Шесть тысяч миль

— Буря будет, не так ли? Солдат обернулся в сторону окна, с приподнятыми бровями разглядывая далекую, бесконечно вздымающуюся вверх к небу снежную долину. Несколько секунд он с полным интереса взглядом изучал этот скучный, привычный спустя столько времени пейзаж, когда после вновь обернулся к ученому и, пожав плечами, произнес: — Небо ясное. Да. Он был прав. Чонин взглянул в окно снова. Будто бы за секунду в нем что-то могло измениться; он часто делал глупости, на такие же подталкивая людей. — Она будет завтра, — он поправляется. — Перистые облака всегда сигнализируют об изменении погоды на противоположную, а значит, раз сейчас у нас солнце, завтра либо же на днях все будет иначе, — Ян задумчиво пожевывает губы, что на протяжении стольких дней поддавались им страшным пытками и укусам. Бессмысленно. Боль не помогала ему смириться. Ни разу не помогла. Ни разу за два года. Два года. Чонин часто повторял себе эти два слова, будто пытался принять, вместить в голову тот действительный факт, что прошло два года. — Пойдемте гулять, лейтенант, — лицо парня расслаблено, безразлично, пугающе устало. — Я свяжусь с капитаном, чтобы он дал разрешение на выход. — Я отдаю тебе приказы, — прерывает. — Не капитан Цзуо или Ли Минхо. И я приказываю тебе пойти погулять со мной, пока погода хорошая. Или я пойду сам, — Чонин снимает с широких плеч халат, вздыхая и совсем не реагируя на недавно приставленного к нему охранника. — Ладно, — тот быстро сдается, успев за последние две недели выучить весьма непривычный характер Ян Чонина, с которым ему пришлось работать. Ученый казался самым обычным человеком, однако его ото всех в огромном лабораторном центре отличала только одна черта: глаза. У него были мертвые глаза. Лейтенант не знал, почему в них не было ни капли света, а только темнота, в которой обитали обманчивые русалки, норовящие затащить его на дно и удушить. Впрочем, он знал, что Ян не собирался никого убивать. Еще он знал о старшем то, что ему в большинстве не было интересно ничто вокруг, даже его новый охранник, пришедший на замену капитану Цзуо, а его имя — Киу, — Чонин едва ли смог запомнить за пять дней. Казалось Киу, что если он спросит, помнит ли тот его имя, Ян не ответит. Лейтенант не знал, как здесь оказался ученый, но знал, что он играет проводную роль во всем, что происходило внутри этих стен. Знал, что Ян Чонин каждое утро просыпается в седьмом часу тридцать минут, потом умывается и завтракает, потом идет… к ним. Чонин называет их детьми, Ли Минхо называет их образцами. Кем они были по-настоящему, Киу не знал, ибо доступа совсем не имел, лишь стоял за стеклянной дверью и ждал. Просто ждал. — Который час? — Ян обернулся невзначай. Киу замешкался, принимаясь залезать в каждый из сотни карманов военной черной формы в поисках своих наручных часов, ремешок на которых треснул совсем недавно. — Половина третьего, господин. — Чонин, — сосредоточено. — Простите? — смутился младший. — Чонин, зови меня просто Чонин. Киу сдержанно улыбнулся, кивая в ответ, пока ученый, немного постояв со взглядом, направленным за то же окно его длинного кабинета с ванильными стенами, искал в тумбочке свой блокнот. Лейтенант видел его множество раз: кажется, там были все записи о «детях» и их развитии, о нужных процедурах и моментах, которые Ян бы хотел проверить в последующие разы. — Нам нужно вернуться до пяти, если примерно. Мне нужно будет зайти вечером к детям. Лейтенант кивнул. Он широким шагом двинулся за Чонином, устало направившимся к двери, что открылась после скана сетчатки его карих глаз. Он уставал от этого. Уставал уже на протяжении двух лет, которые проводил в золотой клетке, полной снега и холода, но ни разу не дружеских разговоров за костром ночью при дворе высокого заброшенного собора. Любой разумный человек выбрал бы хорошую жизнь в теплой комнате и регулярным диетическим завтраком, прогулкам на свежем воздухе и полезной работой. Что же, тогда Чонин отказывается от звания человек, особенно разумного. Он бы выбрал другое, он бы выбрал сон на улице и в разбитом доме; он бы выбрал быстрые повторяющиеся изо дня в день бульоны и пайки из пластиковых пакетов; он бы предпочел трескающий тихо костер с песней ночных птиц. У него был выбор. И Чонин сделал его. — Не отставайте, лейтенант, — протянул через плечо, с забавой наблюдая, как Киу пытался на широкую грубую форму натянуть теплую куртку. — И шарф возьмите. Вам нельзя болеть, иначе кто будет меня охранять? А то вдруг сбегу. Киу поспевал за ним, широко раскрыв глаза. Он задернул молнию кверху и спрятал нос в воротнике, поправив низ куртки и пояс с широкой кобурой пистолета и другим инвентарем. — Не надо сбегать, — буркнул он будто сам себе, слыша, как Чонин приглушенно усмехнулся. Чонин не собирался сбегать. Не снова. Кажется, те, кто работал тут давно, с самого его появления здесь, знали его вдоль и поперек, и если бы он снова вздумал сбегать, продумывая свой долгий план, они бы заметили. Он сбегал раз — его нашли в снегу, ночью, трясущегося от холода, едва ли не при смерти; он сбегал снова — его нашли сидящим на склоне рядом с обломками разбитого вертолета. Он давно разбился. Много лет назад. Наверное, когда вирус только начинал просачиваться с большие города и искоренять в них жизнь. Команда сказала Минхо, что Ян сидел на том склоне не менее нескольких часов, а его нашли разбитым на кусочки, дрожащим в слезах. После этого Чонин не убегал, не пытался выйти из лаборатории, чтобы броситься наперекор метели и податься невесть куда. Но ведь действительно — куда было ему пойти? Что было ему искать? За горизонтом начиналась голубая линия неба, она сгущалась на своем пути к центру земного купола над их головами. За этим горизонтом, он хотел верить, они счастливы. Снег сегодня был мягким. Киу уверенно кивнул охраннику на подземном этаже, и железная дверь перед ними не спеша разъехалась в обе стороны. Обжигающий холодом ветер ударил по лицу, открыв глазам неизменную картину: склоны и подъемы в сторону следующих гор хребта, на которые ни Чонин, ни кто-либо другой отсюда не поднимался. Они стояли в своей вечности одиноко. Возможно, тогда он тоже был одной из этих гор. «Нечеловечность прекрасна» — сказал ему Минхо около полутора года тому назад, выйдя на прогулку вместе так же, как сейчас Ян шел с Киу. Ли был одержим идеей уничтожения людей. Химик не знал, почему, и узнавать не пытался: ему неизменно казалось, ученый просто был сумасшедшим, в руках которого оказалось слишком много возможностей. Ли Минхо разрушил мир так же, как разрушил его сам Чонин, однако старший посмел коснуться самого дорогого, что было в Яновой жизни. Чонин потерял все. Абсолютно все. Больше ничего не имело значения. Он падает задницей в снег и заглядывается в чистое голубое небо: над Гималаями так часто царила нежная атмосфера безоблачного бытия, которым Яну приходилось безвыходно наслаждаться. Редкие перистые, точно ангельские крылья, сгустки дымки рассекали высоту. Он жил надеждой, что его ангел в порядке. Киу садиться в снег не решился. Он был намного младше Чонина: кажется, ему едва ли исполнилось двадцать, и даже в этом химик не был уверен. Как лейтенант оказался здесь, ученому известно не было, но он ему нравился, ибо был куда более наивным и послушным, нежели раньше был капитан Цзуо. Тот понимал на корейском несколько слов, и как бы глупо это не звучало, Ян выучил базовый китайский быстрее, чем капитан выучил базовый корейский. Это злило. Это выводило из себя. Чонин выхватывал пистолет из его кобуры и целился в его голову, повторяя, что если тот не перестанет вести себя, как ублюдок, он убьет его. Кажется, если бы он выстрелил, никто бы не заметил, никто бы даже не моргнул глазом. Даже Минхо. Особенно Минхо. Минхо. Да, Ли Минхо. Гвоздь той программы, которую Ян хотел бы назвать цирком уродов, в который он по стечению обстоятельств попал. А, возможно, он был главным героем, самым ужасным, самым гнусным, самым противным уродом из всех на сцене. Но у него не было зрителей. Действительно. Он ведь всех убил. — Вам не холодно? — голос Киу звучит заботливо, да настолько, что Ян недоверчиво поднимает на него голову, изучая юное слегка покрытое румянцем от мороза лицо. Младший заметно смутился под пристальным пялящимся взглядом и поспешил отвести глаза в горную даль, отчего Чонин усмехнулся. — Мне никогда не холодно. Ян Чонин врал. Он научился врать и отныне врал всем и всегда; вся его жизнь, складываясь из осколков, отныне состояла из лжи. Ведь он всегда мерз. Это знали все, но не знал никто из тех, кто отныне был подле. Подле, но не рядом. Сынмин всегда знал, что он мерз. Сынмин надевал на его руки перчатки. Химик поднял голую руку. Очки коричневые слезли на кончик носа, но он не поправлял, потирая кожу сухую кончиками пальцев и вглядываясь в место, где начиналась складка ладони: совсем немного ниже пальцев. Поперек тянулась белая линия — глубокий, давным-давно заживший шрам, что никогда не уйдет. Ветер ерошил отросшие черные волосы. Прежде они были угольными, на редкость блестящими даже после месяцев выживания в потерянном мире, однако сейчас все было иначе: кое-где различались светлеющие серые волоски, извивающиеся на концах. Это было глупо. Это было дико. Он начал седеть предыдущим летом, если память не подводила; тогда прошло полгода с момента, как он оказался здесь — в Гималаях. Может быть, он сдался и его тело начало терять привычный облик в момент, когда Ян осознал одну истину: он ставил эксперименты над людьми, над детьми. Над теми, кто вырос в искусственной среде без материнского организма в коконе из синтетической ткани. Ли Минхо создал их, Ли Минхо величал их: лучший человеческий индивид, который не будет восприимчив ни к каким болезням и катаклизмам. Безупречен, идеален, исключителен. Минхо видел в них проект. Чонин видел в них… обычных детей. — Пойдем обратно, — Ян отряхнул руки от снега, как и остальную одежду, и скривился от прохлады. Он нахмурил лицо, погружаясь глубоко в свои размышления и не следя за тем, что, на самом деле, Киу не пошел за ним. — Лейтенант? — химик обернулся, находя младшего взглядом на том же месте. Он неотрывно глядел строго прямо, вдаль бесконечного горизонта. Уже собираясь позвать Киу за собой, Ян невольно задался логичным вопросом: что он там увидел? Ученый засмотрелся вперед, где верхушки гор встречались с небом, и прищурил лисьи глаза, сосредотачиваясь. Все казалось обычным: белый и голубой, перемешанный в этой планетарной палитре, все было монотонным и хаотичным, абсолютно неизменным с годами. Вплоть до одного момента. Вплоть до одного единого мгновения. Из-за горы вылетел черный вертолет. Он был столь далеко, что с первого взгляда казался птицей, однако какая же птица залетит в такой безжизненный край? Сумасшедшая. Поэтому Чонин знал: это был вертолет. Блестящий борт отражал солнечные лучи, разбрасывая на землю бледных зайчиков. Он кружился в небе и медленно летал над горами, будто… Будто что-то искал. — Немедленно внутрь, — голос Киу разнесся по сознанию; Ян совсем не заметил, как он оказался рядом. — Сейчас же. — Что это? — парень спохватился, не контролируя себя и слепо идя за лейтенантом назад к лаборатории. — Неопознанный летальный аппарат. Видя неопознанные летальные аппараты, следует в ту же минуту переместиться в безопасное место — так написано в уставе. Чонин фыркнул, все еще оборачиваясь на начинающий отдаляться от них вертолет: — Ты устав читал? —Читал, — возмущенно. — И нам нужно вернуться в лабораторию. Ян не осознавал себя. Кто мог летать здесь, кроме них? Однако все их вертолеты были серыми с белыми полосками на хвосте, и это подталкивало на одну единую мысль: это были не люди Ли Минхо. Однако кто еще мог летать в мире, крушенном в беспамятстве и уничтожении? Чонину казалось, что это было бредом, но он знал только одного живого человека, умеющего пилотировать. Со Чанбина.

