Шесть тысяч миль

25 декабря 2024 года.

— С Рождеством! — голос Сымун, полный радости и смеха, прозвучал, как только Сынмин открыл двери. — Тебя тоже, нуна, — смеется младший в ответ и обнимает крепко за плечи тонкие. Увидеться на праздник спустя несколько месяцев разлуки из-за работы Сынмина было их маленьким чудом. Прожив вместе всю жизнь, постоянно забегая в комнаты друг друга ради общения и боев подушками, привыкнуть к тому, что у них теперь две разные жизни, было сложнее. Младшему в особенности. После смерти родителей в автокатастрофе, Сымун стала для него единственным близким человеком на планете, но Сынмин не был для нее тем же. Тот, кто стал для нее ближе, стоял за спиной девушки и держал большой торт. Ее муж. — С Рождеством, хен, — Ким с почетом жмет ему руку и приобнимает за плечи. В праздник все их споры и недопонимания уходили. В обычное время вряд ли бы они снова поладили. Ни Сынмин, ни супруг его сестры не могли сказать, что изначально стало причиной их общей неприязни, но оба верили, что однажды она разрешится. Однажды и Сынмин посмеется с того, что чуть было не развязал с женихом драку прямо на свадьбе. Однажды и старший посмеется с того, как находил Сынмина глупым младшим братом, не способным на самостоятельную жизнь. Они посмеются с этого в Рождество, не думая, что оно станет их последним.

***

— Чего завис? — Чанбин обернулся на Кима с весьма добрым выражением лица. Младший даже удивился, брови приподняв. Так редко он мог наблюдать Со в хорошем расположении духа, без желания кого-либо убить или утвердить свою власть, которой не было. Чанбин был хорошим — Сынмин знал это лучше, чем кто угодно в их компании, однако так редко эта настоящая сторона летчика показывалась на свет. Его агрессия, злость, его гадкие колючки — все это было лишь защитой от внешней боли, что цепной реакцией могла напомнить о внутренней. Поэтому Чанбин позволил всем вокруг ненавидеть себя. — Задумался, — протягивает Ким в ответ и так же беспристрастно продолжает устанавливать колышки для крепежа. Палатка была почти готова. Инженер не обращал на старшего внимания, потому что слишком устал от пройденного пути: они без остановки шли почти семь часов, чтобы добраться до Намджири. Этот город был спокоен, как ни один из других, повстречавшихся раннее по дороге. Он был, на удивление, почти цел: только некоторые двери выбиты и дома разграблены, однако все остальное казалось лишь брошенным, не мертвым. Ночлегом на предстоящую ночь, что теплее оказалась, послужил целый торговый центр. Феликс с радостным лицом и растянутой улыбкой бросился в сектор с товарами для кемпинга и быстро помог соорудить им маленький городок: палатки были расставлены по кругу, а вещи сложены в центре. Они были не так далеко от выхода, где Чан развел костер. Каждый прилично засыпал: глаза слипались, голова становилась тяжелой; даже Бан устало подпирал щеку рукой и старался не храпеть. Несмотря на мирную обстановку в городе, что покачивалась только пустыми качелями на детских площадках, парни пришли к выводу, что им стоит поочередно дежурить в ночь. Полтора часа на каждого были весьма приемлемыми: тогда каждый мог достаточно хорошо отдохнуть и обеспечить им безопасность. Феликс с особым удовольствием занялся поиском теплых спальных мешков, всего инвентаря и остального снаряжения для комфортного сна. Сынмин, что подле стоял, палатки устанавливать помогая, любовался этим мелким: он так горел выученным ранее скаутским делом, что вызывал восхищение. Его умелые небольшие руки ловко цепляли карабины и натягивали ткань, он умел быстро разжигать костры и чудесно ориентировался на местности. Он был дитем побегов, леса и огня. — Феликс, — Сынмин негромко позвал, на что младший глаза заинтересовано поднял. — А если бы... все было как обычно, кем бы ты хотел стать? Ли заливисто рассмеялся: — Мама так часто спрашивала меня об этом за последние два года, что я надеялся, что