик даже близко не знал, как утешить мальчика-скаута. — Нам нужно будет идти целый день, — его глаза направлены в высокий белый потолок. — Тебе стоит выспаться. Ли Феликсу стоило хорошо учиться, одеваться, стараться; ему стоило вести себя более взросло и готовиться к самостоятельной жизни, поступлению; стоило найти себе цель и воспитать внутреннюю выдержку. Он ненавидел свои обязанности, в которые теперь входило еще и дурное «выспаться». Он ненавидел свою жизнь и то, что с ней произошло. Ему казалось, что переживать апокалипсис в его возрасте было несправедливым. — Хен, — позвал он Чонина. — Как ты думаешь, откуда взялся вирус? Ян больше не ощущает холодка по спине при каждом упоминании о смерти, которую он держал в своих руках. Это не было его смирением, даже близко не напоминало мир с собственными демонами. Вероятнее, это всего лишь усталость: он сдался самому себе, потому что устал. — Я не знаю, — брови приподнимает. — Может быть... его нашли в Антарктиде? Там ведь так много неизученного, замерзшего во льдах. Может быть, из-за таяния ледников какие-то очень давние бактерии оказались на воле? — А что, если он искусственный? Ян остановился на вздохе и мотнул головой. — Может быть, это был чей-то план, чтобы побороть перенаселение? — Что же, если так, то что-то определенно пошло не так, — Чонин неловко подметил. — Эй, хватит болтать, — нога Джисона болезненно толкнула младшего в бок, на что он, лишь бы не ойкнуть, крепко зажмурился. Феликс, ощутив вину за нарушенный покой, поглубже зарылся в пуховое покрывало. Его дыхание сонно замедлилось. Отойдя от колючей боли в животе от противного удара, Чонин, смахнув челку со лба, обернулся к Ли: тот медленно засыпал. — Мне хочется верить, что, если вдруг ты прав, — почти неслышно прошептал, — вирус хотели создать из благих намерений. Глазами бегая по юному лицу, Чонин созерцал сон, что медленно окутывал мальчишку. Его собственное сердце беспокойно билось: оно трещало по хрупким неумелым швам от мысли, что это он забрал у Феликса семью.

***

Туман. Чонин ненавидел туман, что зачастил в его жизни. Он был внутри, он был снаружи — был везде. В нем, как в лабиринте, было так легко потеряться, и парень действительно терял толк в попытках выбраться, пока не понял, что просто нуждался в путеводителе. Это было так глупо, но его путеводитель блестел карими глазами и спросонья врезался в стену от потери равновесия, грохотом заставляя Яна проснуться. — Сука, — долгим шипением сорвалось с Кимовых губ, и химик уставился на него, как на дурачка, заходясь сонным приглушенным смехом. Красное пятнышко на лбу старшего напоминало форму сердца, и Чонин заметил это совершенно случайно. Мутный взгляд сосредоточил на чужом теле помятом и сонном, но после, мотнув головой, спрятался назад в подушку. — Доброе утро, — Сынмин хрипло ухмыляется и, отняв руку от лица, недолго смотрит на младшего. — Доброе. Ким взмахнул рукой — это была его извечная привычка перед тем, как сказать что-либо, — но лишь вновь почесал пострадавший лоб и, закусив губу, ушел. Спрятавшись от Чонина, он безусловно стукнется о стену еще раз. Попытается поставить мозги на место. Это было так странно: Ким Сынмин заработал себе славу из-за своего языка и заметной харизмы, но большая часть умения вести себя уверенно и покорять чужие сердца испарилась, стоило в жизни появиться Чонину. На нем ведь это не работало. Ни шутки, ни флирт, ни красивые высказывания. Улыбку Чонина ничего не могло вызвать. Улыбку Чонина было завоевать слишком сложно. — Собираемся, господа, — разнесся голос Чанбина по всей квартире; парень ладонью постучал по двери закрытой ванны, за которой Ким в полусне чистил зубы, а после двинулся на кухню. Теплый дым из большой чашки чая в воздух лился, запах ягод распуская вокруг. — Напоминаю, что медлить нам нельзя, мы в выживании, а не на отдыхе. — С тобой прям как в армии, — себе под нос Ким прошептал, пережевывая сладкую пену зубной пасты. Сынмин нечасто мог терпеть неисправимый военный дух Со Чанбина. Он был строгим, дисциплинированным и непластичным. Он был тем, кто принимает приказы, но и отдавать их тоже может, на плечах нося значок майора. Подружиться с ладом его жизни программист так и не сумел, как бы ни старался и сколько бы сил ни прикладывал. — А читы в