***

Тяжелый вздох полный ненавистной усталости сорвался с пухлых сухих губ. — Пусто, — Феликс отнял от лица большой бинокль с функцией тепловизора, и отошел от раскрытых дверей вертолета. Он отцепляет замок спасательного троса на своем поясе и отбрасывает тот в угол, быстро пробираясь к носу. — Здесь ничего нет. Он устало плюхается в кресло второго пилота и сжимает губы в тонкую полоску, выглядывая в иллюминатор, лишь бы не столкнуться взглядом с пилотом. — Мы найдем его, — Ли сдается: он кидает круглые глаза на старшего и смотрит долго, неотрывно; Чанбин лишь смотрит вперед, летя по прямой. — Ты всегда так говоришь. Со многозначительно фыркнул. Он, вроде как, был в своем обычном недовольном настроении, а с другой стороны, открывшейся люду только после их попадания на Аляску, он нервничал. Всегда нервничал. Из-за этого нервничал и Феликс. — Прошло два года, хен, — младший поднимает брови и снова отворачивается, вглядываясь в заснеженную даль горного массива. — Я умею считать, Феликс, спасибо. — Ты знаешь, о чем я, — грубо отрезал, понижая голос. Чанбин невольно проникся чужой безысходностью. Его плечи заметно опустились, пускай поза за штурвалом никогда не менялась. Ли мог с небывалой уверенностью сказать, что за прошедшее время старший сильно изменился, однако когда их жизнь вернулась в круги прошлого, за которое они хватались, в его глазах промелькивал и прежний образ. — Знаю, — понуро выдохнул. — Но я не разрешаю тебе настолько безнадежно говорить об этом. Феликс сел поглубже в кресло, скрестив руки на худой груди, и принялся настойчиво сверлить взглядом приборную панель вертолета. Год назад он сам вызвался на это: он запрыгнул на стул, чтобы его голову было видно из-за всех тех высоких американцев, и протянул руку вверх с громким: «Я доброволец!». Чанбин словил его блестящий звездами взгляд и склонил голову к плечу, нежно поглядывая на юное лицо не менее юного Феликса. Со сказал ему тогда, что он ничего не понимает. Младший надулся и начал перечить. Минул год: Ли понял, что летчик был прав. Тогда он ничего не понимал. — Да ну что б его, — тихое шипение слетело с чужих уст. — Что? — младший отреагировал не сразу, глянув сперва вокруг, а лишь потом на лицо озадаченное. — Да буря собирается. Облетать нужно. Она идет на восток, не хочу под удар попасть. Ли скрестил ноги и склонился над экраном на панели: тот показывал снимок со спутника и четко давал им понять, что они попадут в ареал бури, если полетят назад на базу по этому пути. — Можем облететь через этот квадрат, — тонкие пальцы в перчатках мазнули по экрану, увеличивая масштаб. — Небольшой круг, но… — Ты прав, — Со вывернул штурвал направо, уходя с траектории и выравнивая вертолет на пути по южному квадрату. — Прием, борт «00011», как слышите? Прием, — Ли снял с верхней панели над собой рацию, поправляя закрученный провод, чтобы сообщить об их смещении с назначенного пути из-за назревающей снежной бури. — I hear ya good but don’t get a word, — послышалось в следующий миг и оба мимолетно обменялись смехотворными взглядами. — Who the hell let you sit in there? — отозвался с заливистым смехом, без труда переходя на выученный по обстоятельствам язык. — Never let anyone know I’m here, I’m just beggin` you. — You are a little piece of shit, Cole, — по громче произнес Чанбин, дабы быть уверенным, что его четко услышат. — We have just changed our path a little. There is a huge bloody storm is about to crash on our trajectory, so we took a way souther a bit. Just wanted you to know.