хоть в наступившем апокалипсисе этого не будет. — Черт, прости, я так понимаю тебя... — Все хорошо, — он с улыбкой отмахнулся. — Это странно, но именно после того, как мир был уничтожен и мне пришлось выживать в одиночку, я понял, что хотел бы, возможно, стать военным. Может быть, даже летчиком, как Чанбин-хен. Ким многозначительно ухмыльнулся. Это было странно, но ни одной негативной ассоциации в его голове не возникло; только свет, представления о том, каким Феликс будет в будущем. Он возмужает, вырастет, найдет свое дело и станет в нем профессионалом. Сынмин был уверен, что так и случится. Поэтому он пообещал себе подарить мальчику-скауту шанс на это лучшее будущее. Ночь разливалась на небе. Зимой она такая мертвая, — мысленно говорил себе Хенджин, стоя неподалеку от костра. До зимы было еще время, несколько недель, за которые им удастся добраться до Аляски, но она дышала его легкими. На душе у Хван Хенджина жила зима. Ему казалось, чем ближе она приближалась, тем дальше он становился от настоящего. Фармацевт верил в высшие силы, верил в знаки природы и звезды, которых на небе не было в ту ночь видно, и верил, что его судьба еще не предрешена. На плечи опустилось мягкое касание, а после теплые сухие губы припали к щеке. Робкая улыбка озарила лицо младшего; он развернулся назад, глазами сталкиваясь с чужими карими. — Скоро пойдем спать, — тихо успокаивает. — Я все равно дежурю одним из последних, как и ты. Чан редко засыпал, если Хвана рядом не было. Страх был вовсе не за себе: держа во сне Хенджина, он мог быть уверенным, что тот в безопасности. — Итак, господа, — послышался из-за спины голос Кима и веселый хлопок в ладоши. — Отправляемся в колыбель. Хван, смеясь тихонечко, находил младшего забавным. Он был все равно прав: им всем было пора отдыхать перед следующим днем. Путь в Чханвон с каждым разом становился все короче, а они были все ближе к пункту назначения и ближе к своему маленькому миру. — Спокойной ночи, Сынмин, — фармацевт на прощание машет рукой. — И вам тоже. Безмятежная пустота, в которой программист остался сам на сам, не была пугающей, как в других городах. Тут он был словно... Словно на отдыхе. Он мог закрыть глаза и представить, что он в горах, где-то в прекрасных Альпах, позади него снег и прохлада, но тут, у костра, приятная весна. Трещащий огонь грел не только руки, а и душу, он распугивал птиц, но мог привлечь животных. Поэтому Ким тут и сидел, чтобы не допустить приближение диких обитателей леса к их маленькому лагерю. Однако все было таким другим, стоило открыть глаза. Подняв голову, он не видел крон высоких сосен и елей. Там было только низкое безграничное небо, полностью перетянутое облаками, точно светлым полотном. Холодно. Пусто. — Я не помешаю? Так странно было, но холод и пустота, прежде сражающие его, мгновенно отступили. — Нет, — мотнул он головой. После смерти Сымун в жизни Ким Сынмина не было никого, кто бы ощущался, как она. Он прокручивал это в голове и, прячась от внешнего мира, горевал, потому что по-настоящему остался один. Он не пытался найти в ком-либо свою сестру, лишь кого-то, кто оказался бы рядом и помог бы отпустить. Ему было страшно потерять кого-то важного, как это случилось с любимым человеком, его сестрой, отчего парень на глазах угасал и терял цвет, меркнул в красках этого умирающего мира. Он сливался с ним. После инженер осознал, что, раз рядом нет никого дорогого, то и бояться нечего: не имея любви и потерять ее не удастся. Только с появлением в его жизни Ян Чонина этот страх понемногу брал верх. Глядя на младшего, севшего на походный стульчик рядом с ним, Ким задумался, что, возможно, он нашел человека, которого было бы страшно потерять. — Почему ты не спишь? — робко спросил, глазами черты профиля изучая. Тот задумчиво пожал плечами. — Джисон бубнит, когда засыпает, поэтому я не смогу уснуть, пока не уснет он, — химик укладывает подбородок в лодочку из ладони