этой игре как-то можно оформить? — услышал летчик от Хенджина, который воровал у Чана его малиновый чай. Его возлюбленный усмехнулся. Чанбин, тяжесть в теле ощущая, присел напротив парней и многозначительно выдохнул. Его глаза были прикрыты, напоминая полумесяцы луны, и таили в себе столько же тайн. На кухню неуверенно вошел Чонин: он застыл в проходе, рукой здоровой упершись в черный косяк. Никто не обратил на него внимание, никто не посчитал его здесь лишним, и тот более расслабленно позволил себе взять с тумбочки бутылку воды. — Как рука, Нини? — фармацевт словил его. — Лучше, — машинально отвечает, как огня испугавшись нежного и любящего «Нини». Он не хотел становиться для кого-либо из них «Нини». Не хотел становиться тем, к кому самым большим чувством будет теплота и дружба, потому что он все еще винил себя за сломанную жизнь каждого из присутствующих в небольшом жилище и боялся из «Нини» превратиться в «монстр». Убегая из кухни назад в комнату, Ян всем телом налетел на внезапно появившегося из-за угла парня. Сынмина. Старший подался тут же назад и руками словил химика за предплечья, обеспокоенно оглядывая его лицо, опущенное вниз. — Извини, — только и бросил, безразлично уходя. Инженер неловко кивнул, точно и не услышав его. Чонин был сегодня... странным, но Сынмин спишет все на сонливость ранним утром и забудет, позволяя младшему закрыться в своем маленьком коконе. Но ведь Джисон просил уберечь его. — ...Это его желание и, возможно... — он ловил ушами отрывок диалога. Голос Со тих и понижен, как раскачивающаяся волна в бурном океане, что пугал видом, но успокаивал сознание. — Возможно, нам стоит его исполнить. Хенджин настойчиво уперся руками в гладкую столешницу и, поддавшись необузданному порыву злости, проехался по той короткими ногтями. — Ты, надеюсь, шутишь, потому что это звучит не очень... гуманно. — Наоборот, — впервые в своей жизни Чан соглашается с военным, а не со своими и Хвановыми убеждениями. — Прости, Хенджин, но Чанбин в некотором роде прав: убить ее будет как провести эвтаназию. — Что?.. — приглушенный вздох слетел с губ Сынмина. Он всем телом обернулся к ним. — Извините меня, но кого вы уже планируете закопать? Три пары глаз посмотрели на него совершенно по-разному: Чанбин уставился с привычной темнотой, Хенджин — совсем грустно и Чан... в глазах Чана было слишком много для человека эмоций. Программист нервно затоптался на месте: его мгновенная смелость погасла, как спичка посреди урагана, под напряженным молчанием каждого из них. Ничего хорошего не происходило — это он знал. — Феликс с утра сказал, что хотел бы, чтобы кто-то из нас положил конец страданиям его матери в теле зомби. Сведенные к переносице брови расслабились, сжатые губы приоткрылись в немом ужасе, который Ким ощутил всем своим телом. Смерть, смерть, смерть — его окружала смерть. Сводить все к себе вмиг показалось таким ужасным и лицемерным, но разум не сумел проигнорировать мгновенно вспыхнувший в груди страх. Мозг оказался предательски подлым и ужасным: в голове поочередно из картинок и прерывистых мгновений собрался он — выстрел. Он, в его руках оружие, перед глазами цель. Он нажимает на курок. Мертвое тело падает на землю и действительно становится мертвым. Ему не дадут выстрелить, на него не положат роль палача. Но мозг не слушался. — Нет, — он обрывает громко звучащие мысли. — Это не тебе решать. Ненависть к Чанбину в тот миг превзошла все его чувства лишь по одной причине: он был прав. Холодный военный расчет не лишил летчика его врожденной доброты, что в сердце билась ровным ритмом, но прямо сейчас в нем не было ни капли тепла. — Сынмин, это будет правильно. — Что правильно? — тон голоса незаметно для него самого повысился. — Правильно просто выстрелить в человека из-за того, в чем он не виноват? Разве это... — Она не человек, — злость разбилась о тихий голос. Феликс появился в комнате слишком незаметно. Ким опешил и, дабы не потерять равновесие, руку упер незаметно в стол. — Она не человек, хен. И сколько бы я не пытался это отрицать — человеком ей назад не стать. Он быстро утер покрасневший от холода за окном нос рукавом и пожал плечами. — Мы не выбираем свою судьбу, так что мне просто стоит это признать. Признать, признать, признать.

***

11 февраля 2022 год.