— Got it. I’ll speak to the base in a second. They wait on you. — Fine, we’re coming. Ли откладывает рацию на верхнюю панель, закрепляя ее в металлической подставке, однако та тут же падает назад, едва ли не ударяясь о его пушистые каштановые волосы. — Матерь божья, задолбало, — ругается он злостно на вертолет, пытаясь закрепить несносный коммуникатор. — Эй, полегче, — Чанбин отрывает руку от штурвала и ругает младшего пальцем. — Я сам собирал внутренности этой колымаги. — Да, из говна и палок, — смеется. В конце концов, помирившись с креплением и удостоверившись, что рация не упадет ему на лицо, юноша загляделся вперед. Он уже позабыл о вечной зиме, когда «дома», как теперь называл он живой город на Аляске, давно началась весна. Все было довольно серым, однако начинало цвести помаленьку, краски в мир вокруг добавляя. Феликс часто следил за клумбами и гонял маленьких детей прочь, как только замечал, что они хоть бы на миллиметр приблизились к его цветам. Лицо помрачнело. Совсем не специально Ли сжал зубы, утонув в кресле пилота и отведя глаза в пол. Загрязнившаяся резиновая прослойка показалась невероятно живописной, но никак не помогла отвернуться от мыслей в голове: они всегда возвращались. — Хен, — вдруг позвал. — М? — старший глянул на него всего одним глазком. — А что если… Ну… Да, я знаю, что ты, как и Сынмин, веришь в то, что Чонин жив, но вдруг… — неутешительно пожав плечами, Ли тихо закончил: — Вдруг он не захочет вернуться к нам, если мы найдем его? Вертолет повело и Феликс хватился за железный прут рядом с собой, с полными ужаса глазами уставившись на Со. Он уже было хотел возмутиться, сказать, что руки нужно держать на штурвале, однако Чанбин слишком быстро опустил на него далеко неодобрительный взгляд. — Слава богу, что здесь нет Сынмина, — буркнул. — Мы все думали об этом, Феликс. Вместе и по отдельности. Я провел с этой мыслью столько ночей после того, как собрал эту команду по поискам. Неужели ты думаешь, мне не казалось, что все наши попытки тщетны? Я ищу Чонина не ради Сынмина, хотя это, безусловно, моя причина номер один, но я делаю это и ради самого Чонина, — летчик вновь перевел взгляд на парня, несколько долгих секунд проведя в звенящей тишине. Думать об этом было тяжело; еще тяжелее было думать о том, что Феликс мог быть прав. — Мы ищем его уже почти год. Год! Это… черт возьми, дохрена. И если каждый из команды будет думать только о том, что «А вдруг мы Чонину вообще не сдались и он живет с Ли Минхо припеваючи?», все потеряет смысл. Феликс несколько мгновений неотрывно смотрел в чужой мягкий профиль, на котором за последние годы не осталось ни капли злости и недружелюбного напряжения. Прошло много времени с момента, как он злился и срывался на ком-то. Ли неизменно казалось, что многое в старшем изменилось после того, как Ким Сынмин почти двинул кони, и теперь это казалось забавным. Чанбин, как профессиональный военный, отыгрывал важную роль в общине их нового дома: его уважали и чтили, он вошел в местный совет, как только немного подучил английский. Если бы кто-то сказал самому Со из прошлого, что он будет именно тем, кто выдвинет идею о поиске Ян Чонина, он бы пристрелил этого человека. Однако обстоятельства менялись, менялись их жизни — все играло на руку судьбе, которая отныне могла сложиться счастливо. Однако Чанбин не мог быть счастлив, не мог жить свою жизнь с пользой и удовольствием, пока под его крылом, обхватив руками худые колени, сидел его брат под проливным дождем личного угрюмого облака. Сынмин был несчастен, Сынмин был потерян. И если ради его счастья старшему нужно было перерыть весь континент в поисках глупого химика, изменившего их жизни, он был «за» обеими руками. Небо рассекалось перед ними ярким солнцем, медленно склоняющимся к горизонту. Мирная снежная тишина раскинулась под ними бархатным ковром, блестя, точно серебро и переливающиеся драгоценные камни. Мир был прекрасным в своей бесчеловечности, и пускай Феликс знал, что это ужасно, он с каждым днем убеждался, что все произошедшее в его жизни случилось к лучшему. — Хен, — вдруг глаза его поймали нечто вдалеке. Он протянул руку, схватившись за чужой рукав, и изо всех начал привлекать внимание и так внимательного к нему Чанбина. — Да что такое? Я вообще-то рулю здесь. Он кинул быстрый взгляд туда же, куда так неотрывно смотрел младший, и вдруг замер. Сердце безвозвратно свалилось в пятки, глаза округлились, лицо побелело в ужасе. Спина натянулась струной пробегающего по позвонкам холода. Миг — они бы полетели в пропасть, да благо Со вовремя опомнился, выравнивая штурвал и поднимаясь выше над землей. — Это?.. — глаза плотно зажмуриваются; Чанбину кажется, перед ним мираж. — Блять! — Да, ты прав, — Ли мгновенно хватает с панели бинокль, сквозь стекла глядя вперед. — Нет-нет, стой, выровняй! Поверни правее! Сюда. Да, вот так! — он подпрыгивает на кресле, вылетая в хвост вертолета и, прицепив к поясу трос, наклоняется над раскрытой дверью, увеличивая фокус приближения. Глаза с каждым мигом становятся лишь шире, видя то, что, кажется, он искал всю свою жизнь. Или… Последний год уж точно. Указательный палец дергает вниз небольшой рычажок, включая тепловизор, и разум вмиг растворяется в опустевшей от потрясения голове. Весь мир схлопнулся. Все вернулось в тот самый миг: Чан шепотом умоляет его сесть в машину, смотря в заплаканное лицо, а в стекло заднего вида он видит Ян Чонина, остающегося далеко за ними. Он видел здание: огромное здание, выстроенное внутри горы с железными высокими воротами и сотнями протянутых окон. А недалеко от него два силуэта, выделяющихся темным цветом одежды на белоснежном нетронутом снегу. — Что это за хрень? — голос Чанбина повышается от ужаса, когда он сворачивает штурвал в сторону и совсем немного приближается ближе к секретной постройке, дабы дать Феликсу шанс разглядеть двоих людей, сидящих на склоне. Но это было ошибкой: его вмиг заметили. Силуэты за секунду ринулись прочь, отдаляясь от них. — Сука! Со вывернулся, отводя вертолет в сторону. Ли что-то выкрикнул, однако Чанбин не расслышал, отлетая подальше. Он возвращается на мгновение назад, однако теперь не обнаруживает никого, лишь закрывающиеся железные ворота. Провал. — Это просто… — младший не находит слов, закрывая с силой двери и в следующее мгновение падая назад в кресло второго пилота. — Боже! — Что ты там увидел? Проверил через тепловизор? — Да! — парень откладывает бинокль, роняя лицо в ладони и тут же быстро протирая кожу пальцами. — Боже, там было столько людей. Программа насчитала сто двадцать человек. — Вау… — Хен, я не успел увидеть, кем были те двое. Я не успел. Я ничего не увидел. — Тише, тише, — Со быстро кладет руку на чужое плечо, слыша, как дрожит голос младшего в неумолимо разбитой надежде. — Все в порядке. Черт подери… — выдох. — Это… Это самая большая зацепка за последние полгода. — Что мы скажем Сынмину? — Ли темные глаза направил вперед, резко обернувшись к старшему. А тот вдруг нахмурился. — Ничего, — отрезает неожиданно. — Мы ничего ему не скажем. Я не хочу давать ему ложных надежды, правды. Сначала нужно будет проверить по базе, сможешь этим заняться? — О да, — бледные губы растянулись в хитрой улыбке, глаза же, прежде лавой паники пронятые, засветились ведьмовским огнем.