и под приглушенный смех старшего беззаботно глядит на мерцающие языки пламени. — К тому же внутри немного душно, так что я просто посижу здесь. — Ты всегда можешь приходить, Чонин, — бездумно говорит, отдаваясь искренности. — Садись ближе к костру. Тут теплее. Сынмин указывает рукой на место ближе к себе, куда ленивый ветер приносил больше тепла. Казалось, они оба забыли обо всем, точно дали шанс друг другу на что-то новое. Между ними будто и не было мимолетного касания ладоней, линии на которых уникальными параллелями сложились; будто и прыжка их совместного с окна не было, вынуждающего обняться так крепко, как только силы позволяли. Все это осталось позади. Все это стало грунтом, на котором они стояли. — Кстати, — мерцающая улыбка озарила лицо старшего. — Взгляни, что я нашел в отеле. Чонин, подперев голову ладонью, прищурил глаза. Ким расстегнул куртку, вздрогнув от пробравшегося к телу холода, и вдруг из внутреннего кармана достал... фотоаппарат? Действительно: в руках у парня был полароидный бирюзовый фотоаппарат, объектив которого покрылся слоем пыли, а корпус пошел царапинами. — В нем есть бумага, — смеется. — Можем проверить, работает ли он. А ну-ка, давай, улыбайся. — О, нет, — Ян быстро выставляет руку вперед, прикрывая лицо и смущенно заливаясь смехом. — Что? Почему нет? Это будет на память. Если конечно... это чудо работает вообще. Обещаю, если тебе не понравится — я брошу ее в огонь или отдам только тебе. Сынмин шел на любые уступки. Он был готов согласиться на что угодно, лишь бы на миг увидеть себя на полароиде вместе с младшим. Это было точно запечатлеть кусочек настоящего, которое сыграет самую важную роль в их будущем. Сынмин бы хотел, чтобы у них было будущее. — Ну, — брови Яна сомнительно выгнулись домиком. Недоверие на его лице Сынмин борол своей улыбкой. — Ладно... — Ура! Старший со смехом протянул фотоаппарат перед собой. Не умел он пользоваться такой штукой. Примеряя кадр, парень перемещал руку туда-сюда, меняя угол и держа правильную дистанцию. Чонин наблюдал за ним, забавляясь: Ким казался ребенком со страстью к искусству, и это восхищало. Он минутой позже наконец замер, выбрав ракурс: камера выше головы, Чонин за плечом с теплым шарфом на шее, их светило — костер. — Итак, улыбаемся и машем. Младший хихикает — Сынмин так надеялся поймать улыбку на его лице. Щелчок снимка прозвучал тихо в воздухе, а мигом после из верхнего блока распечатался компактный полароид. Сынмин боялся, что его руки окажутся грязными, оставляя следы на белой бумаге. Он спешно протирает пальцы о черные джинсы и за край берет снимок, в воздухе несильно размахивая. Краска подсыхала, в бумагу впитывалась и медленно превращалась в запечатленную маленькую жизнь. — Она неплоха, — Чонин выглядывает из-за плеча. Снимок получился уютным: очертания отдаленно казались смазанными из-за плохого освещения, на лицах отразились мягкие блики, но больше они сияли уставшей, но искренней улыбкой. Ведь Сынмин всегда заставлял улыбаться. — Действительно красиво, — старший кивает, обеими руками держа полароид. — Все, решено: стоит ее сохранить, а потом поставить в рамку. Ян даже не думал, что он серьезно, однако инженер и правда принялся бережно прятать снимок во внутренний карман прилегающей близко к телу меховой кофты. Из-за нее сердце будет биться правильно. Мысль о том, что Чонин, холодом пронявшись, скоро уйдет отдыхать, развеялась, когда его голос робко спросил: — Ты веришь, что на Аляске есть лагерь? Сынмин мысленно сжался. Его глаза нашли успокоение в пламени, но душа неумолимо металась в груди. — Я пообещал верить в лучшее, — сглотнув, признается. — Кому? Ким отвечает совсем не сразу. Было бы намного лучше сказать «себе» — тогда мимолетные мысли не сумели бы его сломить, но врать Чонину было ужасно, ведь с ним хотелось делиться каждым мгновением. И сердце отдать ему хотелось так же сильно. — Своей сестре.

***

3 августа 2025 год.