Руки Сымун были холодными как лед, но она не надевала перчатки, сколько бы раз Сынмин их ей не протягивал. Но она просила его надеть свои. Чтобы руки не мерзли. Сынмин все два дня приходил к ней, стучался в ее старую комнату, где она жила до переезда к любимому человеку, за которого вскоре замуж вышла; он приходил и просил позволить помочь. Сымун говорила ему, что она не нуждалась в помощи. «Это наши родители, нуна. Наши» — говорил он ей и уходил, потому что между ними вдруг выросла стена. Режущий страх потерять не только родителей, а и сестру, вырастившую его по своему подобию сильным и смелым, достойным человеком, мучил его каждый день. Он просыпался со страхом, если ему удавалось уснуть, и жил с этим страхом вплоть до момента, когда тот стал его явью. Он не был к этому готов. — Надень перчатки, Сынмин-а, — ее голос звучал дрожью от холода. — Они бы не хотели, чтобы ты мерз. Его пальцы мертвой хваткой сжимали стебли небольшого букета любимых цветов его матери.

***

Чонин не знал, куда пропал Ким Сынмин: впереди него шла только Кимова оболочка, но не он сам. Над чужой головой парень мог почти созерцать наяву густое черное облако с перекатывающимися молниями и ветром. Грусть. Это было его вторым именем, которое терялось наравне со звездным очарованием, но грусть всегда была с ним. Она никогда не исчезала. Каждый верил в разное, у каждого были свои убеждения: кто-то говорил, что на людских плечах сидели черт и ангел, другие считали, что левая часть человека — темнота, а правая — свет. Сынмин был другим; у него была грусть и ее раздвоение личности. Второй личностью грусти была Ким Сымун — его старшая сестра, преподающая в университете западную литературу. В ее доме была целая библиотека, на отдельной полке хранились антикварные книги, за которые девушка была готова отдать целое состояние. Они были ее драгоценностью, были ее памятью. Уходя из дома, который Сынмин помог ей обустроить, он думал только о том, что каждая из книг спустя время впитает пыль и влагу и умрет. За ними умрут воспоминания о Ким Сымун. «Идите только вперед и не оборачивайтесь, — скомандовал им Чанбин несколько минут назад. — Мы с Феликсом вас догоним». Они слышали за собой рев мертвеца. Они слышали выстрел. Он эхом побрел по пустым улицам. Он оставил за собой руины. Сынмин плотнее сжал зубы и закрыл на мгновение глаза, лишь бы представить себя не таким одиноким. Он вспоминал, как не хотел взрослеть, когда осознал всю тяжесть настоящей жизни в иерархичном и несправедливом мире, но Сымун обещала ему быть рядом. Сымун не стало, и он понимал, что Феликс чувствовал то же самое. За это Ким Сынмин ненавидел жизнь. — Все хорошо? — голос Чонина послышался ему таким отдаленным, что программист с запозданием понял, что он прозвучал в реальности. — Да, — коротко взглянув на Яна, заверил. Он больше ничего не сказал, но младший по-прежнему не отходил от него и шел плечом к плечу. Сынмин его тепло чувствовал фантомно и потерянно, ведь просто выдумал его себе, однако Чонин был рядом и все чудом становилось лучше. — Возьми, — Ян удивленно приподнял брови, когда Сынмин беспричинно протянул ему пару серых перчаток с теплым мехом внутри. — У тебя руки ледяные. — Откуда ты знаешь? — Ян начал было вилять, но все его слова и отказы застряли в горле комом, когда старший с улыбкой коснулся его руки и абсолютно беспрепятственно переплел их пальцы. Руки Сынмина были горячими, руки Чонина — точно вылепленными из снега. — Знаю, — молвил и даже без спроса бережно натянул перчатки сначала на здоровую руку младшего, а после и на раненную, аккуратно расправляя ткань вокруг замененных с утра бинтов. Ян не хотел перчаток: он хотел, чтобы его согрели Кимовы ладони, никогда не отпуская, потому что вдруг осознал, что его сердце посыпалось искорками от теплого, продолжительного касания. Когда Сынмин переплел их пальцы, Чонин даже того не осознав, подался на встречу и чужие в замок пленил. Осознавать это теперь было так стыдно, что, возможно, он предпримет попытки оправдаться, но, все же, лучше бы ему молчать. Любые попытки описать свои чувства или начать их отрицать в прошлом заканчивались с таким позорным исходом, что Яну оставалось только бежать от собственного румянца в зеркале. Поэтому ему не нравился этот парень-инженер: чувства к нему было описать сложнее всего. Кокон. Чонин выбрал кокон, когда