***

Бледный свет мелькнул в зрачках. «С возвращением, Ян Чонин» — ровно прозвучало из тихих динамиков, как только матовая стеклянная дверь открылась перед его шагами. Киу остался за спиной, как делал это множество раз прежде. Его доступ, что несколько странно, был ограничен куда больше, нежели доступ Чонина — ученый мог заходить почти в каждый уголок лаборатории за исключением военного блока, где сосредотачивались личные войска Ли Минхо. Ян не знал, почему он держал при себе этих людей, не знал, почему приставил к нему охранника и почему ходил с ним сам. Может, потому, что опасался, что младший снова сбежит? А может быть, потому, что опасался, что они за ним вернуться? Просторная квадратная комната, залитая белым светом, ползущим вдоль разрисованных в разноцветные фигуры стен. Здесь все было красочным, здесь все было радужным и разнобойным, но Чонин по-прежнему не видел в этом месте жизни. — Привет, — тихо протянул, оглядев каждого из маленьких растущих человечков, сидящих вместе на пушистом синем коврике за сбором сложного конструктора из желтых и зеленых деталей. — Здравствуй, Юко, — парень поднял короткий взгляд на их воспитательницу. — Здравствуй, Чонин, — девушка поправила выбившуюся из низкого хвоста черную прядку и улыбнулась одному из малышей, что со счастливыми глазами показал ей сложенный кораблик. — Прекрасно, милый, получилось чудесно. — Как они? — Ян, совсем не думая о своем положении, о котором привык забывать рядом с маленькими и Юко, снял докторский халат и присел на коврик рядом, сложив ноги в позе лотоса. — Все прекрасно. Они такие активные, несмотря на приближающееся изменение погоды. Минхо-оппа что-то говорил? — Мне не интересно, что говорит Минхо, — мотнул головой старший, понуро приподняв бровь. Прикрытые глаза осмотрели малышей: они были двухлетними детьми с короткими темными волосами и румяными круглыми щеками, точно свежими испеченными плюшками с корицей. Юко почти круглосуточно ухаживала за каждым из них, проживая свою жизнь, будто она была их мамой. Возможно, Чонин глубоко в душе считал себя их отцом, однако творцом крохотных созданий по-прежнему оставался Ли Минхо. Трое карапузов взглядом заинтересованным изучали Яна снова и снова, будто не выучили его давным-давно и не привыкли как к человеку, что посещал их каждый день по несколько раз. Трое. Раньше, когда парень впервые увидел их, еще будучи эмбрионами, растущими в пробирке, он знал их, как четверку — четверку усовершенствованных человеческих созданий, ДНК которых должно было противостоять всем невзгодам на Земле. Это было бы поколение инноваций, которое они бы принесли в мир. Два мальчика и две девочки. Минхо дал им номера. Чонин и Юко дали им имена. Они не были экспериментом сумасшедшего ученого, оба отказывались так это воспринимать. Ян не знал, как здесь оказалась девушка, лишь знал, что она была здесь раньше его. В стенах лаборатории действовало много правил, одним из которых неизменно оставался строгий порядок, не позволяющий рассказывать свою предысторию. Как ты оказался здесь? — вопрос был под запретом. Юко не знала, что было в жизни Ян Чонина до того, как однажды ее директор привез его сюда, в Гималаи, под охраной вооруженных солдат; но она знала, что он много плакал, думая, что никто не знает, что он долго страдал, вплоть до того, пока… не смирился. Ян Чонин кого-то потерял — девушка была уверена. Она была как никто другой права. Он потерял все. — Иди ко мне, — старший мило заулыбался, когда один из мальчиков уверенно встал на пухленькие ножки и почапал не спеша к нему. Дети развивались, как обычные: по годам учились ползать, после ходить, держать ложку и произносить первые слова. Юко однажды рассказала Яну: «Минсу назвала меня мамой. Это было ее первое слово. А ведь однажды мне придется сказать им, что я им не мать». — Давай пять, — парень протягивает огромную ладонь к крохотной, терпеливо сидя несколько секунд, пока малыш задорно не дал ему пять. Минхо несомненно забрал бы и его и воспитательницу к себе в кабинет, отчитал бы с привычным стервозным акцентом и злым огнем в глазах. Он бы строго напомнил, ударив по столу, что они — эксперимент. Юко однажды предложила подмешать в его еду слабительное. Это был первый раз, как Чонин засмеялся с момента попадания в лабораторию. Это было летом, уже давно. Трудно было девушке припомнить, когда наступало лето: круглый год вокруг лежал снег, вынуждая на прогулку выходить только недалеко от лаборатории в нескольких слоях одежды, дабы остаться с целыми конечностями. Ее утешением был странный ученый — весь закрытый в себе и говоривший, только если ткнуть его локтям в бок. Она забирала его на прогулки, умоляя охранника открыть им дверь. Она бросалась в Чонина снежками и заставляла улыбаться, кидая те в ответ. Они жили в вечной зиме, погруженные в далекий от потерянной цивилизации мир, им это не нравилось, но у них не было выбора. Только здесь они могли жить и быть в безопасности. Юко делила с Яном завтрак и ужин, заставляла его смеяться, снимать глупые коричневые очки и смотреть на нее своими карими глазами с давно потухшим огнем; там был только пепел и много любви. Так она и поняла, что он кого-то потерял. Кого-то важного, кого-то невероятно уникального. Юко влюбилась в Ян Чонина. Ян Чонин оказался геем с занятым сердцем. Она насыпала ему снега за шиворот. Юко простила Ян Чонина; Ян Чонин простил Юко. Она его за отвергнутые чувства, он ее — за снег под футболкой. Оба были жестокими и оба были разбитыми; оба прощали и возвращались следить за детьми, которые не были их, но были родными.

«— Юко, — спросил Ян как-то. — Ты бы хотела вернуться домой?

Девушка подняла черные глаза и с улыбкой сказала:

— Нам нельзя об этом говорить.

— Это значит «да»?

— Да».

— Пойдем на процедуры? — Чонин ловит маленькие ручки, сжимая в своих, и трепетно заглядывая в большие круглые глаза. — Поплаваем. — Почему нам нельзя плавать с ними? — девушка недовольно фыркнула, поднимаясь с колен и принимаясь с полочек собирать нужные вещи: полотенца да костюмы для плавания. — А ты бы хотела поплавать в лягушатнике, который достанет тебе едва по щиколотки? Юко заливисто рассмеялась, роняя полотенце и протирая тонкий нос. Она была слишком подвластна чужим действительно редким шуткам и милым словам, даже пускай пообещала себе навсегда загнать свои нежные чувства в беспросветный уголок и забыть о них. Они с Чонином были друзьями, были партнерами по работе, даже если глубоко в душе она мечтала о чем-то… другом, о чем-то нежном, о трепетном, о влюбленном. Она не могла надеяться на это: сердце Яна было навечно занято человеком, о котором она совершенно ничего не знала. Даже имени. Она лишь знала, что он был парнем — это все. Скромно, небогато. Информации ноль. Ей хватало. Она лишь надеялась, что однажды Чонин будет в порядке после потери всей своей жизни.