— Ложись! — крик незнакомца разлетелся по улице неумолимым визгом. Сынмин быстро упал грудью на горячий асфальт, даже не ощущая его жара. Возможно, на его руках были ожоги того адского лета. Возможно, вся его одежда уже пропиталась его кровью. Над головой пролетел вертолет — столичные войска, рыскающие по улицам над самой землей. Прежде считая, что они защищают городских жителей от смертоносных существ, обратившихся в ходячих мертвецов, теперь Ким понимал, что намного проще было уничтожить каждого человека, чем стрелять прицельно. Отсутствие заявлений от властей, закрывшихся в своих бункерах подальше от любой угрозы, не делало вирус менее опасным. Сынмин считал, что мир обречен, что человек, как вид, мог оказаться на грани вымирания, а за жизнь, если кому-то удастся ее сохранить, придется заплатить невиданную цену. Его собственная разделилась на «до» и «после» три дня назад по двум причинам, одной из которых был он: отголосок взрыва, дошедший до Сеула — рокот, разразивший небо дымом и огнем. Он не был уже привычным выстрелом, не был взрывом на испытаниях. Это была ядерная ракета, выпущенная Северной Кореей по своим же территориям. Радиация способна уничтожить все. Уничтожит и вирус. Каждому жителю республики оставалось надеяться, что их президент не решит, что такая идея — единственный выход из этого хаоса. Дверь за спиной тихо хлопнула. На тело вдруг обрушилась непрекращающаяся боль, что охватила мигренью голову, обжигающими ссадинами руки и плечи. Парень стаскивает респиратор с лица и громко дышит, стараясь баланс между паникой и рациональностью найти. — Сынмин? — робкий голос едва слышным шепотом проник в коридор из небольшой комнаты. Все забылось, боль потеряла значение. — Да, это я. Сынмину было жаль, что она не могла видеть солнечный свет: все окна были плотно зашторены и заклеены скотчем накрест, что в какой-то момент могло спасти их от взрыва поблизости. Она похудела: плечи, что и без того были острыми и точеными, теперь напоминали обтянутые светлой кожей кости; каждый сустав без труда можно было разглядеть. В помутневший взгляд зачастую закрытых глаз смотреть было больно, но Сынмин заставлял себя, потому что знал: так Сымун будет чувствовать себя лучше. — Я принес антибиотики, нуна, — из глубоких карманов кофты на зипке он подрагивающими руками достал несколько белых пачек. Глухой кашель разошелся по комнате. Ей было больно: каждый день вирус поражал ее легкие и иммунную систему все сильнее. — В этом нет смысла, Мин-и, — девушка с трудом присела. Каждая часть тела, каждая клеточка и конечность пронялась усталостью и тягучей болью. Казалось, кто-то вырывает ее руки из суставов. — Ты понимаешь это. Хотел бы младший в тот миг быть глупым идиотом, не понимающим совершенно ничего. Но Сымун не говорила намеками. Она знала, что не выживет. Ким, присев на край кровати, заглянул в бледное лицо. Высокие скулы и впалые щеки, темный взгляд и нарушенные движения. Ее дыхание было непостоянным и прерывистым, тело часто бил озноб. Сымун умирала. Она вошла в ряд людей, которые не были интересны вирусу, за что он беспощадно их убивал. Девушке диагностировали аутоиммунный тиреоидит несколько лет назад, и диагноз был не таким страшным — он был в их генетике. Ей удавалось хорошо стабилизировать свое здоровье лекарствами и гормонами, жизнь продолжалась. Но рано или поздно ей все равно пришел бы конец. Три дня — ровно столько прошло времени с момента заражения Сымун, когда первые симптомы сразили ее. Это была вторая причина, по которой жизнь Сынмина разделилась на знакомое и ужасное «до» и «после». Первый день стал отрицанием: Ким-старшая все еще была бодрой, все еще шутила и делала вид, что она сильнее, чем болезнь. Второй день медленно убил ее дух: она полностью потеряла аппетит, какая-либо пища вызывала только тошноту; все тело иссохло и похудело. Глядя на свое отражение в зеркале, Сымун не видела девушку, которую знала — на нее в ответ с удивлением глядела мумия. Третий день станет ее последним — она понимала это и хотела, чтобы Сынмин тоже понимал. Брат был единственным, кто был рядом. Он не впускал на порог чистильщиков — тех, кто искал зараженных. Квартира по мнению всех соседей была пуста; Сынмин старался выходить редко и лучше