за спиной услышал приближение шагов Чанбина и Феликса. Сердце ужалила мысль о том, что Сынмин не хотел его касаться, а лишь отвлекал от эмоций, что могли сразить и отключить ненадолго от мира. Химик ненавидел подобную репутацию слабака, который падал в обморок, как будто это было его рутинным делом. Быть может, так и было, однако в таком случае план программиста провалился, ведь Чонин это чувствовал. Чувствовал чужую боль и хотел от нее скрыться. В кокон. Курс ветра вдруг изменился и откинул его волосы назад. В порыве он потерял мысли и жгучие слезы, что в горле болезненно оставались и душили. Ему было страшно, что однажды он действительно окажется слабаком. Пальцы вздрогнули от касания. Юноша автоматически сгибает их ближе к ладони и выдыхает, но сознание заставляет расслабиться. Сынмин, точно играясь, поочередно касался его пальцев через плотную ткань рукавиц и делал это не настойчиво, приглашающе. Дразнясь, он словно спрашивал разрешения действительно сделать это — взять Чонина за руку. Вместо слез, что грозились тонкими ручейками политься из его кристальных глаз, на лице вырисовалась ненавязчивая улыбка. Скромная, скрытая, немного сжатая. Все тело приятное тепло приобняло, как майское солнце, и парень вдруг задумался о том, что, возможно, ему правда есть ради чего пройти этот путь в шесть тысяч миль. Он позволил Сынмину незаметно для других взять себя за руку.

***

Туман рассеялся, но не подарил им солнца. Вовсе наоборот: небо угрожало им снегом. Морозный холод бил по щекам и прогонял, точно пытался предупредить, что вперед им было нельзя. Районы Чонен-гуна простирались далеко на юг, напоминая плавную волну на карте, спрятанной в кармане Сынмина. Его рука не так долго держала Чонинову, как им, может, хотелось. Ян переживал и слишком много думал; когда мысли стали куда более неутешительными, он забрал руку и незаметно отдалился назад к Хану. Сынмин опустил глаза, поникая, но оборачиваться не стал. Ему вдруг стало так неловко: разум что-то неразборчиво кричал на ухо и поучал на тему сохранности чужих личных границ. Наверное, он за минуту несколько раз успех накрутить себя и уверить, что младшему стало неприятно. А вдруг он подумает, что Сынмин начнет до него домогаться? Вмиг захотелось развернуться назад и пойти в другую сторону, лишь бы никогда больше не смотреть в глаза Яну. Превратившись в своих глазах в школьника-подростка, Ким мимо себя пропускал все, включая улыбку на лице Ян Чонина, которого игриво в бок толкал лучший друг. Джисон единственный видел их мимолетный жест нежности. Жест симпатии. Джисон бы сказал симпатии, а Чонин бы врезал ему тетрадкой по лицу. Не впервые, старший не станет обижаться. Но вернись бы все на минуту назад, Чонин бы все равно отступил. Он бы снова отпустил Сынминову ладонь и отошел назад, прячась вне поля зрения, потому что больше, чем тепла, в его душе было страха. Привязываться к Ким Сынмину было нельзя — это было опасно. В жизни у химика имелся лишь один близкий человек — это был Джисон. Впускать кого-либо еще в свое сердце Чонин банально был не готов, он терялся в опасениях быть брошенным, а что еще больнее внутри отзывалось — стать тем, кто бросит. Некое предчувствие, в которое Ян не верил, сморило его уверенность. Он просыпался каждое утро с одной мыслью: по какой-то причине ему не удастся добраться до Аляски. Каждая история, заканчивающаяся счастливой строкой, должна начаться горем, — Чонин был готов пережить горе, лишь бы их история закончилась счастьем, даже если его больше не будет рядом. Поэтому он отпустил руку Ким Сынмина. У них были разные дороги, которым пересечься судилось только один раз. Поэтому он не всматривался в его глаза и не искал там свое отражение. Парню хватало знания о том, что Сынмин способен светиться, а значит он сможет быть светом для других, даже если Чонину придется остаться в темноте без него. — Вау, смотрите, — Хенджин, идущий впереди, обернулся на ребят. — Это же отель. — И что? — Хан, поправив длинный шарф, удивился. — В отелях можно найти абсолютно все, что угодно, — смелая улыбка Чана обрадовала. — Разве что Феликс уже растащил внутренности номеров на части. — Нет, — голос Ли послышался с конца колонны, где вместе с ним шел Чанбин. — Я старался не заходить настолько далеко от дома. Юноша проходит вперед, однако не отдаляется. Прищуренными глазами