***

Вертолет с легкостью садится, приземляясь на стойки. Феликс был готов прыгать с борта еще в двадцати метрах над землей, а Чанбин едва ли успел его остановить, хватая то ли за ногу, то ли за талию — разобраться не успел. — Не говори Сынмину, что мы здесь, — ткнул Ли пальцем на подошедшего к нем оператора. Молодой парень раззявил рот и возмущенно уставился на него, а сразу после на Чанбина, который, помотав головой, дал понять, что он такого же мнения, что и младший. — Вы нормальные? — затараторил. — Вы стали посередине аэродрома, и я как-то должен скрыть ваше присутствие здесь от хена? — Хотя бы попытайся, — Феликс льнул к нему, сложив руки в молитвенном жесте. Его щенячьи глаза работали на многих, на непозволительно многих, стоило сказать, и он верил, что в этот раз прокатит так же. Легкий грустный блеск, разбитое в горе лицо, молящий жест — ангел во плоти. — Вали отсюда, Ли, — ударил оператор по бедру, призывая бежать со всех ног прочь и больше никогда не появляться на его глазах. Громкое спасибо от Со было последней каплей: кажется, его услышал если не весь Сеул, то точно весь аэродром. Оба парня убежали в сторону компьютерной, оставляя того смотреть им в след, поправляя наушники с микрофоном на голове. Он устал от них и думал, как уволиться с места, на которое сам попросился. Ведь Со Чанбин и Ли Феликс были сумасшедшей командой — двумя дебилами, а если два дебила это «сила», то один обязательно ускорение, а второй масса. Эта шутка была старой и глупой, но каждый раз неизменно появлялась в голове при виде них. Они входили в маленький легион, идея создания которого принадлежала Со, однако фактически возглавил ее Ким Сынмин — какой-то чувак с депрессией, за которым все уверенно пошли. Оказалось, он весьма неплохой парень с боевым духом: после все узнали, что он был единственным человеком, который пережил вирус. И тогда он сказал, что хочет спасти причину, по которой был спасен он. С того момента прошел год: они основали базу на Сеульском аэродроме, где нашли множество рабочих вертолетов, однако Чанбин по-прежнему продолжал собирать какой-то из старых образцов, чтобы присвоить его лично себе и летать на нем. Он так же забрал свой самолет из Вейхая и подарил его общине на Аляске, пускай и сам достоверно не знал, зачем. И прямо сейчас маленькая команда из Ли и Со оббегала аэродром по диагонали, в четыре глаза следя за тем, чтобы в какой-то миг Сынмин не застал их здесь. Им нужно было время, даже если его не было. Находка огромного здания, помещенного внутрь горы, дала им невероятный старт, в котором нуждался каждый член их легиона. Найти человека, который создал вакцину — вот какой была их цель. Только один человек из всех знал, что Ян Чонин не создавал вакцину. — Сможешь найти что-то по этому? — Чанбин достал из бинокля карточку, на которую могла вестись запись увиденного. Ради детального поиска все, что видел Ли записывалось, а после просматривалось повторно. Они прочесали всю Корею, они изучили всю лабораторию в Пусане перед тем, как осесть ненадолго в Сеуле. Джисон еще был тогда с ними: он нашел, что все то время, что они выживали, Ли Минхо и его люди оборудовали еще одну лабораторию, однако теперь подземную. Никто не знал, что было там создано. Никто не знал, чего им ждать и было ли это опасно, но все были уверены, что пока Чонин был с тем сумасшедшим ученым, он точно не был в безопасности. — Я постараюсь, — парень поместил карточку в боковой разъем толстого ноутбука с несколькими ядрами. Это помогало быстрее обрабатывать тысячи гигабайт информации, с которой обычно работал Феликс. — Боже, славься Ким Сынмин за свою разработку. — О да, — Чанбин рассмеялся. — Надо же было… скачать интернет. — О нет, не так, он не скачивал интернет. Как можно скачать интернет? — Уж прости, я старый и тупой. — Ты не старый и уж точно не тупой, — медленно и четко выговорил, бросив на Со недовольный взгляд из-под ресниц. — Просто в тот момент, когда Коул зарядил вышку и дал ему шанс выйти в интернет, Сынмин поместил большую часть информации из глобальной сети на офлайн драйвер. Это было трудно, ведь… ну знаешь, кроме полезной информации в интернете куча ненужного дерьма и это пришлось долго и нудно сортировать. Глаза внимательно проследили за бегущей по экрану строкой, выискивающей в созданной Сынмином сети что-то похожее на то, что смог он заснять. Прошло долгих несколько минут, все работало медленно, однако это помогло им в невероятно многих вещах, в особенности сейчас с их поисками. За мгновение Ли всплеснул руками, садясь на пол и ставя ноутбук на колени, быстро приговаривая: — Хен, кажется, мы сорвали джекпот. — Что, что там? — парень присел на корточки, изучая экран с явными снимками и несколькими скаченными страницами википедии. — Это существующая уже давно китайская лаборатория, а если быть точным, то лабораторный склад. Построенный в семидесятых, однако, заброшенный в девяностых из-за запрета от властей. Что же… видимо, Ли Минхо решил дать всему этому новую жизнь. Чанбин прищуривает глубокие глаза, всматриваясь в тот же текст. Долгие секунды, поглощенные тишиной, нагнетали атмосферу таинственности, что тянулась вглубь снежных лавин, где пряталась неизвестная восставшая из мертвых лаборатория. Их лица были искажены напряжением и складочками у суженых глаз и меж сведенных друг к другу бровей. Неизгладимая рябь шла от голосов, исходящих снаружи: там как обычно кипела работа, пока никто не замечал их, сидящих здесь в закрытой маленькой компьютерной, где светом в серых стенах выступала лишь маленькая желтая лампочка. Вдруг белый дневной свет ударил по глазам и оба неожиданно пошатнулись, отпрянув подальше от двери. Феликс от страха прижал к себе крышку ноутбука, Чанбин по привычке хватился за его плечо, готовясь защитить все еще неопытного младшего, однако опасность была далекой. Наверное. — И с чего это вы шифруетесь? — перед глазами Сынмина парни замерли с покореженными неловкостью лицами, явно говорящими ему о том, что никто не ждал, что он действительно их найдет. — Почему мне говорят, что вас нет, а ваш вертолет, как экспонат Первой Мировой, стоит посередине площадки? — Он выглядит как новенький! — вдруг принялся возмущаться старший, вскакивая на ноги и взмахивая руками в больших перчатках. — Чанбин, это консервная банка. — Ложь! — протянул. — Не нравится — не смотри, но обижать свою зайку я не позволю. Старший напыщенно задирает подбородок, отталкивая Кима плечом и выходя из комнатки. Он часто делал вид, что продолжал не уважать Сынмина, особенно на людях. Он не был его генералом, не был его командованием, не был ему старшим — он все еще был его мелким надоедливым братом. Однако стоило им остаться самим, под покровом тихой мирной ночи, которая обязательно напомнит о прошлом и заставит бессонно вспоминать о каждой потере, на сердце шрамом остающейся, Чанбин оказывался рядом. И Чанбин нуждался в Сынмине так же сильно, как Сынмин нуждался в нем. Ким несильно изменился за прошедшие годы, может быть, только совсем немного повзрослел на лице. Стал, возможно, немного серьезнее. Впрочем, никто — ни время, ни боль, ни разбитое его сердце — ничего не сумело забрать его самую яркую черту: солнечность. Он был звездным, и Со любил его за это. Ким не смог найти успокоения в глубоких безопасных территориях Аляски — он тянулся на берега Пусана, веря, что Чонин все еще там. Каждый день начинался с мысли о том, что, возможно, Чонин ждет его, что верит, что Ким за ним вернется. Программист погряз в этом, погряз точно в трясине, которая неотменно затянет его вглубь и задушит. Чанбин не мог позволить этому произойти. Он пообещал защитить, пообещал спасти. И прямо сейчас у него действительно появился шанс. — Это еще что было? — Сынмин со смехом пошел за Со, который отдался от них со скрещенными на груди руками. Феликс быстро ринулся за ними, под рукой крепко держа ноутбук. Он не знал, что было у их старшего на уме, а сам не спешил что-либо говорить, молча прикусывая язык и идя за спиной инженера. Ким безусловно разнюхает все, что было у них, он обязательно узнает, и возможность сказать ему об этом лично была для Ли пугающей: ему было страшно не оправдать его надежд и вновь разбить хрупкое сердце. Сынмин заботился о нем, как о самом младшем в их команде. Ли Феликс давно перестал быть ребенком: ему давно исполнилось девятнадцать, и он гордо вступил в ряды военных, идя плечом к плечу с Чанбином, который счел за честь стать его наставником. Ким же часто обучал его программированию: они вместе проделали многое, чтобы, как выразился их летчик, «скачать интернет», и удачная операция заслуживала громких оваций. Десятки бессонных ночей подарили им невероятную возможность исследовать многие места, в которых мог быть Чонин и не только. Они смогли подключиться к рабочему спутнику, и это было настоящим джекпотом. — Со Чанбин, — вскинул Ким руками. — Что все это значит? Старший мгновенно остановился. Сынмин врезался в его спину, а Феликс — в его. Они стали настоящей пробкой на дороге, вызывая у остальных тихий смех, а у них самих — недовольно шипение. — Я все объясню. Ким Сынмин обрезал свои волосы, выбрасывая их в мусорное ведро, ведь волосы хранили воспоминания. Убить в своей голове Ян Чонина было гуманной казнью самого себя. Вместо средних темных прядей, что спадали на его лоб и виски, путаясь на ветру и отблескивая на солнце, теперь были короткие торчащие иголками ежика короткие космы, что никак не мешались. Он превратился в ищущего свое прошлое историка, который знал, что в подсказках минувшего найдет свое будущее. Он не смог отказаться и не смог отпустить. И он пошел на поиски, забывая обо всем на свете. Слыша с уст брата слова о том, что, возможно, его надежда не была иллюзорной, в голове панически быстро включался режим действия. Хотелось бежать сквозь ветер, снег, воду и горы. Хотелось просто оказаться где-то, где можно на всю грудь вдохнуть и что было мочи закричать, дабы лавина сошла и погубила его, унося вслед воспоминания. Он поверхностно дышал через едва приоткрытые уста, опустив голову в пол. Плечо опиралось на холодную бетонную стену, руки на груди скрещены. Чанбин уже несколько минут рассказывал обо всем, а Феликс, точно верный ассистент, добавлял несколько фактов о той лаборатории, спрятанной в горах. — Мы не знаем, есть ли он там, Сынмин, — мотнул головой, опуская в холодную воду. — А если есть? — голова резко поднимается, горящими глазами смотря в лицо летчику. — А ты что, сердцем ощущаешь? — Жопой чую, — фыркнул. — Почему бы нам не наведаться к китайцам в гости? Долгая, казалось, вечная пауза молчанием сокрушилась на них. Со нахмурился, роняя челюсть прямиком на пол. — Ты предлагаешь взять лабораторию, в которой, вероятно, куча вооруженных вояк, штурмом? — решает уточнить, прикладывая руку к груди и молясь, чтобы он понял Сынмина неправильно. — Да, — однако тот кивает. — Предлагаю. Чанбин не мог злиться, просто не мог выдавить из себя какой-либо негатив и ненависть, видя, как впервые за столь долгое время младший действительно поверил в их успех. Однако роль старшего разделялась в его душе с ролью человека, который знал военное дело и крутился в нем столько лет, понимая все куда лучше остальных. — Сынмин, ты не понимаешь, у нас нет столько людей. Столько… обученных людей. Нет столько ресурсов! — Где мы сейчас находимся? Со опешил: — Эм… на оснащенной военной базе? — мгновение проходит, прежде чем он действительно понимает смысл собственных слов, которые Ким нарочно из него вытащил. — Ой, да пошел ты! — Вот именно! — заликовал. — Мы не можем взять эту лабу штурмом. — Можем. — Нет, не можем. — Можем. — Не можем. — Можем! — Да ну не можем! — Ребят… — низкий голос Феликса втиснулся в неостановимый шторм их неразборных чувств. Оба смолкли. Ли взглядом бегал от Кима к Со, поджимая губы, видя, как искры между ними загорались с каждым мигом все сильнее. Секунда. Минута. Реальность раскладывалась на составляющие, не касаясь их, точно они были далеко за ее рамками. Буря, разгоревшаяся внутри, вздымалась к небу языками пламени. Они управляли ею, не пытаясь друг друга затянуть в вихрь смертоносный. — Класс, — сжал Со зубы. — Мы берем лабу штурмом.