ближе к ночи, когда время подходило к комендантскому часу. Он звонил мужу Сымун бесчисленное количество раз, и наверняка на его телефоне висели сотни пропущенных. Но, видимо, у того было слишком много экстремально важных дел, чтобы оставить умирающего любимого человека в одиночестве. «Где он?» — спросил Ким вчера у сестры. Ее пустые глаза перестали выражать действительные эмоции, поэтому младшему пришлось догадываться. Она защищала его — Сынмин проклинал его. Они никогда не могли сойтись на одном мнении на счет парня, за которого год тому назад вышла Сымун, однако девушка непреклонно защищала его честь перед настойчивым братом. Мужа Ким Сымун звали Со Чанбин. Сынмин ненавидел его. — Я приготовлю тебе чего-нибудь горячего, — парень взглянул в сонное, измученное лицо. Сымун, дрожа, кивнула. Ее сковывал озноб, и сколько бы Сынмин не укрывал ее теплым одеялом, это не помогало. Ким, тяжело дыша сквозь серую медицинскую маску, которую так сильно просила надевать его старшая, заставил себя улыбнуться. Безусловно она не могла этого видеть, разве что только в его шоколадных глазах. В доме, куда он забрал старшую Ким, не было разнообразия продуктов. Несколько пакетиков горячей юшки, черного чая и растворимый кофе. Сымун не могла есть. Попытка как-либо поддержать ее организм вынудила парня, оставив пакетик в чашке с кипятком, забраться в тумбу, где мед оставался. Что-то сладкое и полезное: глюкоза была, возможно, единственным способом ее поддержать. Киму показалось, он услышал шаг. Он замер, в руках сжав небольшую баночку. Меда в ней осталось мало. Грохот. Он встрепенулся. — Нуна?! — позвал громче, чем можно было звать в необитаемой квартире. Уронив банку на пол и лишь отдаленно слыша ее звон, Сынмин вылетел в пролет между кухней и комнатой и тут же почувствовал жалящий страх, в грудь ударивший раскаленным металлом. — Нуна, зачем ты встала? Сынмин касался ее с осторожностью: тело девушки казалось настолько хрупким и нежным, что, сожми он маленькую ладонь сильнее, — она сломается. Поплотнее укутав плечи чужие в длинный вязаный кардиган с квадратными деревянными пуговицами, Ким ближе старшую прижал, удобно уложив ее голову на свои колени. Пальцы подцепили над ухом резинку маски, медленно стащив ее с поцелованного солнцем загорелого лица. — Нет, стой, — руки девушки поднялись к его лицу, дабы обратно защиту надеть но Сынмин знал: он не заразится. Словив ладони холодные и влажные от жара, парень лишь прижал их к своим горячим щекам. — Сынмин, надень ее... — Нет, не хочу, — хмурится. — Людей в масках ты могла видеть и в стерилизаторе, но ты дома. — Да, — робкая, едва заметая улыбка скрасила потрескавшиеся бледные губы. — Я дома. Сымун не ощущала своего тела и не могла контролировать большинство движений: ноги отказывали, неприятный ток блуждал по легким и в животе, голова казалась свинцовой. — Пойдем в кровать, тебе нужно лежать, — младший, выдохнув, попытался ловко поднять девушку на руки. Она казалась такой невероятно и болезненно легкой. — Нет, Сынмин, — дергает вдруг за воротник футболки, призывая отпустить. — Я еще... успею належаться в гробу. — Замолчи, — шепотом. — Ты знаешь это, — уголки губ девушки неловко поднимаются. — Я умру очень скоро, Мин-и, мне не избежать этого. Я не переживу, это убьет меня, но это не должно убить тебя. — Мы всегда все делали вместе... — Но умрем мы не вместе, — злится, громко перебив. Горло режет, девушка заходится в кашле, а на языке так противно горчит собственная кровь. Ее глаза — стекляшки — засмотрелись в потолок: высокий, белый, а после вмиг на младшего взглянули. В зрачках глубоко загорелся тлеющий огонь. — Ты такой красивый у меня, знаешь. И все равно при этом, почему-то, один. — Я не один, — смеется, чтобы не заплакать. — У меня есть ты. — Это не то, дурной ты. Мне так страшно оставлять тебя, зная, что ты будешь один. Пожалуйста, Сынмин, пообещай мне, что будешь верить в лучшее и, если судьба даст тебе шанс найти человека, который увидит в тебе ту же красоту, что вижу я, ты не станешь его отталкивать. Пальцы его с силой цепляются за теплую ткань кардигана. Они путаются в петлях, до кожи холодной достают. Она похожа на мрамор. Черные волосы прямыми прядями лежат у лица, короткая челка неуклюже