он всматривается в большие окна: некоторые были разбитыми, из них разлетался светлый тюль. Старая вывеска, что прежде красиво горела теплым светом и подчеркивала красивый фасад, треснула и частично сместилась к низу. В голове Феликса все это выглядело по-другому: ярко, полным жизни. В его воспоминаниях оно источало красоту. —Там может быть много полезного, — кивает. — Даже продукты, которые не портятся. Продукты, теплые вещи, вода — им могло пригодиться все в этой дороге. Отель был выше большей части местных домов, в него вело целых четыре входа, но все же центральный отличался своей пышностью и стеклянными автоматическими дверьми. Хотя автоматическими они уже не были, лишь стояли разбитые; отель таил в себе прежние голоса и музыку. — Может быть, разделимся? — Чанбин спрашивает. — Пройдемся по этажам и поищем что-то стоящее. — Главное на мертвецов не напороться, — все взглянули на проронившего слова Феликса. — Они часто бродят по городу и сюда могут зайти в любое время, так что будьте внимательны. Просто слушайте. — Эм, тогда может быть, я не стану оставлять Чонина одного с его-то рукой, — Джисон берет Яна под локоть, немного нахмурившись. — Тогда вы пойдете вдвоем. Чан, проверишь первый этаж. Хенджин, сможешь зайти на кухню и в ресторан? — Хван кивает. — Сынмин, ты на третий этаж, а я на второй. Феликс, я знаю, что ты у нас боевой и ко всему готовый, но я все же хочу, чтобы ты пошел с Хенджином. Ли недовольно кинул взгляд на раздававшего поручения летчика. — Я способен защитить себя, — настаивает, но вдруг на плечо легко ложится рука Бан Чана. — А вот Хенджин себя — нет, — Ли поднял на него голову. — У него устрой: никого не убивать. Так что... я был бы очень благодарен, если бы ты пошел с ним. Даже не думая, скаут активно закивал. Обойдя взглядом старших, он с улыбкой вернулся к Хвану. — Пойдем найдем вкусняшек, — заявил фармацевт, приобняв юношу за плечи и отправившись на поиски кухни. Они обогнули высокую арку и углубились в отель, уходя в рабочие отсеки. Тихие разговоры их голосов медленно исчезли. — Вот, как нужно, — Чан молвил без упрека. — Он ребенок, и он не станет выполнять твои приказы, Чанбин, — парень перезарядил пистолет и, поставив на предохранитель, сунул тот в кобуру на поясе. — Как и все мы. Перестань думать, что ты на войне. Чан злился на Со за его грубые высказывания прошедшей ночью: назвать Феликса охотником на людей было худшим его решением. Бан не был обычным полицейским; несмотря на то, что он часто брал участие в патруле, в его настоящие обязанности, которые он с честью выполнял до начала масштабного ужаса, были допросы и психологический анализ преступника. Он знал, как работал человеческий разум и последние несколько лет не мог жить без психологического портрета никого из своих знакомых. Той же процедуре невидимо поддались все его новые друзья. Особенно Со Чанбин. Он отличался несдержанным характером, острыми фразами и даже иногда опасными высказываниями, которые без труда могли расколоть их маленький коллектив. А это было куда хуже, чем сам летчик мог представить. Бану было не до конца понятно, как он мог быть военным с настолько вспыльчивым характером? Может быть, он стал таким после конца своей карьеры? К сожалению, шанса узнать этого у полицейского пока что не было. — Будьте осторожны, — кидает он в спину Сынмину, Чонину и Джисону, которые шли на разные этажи, но на одну лестницу. Ким ему с обещанием кивнул. Чанбин незаметно исчез, как делал это всегда, и Бан, поправив рюкзак, двинулся вперед. Сынмин шустро убежал на третий, стараясь как можно меньше времени находиться вблизи Чонина. Ему по-прежнему было неловко и побороть глупое чувство не удавалось. Младший, к счастью, не обратил внимания на его сомнительное и странное поведение, выходя вместе с другом в красивый зал на втором этаже. Им было необязательно прочесывать все комнаты, однако какую-то часть, безусловно, стоило. — Я пойду туда, — кивает младший в западное крыло. — А ты туда пойди, наверное. — Ты уверен, что сможешь сам? — обеспокоенно. — Джисон, тут никого нет, — уверяет, будто сам только что весь этаж до щели проверил. — Да и я не ребенок, хватит со мной нянчиться. Вывести Ян Чонина из себя удавалось ничтожно малому количеству людей, и Хан уж совсем не хотел входить в их число. В гневе Чонин, будучи флегматиком-меланхоликом, становился