***

Ян Чонин был прав, говоря Киу о приближающейся буре. Она обрушилась на них, как только солнце впало в свой сон за колыбелью горизонта, окунаясь в царство Осириса. Жажда тишины разбивалась об окна и стены ветром и глыбами снежных порывов. Вихри поднимались к низким черным облакам и падали назад к мягкой земле, проникая в ее недра. Он был пленником не только Ли Минхо, он был так же пленником бессонницы, а может, спустя столько лет, успел стать ей другом. Она ласково пробиралась под его кожу, она будоражила душу и заставляла открывать глаза, как только сознание приближалось ко сну. Она всегда предавала его. Нет, они точно не были друзьями. Она лишь притворялась. Тихий стук пробился сквозь болезненный вой ветра. Ян поднял голову с подушки, думая, что он поддавался галлюцинациям, что время от времени шли за ним по пятам. Однако звук повторился, доказывая, что все было реальным. Босые ноги коснулись прохладного пола, приводя его к раздвижным серым дверям. Пальцы мазнули по кнопке ниже слева, открывая те с тихим шорохом, а глазам в полутьме коридора, освещенной лишь тонкими длинными лампами, увидеть силуэт Юко. — Прости, пожалуйста, Чонин, что разбудила, — шепотом быстро заговорила, пальцы потирая грубо. — Я не спал, все в порядке. Что-то случилось? Девушка отвела взгляд, смущаясь, однако вмиг призналась: — Мне неспокойно в грозу, я могу посидеть рядом с тобой? — Да, — не раздумывая, — проходи. Все в порядке. Юко несколько секунд помялась на пороге, сжимая тонкие пальцы в замок, однако все же решилась зайти, позволяя Чонину закрыть за ними дверь, включая на стене небольшой ночник. — Ты боишься грозы? — негромко поинтересовался. — Да. Это глупо, наверное. — Нет, — парень мотнул головой. — Я тоже раньше боялся громких звуков, молнии, грома. Природа, знаешь ли, достаточно опасна, чтобы ее бояться. Так что совсем нет ничего странного в том, чтобы чувствовать себя неспокойно. Ты можешь лечь, если хочешь, — Ян глазами указал на свою слегка помятую постель. — Если тебе рядом со мной будет лучше, ты можешь поспать. Я все равно не усну. Губы воспитательницы раскрылись в попытке что-то сказать, но слова так и не нашли своего адресата. Чонин включил настольную лампу, опустив ее вниз, дабы создать меньше света, а лампу на стене тут же погасил, опуская комнату в атмосферу сна. Все внутри нее казалось летним, даже если за окном круглый год бушевала зима. Юко сперва не осознала, что старший буквально предлагал ей поспать сегодня у него. Он не прогонял и не предлагал посидеть в кресле — просто указал рукой на постель, взбил белую подушку, перевернув ее другой стороной, и поправил серое одеяло, после уходя за стол. Сон медленно манил девушку к себе, подталкивая к теплой, согретой чужим телом постели, заставлял действительно подойти и, в золотом эфемерном теле, опустить голову на подушку. Рядом с Чонином Юко незаметно для себя действительно чувствовала себя в безопасности. Его присутствие в комнате не казалось опасным, парень не пытался говорить или наоборот успокоить. Он просто был. Это было ценным. — Чонин, — Ян поднял глаза, выждав мгновение, а после взглянул на профиль воспитательницы, взгляд которой мягко изучал его сонное лицо. — Как его звали? Сердце пропустило удар. Он знал, о ком спросила Юко, знал, чей образ был в ее голове. Все зря. Лицо Сынмина против его воли мелькнуло перед глазами, стало тенью в темноте, его касания иллюзией скользнули по телу. Его объятья, его поцелуи, его пальцы, изучающие его ладони. Им нельзя об этом говорить. Нельзя рассказывать о своем прошлом. Нельзя заходить дальше, чем рабочие отношения. — Сынмин. Чонин сдался. Он утонул. Никто не сможет его спасти. Буря медленно стихала.