смотрит в разные стороны, а Ким лишь смотрел на старшую и думал, что она была самой красивой женщиной на свете, которая должна была прожить такую же красивую жизнь без нерешаемых сложностей и ссор. Она должна была прочитать за жизнь все книги, которые хотела, должна была написать свою, как мечтала. Неужели все планы сорвутся прямо сейчас, подобно Сынмину, из уголка глаз которого скатилась слеза? Почти не чувствуя своих рук, Сымун провела подушечкой большого пальца по влажной щеке. Неощутимый холод скользнул по рукам. — Прошу, Сынмин, — голос, плавный и высокий, превратился в приглушенный хрип. — Будь тем, кто выживет. Не дай Чанбину бросить тебя, и не бросай его сам. Если он вздумает уйти от тебя, знай: ты был прав, и я выбрала не того человека. — Нет, ты должна сказать ему это сама, мы выберемся все вместе, мы уйдем из города и найдем выход, мы выживем вместе, нуна. Каждая буква, дрожью произнесенная, оборачивалась в слезу. Тик-так, тик-так — прерывисто отыгрывалось на часах. Удар — в груди все затихло. Сымун закрыла глаза, а ее рука, тонкая и слабая, устало упала на живот. Она по светлой пряже соскользнула на темный паркет, костяшками об него ударяясь, но боли не было. В мире, куда ей судилось попасть, возможно, боли не было совсем. — Нуна? — тишина. Сынмин, положив легкое тело на пол, схватил обеими руками вытянутое лицо. — Сымун! Ладони накрест: ритмичные движения вниз в середину грудной клетки, ведь он отказывался верить, что сердце остановилось. Единственные уроки медицины он помнил только с первого курса университета: записался на факультатив по оказанию первой медицинской помощи, потому что за это давали дополнительные баллы. Он так боялся, что полученные знания однажды могут ему пригодится. — Сымун, очнись, — просьба, пророненная сквозь всхлип, была такой искренней, что и Сынмин бы, услышь ее со стороны, удивился. Он был вылеплен из разноцветных кусочков бумаги; он был детской аппликацией для урока труда в школе. Он звучал смехом и глупыми шутками, которые будут переходить от человека к человеку, из компании в компанию — они будут жить вечно. Они, но не их автор. Ким Сынмин умер в тот же полдень, что и его старшая сестра, попросившая дать ей одно обещание.

***

Костер медленно потухал. Инженер подбросил несколько сухих веток, разворошил угольки, пробуждая огонь от сна, и молча продолжил смотреть в темноту. Он не любил такую тягучую тишину, разделенную с кем-то другим. Она так часто становилась неловкой, так часто перерастала в ужасные попытки начать новый бессмысленный диалог. Но тишина с Чонином была живой: они безграничность ощущали, мыслями молчаливо обмениваясь, точно тонкими нитями образов. Они язык тела читали, они запах чужой впитывали и вместе смотрели на костер. Он тоже слушал их тишину. — Знаешь, — Сынмин вяло улыбнулся, однако тут же замолчал. Младший глаза сонные оборачивает на него, на губы неподвижные смотрит и ждет. — Мы должны были встретиться не так. Химик совсем не понимал, почему старший улыбался. В его зрачках плясало отражение огненных искр, однако не до конца становилось ясно: они горели внутри или только отражали мир снаружи. — Наша встреча должна была произойти в Пусане: на берегу моря в жаркий день, — Чонин слушал его голос, как колыбель. — Я бы приехал в отпуск, гулял по мокрому песку, дразнился бы себе с волнами. Ты бы шел на встречу: весь такой загорелый, уверенный, — Ким закрывает на миг глаза: он видит перед собой этот миг. — В твоих руках стаканчик лимонада, а на лице — модные солнцезащитные очки. Последняя летняя коллекция. Я останавливаюсь, смотрю на тебя, а ты вдруг обращаешься ко мне с предложением сыграть в волейбол. Я не нахожу слов отказаться и желания уходить тоже, — Чонин так же закрывает глаза. Блики огня сменяются бликами солнца его родного города. Он знал, что не сможет никогда в жизни вернуться в Пусан и провести лето на жарком берегу; еще лучше знал, что никогда не сможет сделать этого с Сынмином. — Мы возвращаемся к сетке, а там Джисон уже каким-то образом порвал мяч, и ты ругаешься на него, говоришь, что это был ваш единственный мяч. Я смеюсь и... любуюсь тобой под светом солнца, которое греет мое лицо и твои плечи. Чонин не смеет открыть глаз. Бабочки в его животе разбиваются