страшным: его больше не могли сдержать ни нормы, ни его собственные принципы. И Джисон, сдерживая себя, отступает. — Хорошо, тогда встретимся здесь через десять минут? Младший кивнул, более добрыми глазами улыбнувшись. Он поправил бандаж на своем плече и пошел вперед по коридору, по обе стороны от которого раскинулись бесконечные двери. Он мысленно оказался в прошлом, будто фантомные духи откидывали его назад. Парень слышал смех, разговоры, хлопки дверей и стоны удовольствия тех, кто пришел в отель ради одной ночи; перед глазами проскальзывали огни лампочек и изменение цифр на верхней панели заброшенного лифта. Жаль лишь, что все это было ненастоящим. Чонин оглянулся: отель был пошарпанным и серым. Сквозь разбитые окна пробивался ветер, беспощадно заставляя стены скрипеть и цвести. Ковры на полу были влажными от недавнего в этом районе дождя. Все вокруг было таким забытым и темным, что парню казалось: с начала апокалипсиса прошло совсем не три месяца, а куда больше трех лет. Мир был уничтоженным, города опустошенными. И это было на его плечах. Ручка незапертой двери поддалась, дверь отворилась. Чонин окинул комнату внимательным взглядом, однако та была пуста, убрана, в ней не могло быть ничего полезного. Впрочем, пустым оказалось большинство комнат: все они были прибраны в ожидании новых клиентов, однако никому больше не судилось поспать на тщательно застеленных кроватях. — Эй, Чонин, как ты? — раздается негромко из рации. Парень одним ловком движением достает ту из кармана и сухо отвечает: — Ничего. Большинство комнат пусты. Я зайду еще в парочку и приду к тебе. — Окей, принял. На канал опустилась тишина; в жизни она дрожала лишь скрипящим полом и завывающим в узких коридорах ветром. Номер с серебряными цифрами «302» оказался другим. Он был... слишком живым. Впрочем, это оказалось лишь первым впечатлением: комната когда-то была жилой, кровать была сдвинута подальше от окна, а на столе разбросаны разные записи, блокноты и карты. Все выглядело настоящим, да только войдя внутрь и присмотревшись, Ян понял, что на самом деле здесь тоже давно никого не было. Кровать была холодной, пол мокрым, карты на углах покрылись плесенью, стены пошли грибком. Здесь была жизнь, но очень давно. Ян совсем не думал, что чье-то бывшее жилище могло чем-то ему помочь, ведь вряд ли тут осталось что-то важное или съедобное. Влага и запах сырости впитывались в одежду и кожу, ветер из открытого окна пробирался внутрь и танцевал что-то свое. Он звал Чонина, но Чонин был слишком отрешен. Кроме небольшой бутылки воды, что, на самом-то деле, тоже заплесневела на дне, парню не удалось ничего найти. Мысли о судьбе обитателя комнаты были весьма однозначными: он бы не ушел, оставив вещи, а значит спасение обошло его стороной. Ветер перелистнул пошарпанные страницы небольшого блокнота. Некоторые из них были вырваны или оборваны на половине. Записи между собой разнились: сперва только текст да текст, после некие цифры и уравнение, а после снова текст, а после... формулы? Чонин схватил блокнот со стола и, держа тот в поврежденной руке, принялся быстро перелистывать плотные, взявшиеся влагой страницы. Это действительно были химические формулы. Многие были сложными, запутанными, они складывались в реакции и под собой имели длинные пояснения со значками, понятными только автору. Паника проникала в каждую клетку Чонина, когда он с ужасом осознал мысль: все записи были попыткой сложить теорию о создании вакцины против вируса. Стоило отметить, что автор этого письма был не совсем прав на счет структуры, но Ян не мог оторваться от рваного почерка, слов, длинных изложений. Здесь был человек, который понимал, что он делает. Здесь был тот, кто, возможно, пытался спасти город, пока вирус не добрался до него самого. — Чонин, ты где там? — вопросом раздалось из рации. — Я ненадолго задержусь, иди без меня, — бросает парень быстро и бездумно. — Что? Это почему? Я могу подождать тебя. — Нет, иди вниз, я скоро приду, — громкая подсознательная просьба не отвлекать его просочилась в голос нотами недовольства. Джисон не хотел уходить отсюда, и пускай что, он бы остался на этаже в ожидании младшего, но в тот день звезды отвернулись от Земли и погасли. Хан спустился к уже ждущему Чану. Быстрый стук сердца заглушал мысли и все звуки вокруг, когда Чонин перебирал в пальцах страницы. Совсем