***

Рев заводящегося вертолета и гул двигателей боевого десантного самолета сокрушились на его голову, выбивая из нее мысли. У него не было крыльев, но он умел летать. Летать научил его Чонин. — Пообещай мне, что мы найдем его, — карие глаза повернулись на миг к Чанбину, сжимающему нервно пальцы на штурвале. Старший беспокойно обернулся на Кима. Боль. В нем было слишком много боли, которую не заберет с собой тающий весной снег. Он не мог пообещать ему абсолютно ничего. Разве что только быть рядом. — Я обещаю сделать для этого все, что в моих силах. И Сынмин верил ему. Верил каждой частицей своей души, которая вместе с телом отрывалась от земли в сторону бесконечного неба. Со заставил Феликса дать клятву, что он не угробит их десант, уронив ненароком самолет вместе с собой. С летчиками у них было невероятно туго: на весь лагерь летать могли только Чанбин и один из членов совета, который так же примкнул к их группе поиска и сел этим утром за штурвал второго самолета. В первом же руководил Феликс. Возможно, не все были в восторге от идеи подростка за штурвалом, однако все два года, проведенные на Аляске, Со уделял время его летному обучению. Он был уверен, что в своей первой миссии он покажет себя с наилучшей стороны. — Прием, внимание, всем бортам, — раздался голос их генерала Со Чанбина в коммуникаторах, — движемся в направлении юго-запада, координаты 859512. Повторяю, движемся в направлении юго-запада, координаты 859512. Четырнадцатого марта две тысячи двадцать седьмого года, в восемь часов сорок одну минуту два десантных борта поднялись в воздух с военного аэродрома Сеула, чтобы отправиться вглубь Гималайских гор, где, Ким Сынмин верил, была спрятана от внешнего мира любовь всей его жизни. Небо было чистым. Ночь унесла за собой шторм и всю их боль. Ветер утих, лег в тихом сне на снежную землю. Борта самолетов на всей мощности пробивались сквозь облака, а черный вертолет, вчера блуждающий над верхушками гор, поспевал следом. Чанбин позаботился о том, чтобы его двигатели были достаточно мощными для подобной скорости. Густая тишина вокруг них с Кимом говорила слезами, недосказанными признаниями. Со не знал, как младший продолжит жить, если очередная попытка закончиться провалом. — Чанбин, — позвал он тихо. Старший невольно вздрогнул. — Если… если его там не будет, это будет наша последняя операция. — Что? — голос дрогнул. — Почему? Ты не можешь бросить поиски. — Могу, — отрезал. — Я выматываю сотню человек легиона ради цели, которая не оправдана. — Оправдана! Сынмин, она оправдана, Чонин спас твою жизнь, неужели ты готов вот так его похоронить? Ким сжал зубы, подняв глаза к потолку, где располагалось столько неизвестных для него кнопок и рычагов: они напоминали звездное небо. Небо, на которое они с Чонином однажды смотрели. — Нет, не готов. Но так больше нельзя. Прошло одиннадцать лет с момента, как Чанбин встретил его. Одиннадцать лет он наблюдал за тем, как Ким растет, как он меняется, но впервые за все время он увидел самую темную сторону его многогранной вольной души. Отпустить Чонина значило для него умереть, но разве тогда жертва Яна имела смысл? Разве тогда он отдал свою свободу за что-то стоящее? Пилот резко отвернулся, глазами прожигая голубое небо. Оно было бесконечным; такой же бесконечной, он думал, была любовь его брата к тому, кто создал ради него вакцину от погубившего весь мир вируса. Неужели он снова ошибся? Он не готов потратить три часа полета с этой мыслью. Не готов разбиться об скалы надежды, которая окажется призраком из прошлого. Он лучше руки сложит на сердце, голову поднимая к богам и умоляя их о помощи. Лишь бы Чонин был там, был в той лаборатории, спрятанной от всего мира в непроходимых скалах самых больших в мире гор. Если Ли Минхо хотел спрятать Яна ото всех на свете, то он мог гордиться: у него получилось, однако Чанбин не остановится, даже если никто из тех, кто был в том здании не окажется Ян Чонином. Даже если от него отвернется Сынмин. Даже если его бросит весь легион. Даже если бросит Феликс и Чан, сидящие в самолете, мчащимся впереди. Даже если он останется один, он не остановится.