о легкие, а он сам дышит цветами. Если бы только жизнь была такой, как все эти слова. — Тебе становится неловко, и ты пытаешься что-то предложить, но мне на все плевать: я хочу просто посидеть с тобой на песке. Тишина. На своих сухих губах Ян ощущает улыбку, однако она была такой далекой от радости — всего-то его личная маска боли, которую он изредка менял на радостную и безразличную. В своей голове он мимолетно представлял, как Ким касается его лица и керамическая оболочка исчезает, а младший не боится смотреть на него без своего грима. Мираж медленно пропадает. Солнце гаснет и тут же наступает ночь. В их ночи был костер, была охапка небольших дров и сухих ветвей. И был Сынмин. Ян открыл глаза, чтобы увидеть его, чтобы снова взглянуть на него, сияющего, как Пусанское августовское солнце. В тот же миг Чонин ошеломленно вздрогнул. Ресницы задрожали, но глаза не посмели оторваться от красоты, переливающейся темным шоколадом радужки. Красота. В тот миг Чонин понял, что видел в старшем красоту. Кимово лицо находилось на уровне с его собственным. Сынмин не двигался, только смотрел прикрытыми глазами. Он не хотел пугать, сам ведь боялся. В каждом мгновении он излучал безопасность — Чонин чувствовал ее. Старший был простым, ненавязчивым и нежным, он лишь открывал объятья и давал понять, что младшему были рады. Ян мечтал оказаться в его объятьях и желательно не в момент прыжка со второго этажа. Это было спусковым крючком: все оборвалось и потеряло значение. Смысл обрели лишь те сантиметры, что разделяли их лица от желания наконец прикоснуться. Растягивая мгновение, Чонин слышал, как вместо часов, секунды отсчитывало его сердце. Оно приятную дрожь по венам пускало. Он никогда в своей жизни не ощущал настолько сильное желание кого-то поцеловать, как это было в тот конкретный миг. Ким был слишком близко. Разум расплавился от представления, какими будут его губы: мягкими или сухими с трещинками; сладкими или на вкус кислыми, как жвачка из детства; податливыми или властными. Перебирая каждый вариант со скоростью света, Чонин все равно приходил к выводу, что Сынмин был прекрасным. Сантиметр. Ближе, ближе, ближе. Дыхание на щеке и закрытые глаза. Чонин почти почувствовал, как чужие губы сомкнулись на его. Хлопок двери и громкие шаги. Парни отстранились так быстро, что стулья под ними зашатались. Щеки покрылись настолько густым румянцем, что оба ощутили себя неопытными подростками, первый поцелуй которых за школой чуть было не спалили учителя. — Эх, что-то вообще не спится, — Чонин узнает голос Джисона и с силой сжимает зубы, чтобы просто не встать и не треснуть стулом, на котором он сидел, старшему по лицу. — А тут похолодало конечно. Количество раз, которое Чонин в своей голове произнес слово «ублюдок», было совершенно непростительным. Он словил себя на том, что знал куда больше оскорбительных слов, чем думал, и грань между молчанием и желанием высказать все это Хану в лицо была невероятно тонкой. На лице Сынмина была неловкая скованная улыбка. На лице Чонина было желание убивать. — А ты чего не спишь? — приподняв брови, спросил у младшего. Ян скорчил невинную гримасу, пальцы путая в темных прядях. — Хотел проветриться перед сном, но уже иду, — и он действительно уходит. Ким теряется. Неудачно обернувшись, он почти падает с неустойчивого стульчика, но вовремя упирается ладонью в землю. — Чонин, спокойной ночи! — жизненно необходимо было выкрикнуть. — Тебе тоже, Сынмин, — недолго помолчав, кивает в ответ. Ким видел в его глазах безмятежную улыбку, отчего сам лыбился, как дурачок. Он жил мыслью, что всю ночь ему будет сниться море и он — они вместе будут сидеть на песке. — Чего он такой злой? — Джисон хмурит брови и проводит младшего взглядом, пока тот не исчезает за поворотом в магазин. — Наверняка устал, — Ким пожимает плечами, улыбку пряча за ладошкой. — Надеюсь, он хорошо отдохнет. Хан кивнул, что-то свое начиная. Сынмин, безусловно, слушал его и отвечал что-то, его внимание всецело принадлежало старшему, да только мысли были совсем далеко. Чонин не был против его поцеловать. Сынмин обязательно проваляется половину ночи без сна, глядя в потолок палатки с дурной улыбкой, а когда уснет, будет надеяться снова увидеть его возле океана.