неожиданно он дошел до самого конца, где формула оборвалась на середине, не дав ему и шанса понять цепочку как мысли, так и реакции. Панически быстро засунув блокнот в свой рюкзак, химик подался вперед к столу и рукой зарылся в разбросанные записи. В нос ударял запах сухого воздуха и грибка; руки, прикасаясь к дубовой столешнице, холодели. В хаосе работ ему не удалось найти ни намека на продолжение записанной формулы. Пораженное разочарование охватило все тело вплоть до тяжелой головы, и Ян устало уперся рукой в спинку стула рядом с собой. Это было так бестолково: на столе больше не оказалось ничего полезного. Этот блокнот был единственным ценным, будто парень думал, что он все еще может для кого-то создать лекарство. Попытки остаются за спиной. Его тихие шаги отбиваются эхом от стен, а уши закладывает от резко ударившей по вискам мигрени. Он с силой сжал зубы, но не поддался; им слишком много предстояло пройти, и сейчас совсем не время для горькой боли. Из-за угла доносится хрип. Ноги сами собой останавливаются: Чонин не мог контролировать себя. Долгие, точно ползущие шаги направились в его сторону. Проплывающая перед глазами мнимая секундная стрелка показала на «смерть», когда из-за пролета вышел подрагивающий мертвец. Его руки были длинными и искривленными, позвоночник выгнут, именно поэтому существо не могло свободно переставлять ноги — лишь скорее частично тащить их за собой. Дыхание спирает. Ян редко их видел. Редко мог встретиться с ними лицом к лицу, чтобы дать отпор. В его кармане был пистолет. В его голове было понимание, что нужно стрелять. Но он не мог: одной рукой это было слишком сложно, да и управление собственным телом мгновенно отключилось. Чонин попятился назад. Его нога попала в капкан из складки на краю зеленого ковра; грохот от его падения разлетелся по этажу и тут же привлек внимание чудища: его бледное, неживое лицо устремилось на Яна, белые пустые глаза уставились на живое тело и заставили затаить дыхание. Губы задрожали. Парень, отталкиваясь ослабевшими от испуга ногами назад, пытался как можно дальше отползти от запаха гнили и смерти, что нес за собой зомби. Платформы ботинок оставляли на ковре черные полосы; Чонин хватался за ворсинки ногтями и жалел, что его вторая рука не была достаточно способной. Мертвец приближался медленнее только лишь из-за того, что не мог быстро ходить. В ином случае на шее Чонина уже бы красовались разноцветные линии гнилых зубов, а его череп был бы разбит несколькими ударами о пол. Это была бы его кончина; его последний день в мире последствий его творения. Был бы, если бы вдруг дверь слева от него не отворилась, а длинная рука не затащила внутрь комнаты за край воротника куртки. Грубая хватка безусловно отдалась в шее болью, но Ян не мог осознавать ее, путаясь в страхе, чувстве потерянности и паники, которое обрушилось на него ливнем. Но в глазах напротив он сумел найти покой. Темные, напуганные зрачки их были сужены, но химик сумел так точно почувствовать чужой страх, что собственный потерялся. Сильнее было иное: пока он рядом, ему ничего не грозит. — В порядке? — спрашивает Сынмин, ближе к чужому лицу наклонившись. — Как ты здесь оказался? — логичным стал вопрос, однако старший ответил с неохотой и смято: — Джисон попросил зайти за тобой. Чонин очень хотел возмутиться, даже планировал обидеться, но тогда бы точно стал ребенком. Хан пекся о нем и защищал; сколько бы младший не говорил, что это невероятно глупо, сейчас это спасло ему жизнь. — Мы не выйдем через дверь, — раздосадовано мотнул головой Ким. — Он там не один. Пока я шел за тобой, слышал шаги еще двоих, а то и троих мертвецов. Поэтому... Поэтому нужно найти другой путь. Чонин, казалось бы, толком его и не слушал. Вставая с пыльного пола, он лишь мысленно прокручивал в своей голове сегодняшнюю дату, ни в коем случае не позволяя мозгу ее забыть. Это был день, когда Ким Сынмин спас его жизнь во второй раз. Чонин лишь надеялся, что ему удастся сделать для него то же. — Можем выйти так, — поправив съехавший к бандаж, Ян рывком открыл, на удивление, целое окно. Краска на нем слезла, оголив металл и пластик. Ким, шагнув ближе, мысленно согласился, ведь под окном обязательно должна быть пожарная лестница. Что же, он не то чтобы и ошибся; впрочем, когда-то бывшая лестница осталась только огрызками металлических прутьев, остальное обвалилось вместе с верхней частью стены. Они были точно заперты в клетке. — Не унывай, — но Чонин смеется. Быстро оглянувшись, он находит то, что мельком заметил еще в тот миг, как Сынмин затащил его в комнату: складские вещи и веревка. Это не было номером — это было лишь подсобное помещение. Посреди бардака Ян неостановимо искал нужное, что в голове вертелось; длинную прочную веревку, которую в лучшее время использовали для декорации штор. Она подходила под многие стили интерьера и при этом была достаточно прочной, чтобы выдержать вес парней. Длинный моток на первый взгляд составлял около семи метров, а этого определенно хватило, чтобы спрыгнуть со второго этажа и остаться с целыми ногами. Чонину хватало руки; он отказывался калечить себя еще больше в попытках спастись. — Здесь тоже должна быть лестница, — проговаривает, стараясь одной рукой ловко развязать узел, скрепляющий веревку, однако раздражение накатывает на разум, когда ему не удается. Холодные руки накрывает теплое касание. Ян незаметно покрывается мурашками и резко поднимает голову, рядом с собой Кима наблюдая, пытающегося помочь. Приходится отдать веревку ему. Сынмин молчал, лишь громко дыша и кидая на младшего взгляды многозначительные. Сейчас было совсем не время для его внутренних сомнений и демонов — им нужно было выбраться из отеля невредимыми, а уже после он сможет прокручивать в голове свои действия и дальше. Но не сейчас. — Можем спуститься, повесив веревку сюда, — конец фразы смазывается в громком разъяренном вое. Волна ужаса проходится по телам обоих, а дыхание сбивается только сильнее, когда на закрытые двери обрушивается неумолимый грохот и стук. Рев мертвеца почти что звучит над их ушами. — Быстрее, пойдем, — Ким держит себя в руках; он перекидывает край веревки через металлическое соединение над ними и с силой дергает вниз, на прочность проверяя. — Сынмин, скажи, что вы в порядке, — рация раздается шипящими волнами. Дабы не отвлекать старшего, Чонин отвечает сам: — Пока что да, — Ким покосился на него с возмущением, однако в ответ получил укоризненный поторапливающий взгляд. Пришлось смириться. — Готово, — Сынмин крепко завязал узел и шустро приобнял младшего за талию, тем самым вынудив испуганно дернуться. — Эй, ты что делаешь? — в голосе ни капли злобы, лишь чистое удивление. — Ты не сможешь спуститься с одной рукой. Химик неловко взглянул на перемотанную бандажом руку, сглотнув. Бровь сама по себе выгнулась, передавая поражение. Пришлось признать, что Ким был прав; Чонин, выдохнув, неловко приобнял его за шею и прижался всем телом ближе, руку чужую чувствуя поперек талии. Их лица находились недопустимо близко друг к другу; взгляды встретились, и Сынмин первый заставил себя прикрыть глаза и, держа Яна, ступить к окну. Младший лицо спрятал в изгибе его плеча. Повторный удар по двери и рев разнесся по этажу, вынуждая поежиться от паники. — Чшш... — мягкий шепот в самое ухо неожиданно заставил бабочек в животе быстро запорхать. — Все будет хорошо. — Не сомневаюсь, — буркнул скорее обижено, нежели обнадеженно, и Ким усмехнулся, рывком оттолкнувшись от подоконника и полетев вниз. Чонин хотел что-то ему сказать, что-то недовольное, но не успел. Все слова почти превратились в испуганный выкрик, норовивший разлететься в свободном падении. Парень только и смог, что сильнее вжаться в теплое тело, которое мертвой хваткой держало его от падения в тьму. Земля под ногами очутилась намного быстрее, чем Чонин думал. Прошло лишь несколько мгновений, как совершенно чужие руки поймали его за плечи и не дали упасть неуклюже на колени. Чонин не хотел этих рук — он хотел только руки Ким Сынмина на своей талии, плечах, на своих щеках и в волосах. Но Сынмин отпустил его, болезненно вжимая зубы и растирая сквозь куртку плечо, выдержавшее вес их обоих. — Сильно больно? — в полголоса спрашивает младший, на Джисона, что-то лепетавшего на ухо, даже не реагируя. Но Сынмин только улыбается: — Нет, не очень. Мы, считай, квиты, — и кивает на плечо Яново. Ян Чонину нельзя было привязываться к людям, ведь это опасно. Особенно в мире, где они оказались. Ему было нельзя испытывать что-либо кроме преданности и благодарности за проведенные вместе дни, что спасали его от глубокого одиночества и неспокойных мыслей. Но Сынмин... К Сынмину он чувствовал нечто совершенно иное.