***

Свет с утра зачастую казался золотым, однако сегодня — серым. Юко показалось, этот день был точно похоронным, пускай в ее жизни больше нечему было умирать. Она хоронила только умирающие растения в своей комнате, что не выдерживали грустного климата даже с ее любовью, она похоронила только одного из малышей. Один из них не выжил. Пусть было это так давно, потеря казалась свежей, никогда не затухающей, возможно, потому, что любовь никогда не умирала. Непонятливость. Девушка не узнала место, в котором оказалась. Белые стены, редкие картины, серые двери и серое покрывало. Чонин. Это была комната Чонина, куда она пришла прошедшей ночью в поиске спокойствия. Тело охватила неловкость, сонные глаза забегали по углам, однако не обнаружили вокруг никого кроме пустоты. Яна не было. Однако был оставленный на столе завтрак. Их выдавали всем в лаборатории в восьмом часу в вакуумных упаковках, они могли завтракать либо в столовых, либо в своих комнатах. Отсутствие Чонина и наличие на столе ее порции говорило только об одном: нужное время он проспала. — Вот же… — ругнулась тихо, поднимаясь с постели и наскоро протирая лицо, дабы прийти в себя. Поправив футболку и спальные штаны, Юко старательно заправила постель и разровняла подушку, встряхивая. Часы на столе старшего любезно сообщили ей о том, что ситуация была ужасной, а время заползло даже за девять, заставляя ругаться на саму себя, быстро заталкивая за обе щеки завтрак и выбегая в коридор минутой позже, чтобы перейти пролет и оказаться в своей комнате, которую девушка покинула ночью из-за опасений. Одиночество пугало ее чаще, чем можно было представить, и хотя бы призрачное присутствие рядом Чонина служило травяным компрессом на душу, что искала тепла. Халат мял рабочую одежду под ним, однако Юко не обращала внимания, сбегая по ступенькам вниз. Пролет и еще один, поворот за поворотом, пока путь не приводил ее большой стеклянной двери, рядом с которой уже стоял знакомый охранник со сложенными за спиной руками. — Доброе утро, Киу, — бросает она быстро. — И вам доброе, — он улыбается, пускай Юко даже не смотрит, вбегая внутрь, чтобы увидеть, как ее обязанности исполняет двадцати семилетний ученый с большими карими глазами. Чонин игрался с малышами, улыбался их лучезарным лицам и перебирал в руках маленькие самолетики, разукрашенные в разные цвета. Он баловался, надувая щеки и забывал, что все вокруг него на самом деле было тюрьмой, клеткой из которой он не мог выйти. — Привет, — нежно обратился, поднимая взгляд на запыхавшуюся младшую. — Почему ты… — тяжело дышит. — Почему не разбудил меня? Вопрос не застал Яна врасплох, однако он все же не нашел мгновенного ответа. Совсем не хотелось говорить ему о том, что побыть это утро в одиночестве было для него излишне важным. Душе раненной хотелось в тишине залатать открывшиеся раны, которые Юко совсем не специально задела нужным вопросом. Чонин не винил ее, не злился, лишь не хотел, чтобы кто-то видел его таким. — Ты поздно уснула, — ответил все же. — Я подумал, будет лучше, если ты выспишься. Мне совсем не тяжело посидеть с ними с утра. Воспитательница присела на колени на краюшку ковра, поправляя нежно-фиолетовый халат, что во многом отличался от Янового. Ли Минхо говорил, что многое из восприятия этих детей строилось на цветах, потому он четко разграничивал и следил за одеждой каждого, кто контактировал с ними. — Не хочешь кофе? — вдруг вновь заговорил. Юко подняла на него черные глаза, удивленно приподняв бровь. — Я покормил их и покупал, можем пойти выпить кофе. Не думаю, что ты успела хорошо провести утро, так спеша сюда. Девушка вмиг залилась смехом, прикладывая ладони к покрасневшим от бега щекам. Она выпрямилась, пожимая плечами и прикрыла глаза, неловко кивая: — Раз сегодня у нас обмен обязанностями, то я буду торчать в лаборатории и колупаться в пробирочках, — Ян широко улыбнулся, склоняя голову к плечу и наслаждаясь чужим смехом. — Я, честно говоря, понятия не имею, что с ними делать, но я сделаю вид, что все-все знаю. Но… — протянула, — после кофе. — Тогда за кофе, — Чонин неспешно поднялся на ровные ноги, откладывая маленькие игрушки на полку. — Я приготовлю. Выйдем на балкон? — Да, конечно. Девушка пошла следом за старшим, помахав малышам рукой на их недолгое прощание. Утро из несносного превращалось во что-то по-родному простое и обычное. Те самые коридоры, размеренно движущиеся вплоть до следующего поворота, те самые пейзажи за окном. Все становилось не таким уж и ужасным, когда принимал участь своего неизбежного пребывания здесь. И, возможно, — думалось Чонину, — если отпустить, будет не так больно. — Подождешь здесь? — молвил он через плечо. — Я подойду к тебе, как только приготовлю. Юко уверенно кивнула, накинув на плечи вязанный кардиган, взятый из своей комнаты, и уходя дальше — к широкому балкону. Чонин, не закрывая дверей в свою комнату, подошел к углу, в котором установил кофе машину, выпрошенную у Ли Минхо за особые удачи в химических исследованиях ДНК его «эксперимента». Так Ян мог пить кофе даже круглые сутки и ни от кого не зависеть. Однако сегодня все было по-другому. Шкафчик открылся перед лицом. Он не открывал его несколько месяцев. Обещал не открывать больше никогда. Темно-зеленый рюкзак казался еще более темным в тени, да и грязью и пылью он был запачкан, в свое время пережив еще больше, чем его владелец. Пальцы мимо воли подрагивали, как и душа, мечущаяся в груди. Пластиковые крепежи скользнули по деревянной полочке, Чонин вытащил практически пустой рюкзак, в котором хранилось лишь то, что он никогда бы не хотел потерять. А в кармашке верхнем, на молнии серой, был продолговатый зеленый пакетик с золотыми краями. Весь помятый, забытый и с давно истекшим сроком годности.

«— Ты сказал, что наша посиделка за кофе была для тебя особенной. Знаешь, мне вообще нечего оставить тебе, кроме воспоминаний, которые рано или поздно все равно померкнут, — холодные подушечки провели по ладони Чонина, пустили по судьбы линиям ток. — Так что сыграем в игру: ты выпьешь его, когда поймешь, что отпустил».

Пыльцы крепко за кончик взялись. Холод пластиковой упаковки оставался на коже, пересыпающийся внутри порошок напоминал о прибережном песке, который рассыпался под его ногами и звал к морю. Миг. Белая чашка и кубик сахара в ней, рядом с кофе-машиной разогретый электрический чайник. Ему просто стоило с легкостью оторвать край упаковки и высыпать кофе на дно. Ему просто стоило закрыть глаза и отпустить свою любовь на пути к звездам, где она найдет свой покой, какой, Чонин верил, нашел Сынмин далеко за океаном. Это просто была жизнь. Жизнь, которой он пожертвовал ради старшего. Карман закрылся. Он бросил рюкзак в шкафчик и захлопнул дверцу, включая кофе-машину на чистку, а после выставляя на режим просто американо со сливками. Чашка была пустой. Лишь ложка и кубик сахара на дне. Привычный шум работы машинки успокаивал, Ян сперва поставил коричневую чашку Юко под краник, готовя ее напиток, а лишь после свой. Она, наверное, заждалась его. Прежняя тишина рухнула под его ноги осколками, на голову обрушиваясь внезапной заревевшей сереной. Мысли сбились в кучу, превращаясь в жгучую смолу внутри разума. Ян замер. Любая серена не вызывала в нем ни капли позитива или хороших ассоциаций, а столь раздирающий шум заставлял окончательно теряться. — Чонин? — послышался голос Юко, на который Ян сконцентрировал внимание. — Что это? Девушка остановилась на пороге, глядя то на старшего, то на мелькающие в конце коридора силуэты вооруженной охраны. Десятки человек пересекли пролет под звуки тревожной сирены, оставляя их за собой. — Понятия не имею, — уронил с губ непонятливо, вдруг видя, как из колонны военных вылетает один: его Киу. — Киу, что происходит? — Проблема, — быстро отвечает, опуская голову. Легкие сжимались от бега. — Большая проблема. Чонин взгляд короткий бросил на Юко, нахмурившую брови, и тут же переспросил: — Какая большая проблема? — Нам сказали, что… — парень тяжело глотает, замолкая, однако тяжелый взгляд потемневших глаз заставил сжато признаться: — нас берут штурмом. — Что? — воскликнула воспитательница, округленными глазами уставившись на лейтенанта. Она не заметила, как быстро любые эмоции с лица ученого пропали. Его кожа вмиг побледнела, теряя блеск, но глаза… глаза вдруг изменились. — А точнее кто, — негромко поправил, теряясь в пространстве и пропуская мимо себя шум сирены, пока вдруг прямо за их спинами не разошелся рокот движущихся на невероятной скорости лопастей. Вертолет пронесся мимо них чертовски близко к балкону. — Ух еб вашу! — вырвалось с уст Киу, который ступил шаг назад. Чонин схватил Юко за предплечье, отводя ее подальше от окна и затаивая дыхание, замер, прислушиваясь ко всему вокруг. Он не знал, кто был за этими стенами и кто пытался ворваться в лабораторию. И пока он не узнает, не может быть уверен ни в чем остальном. — Юко, скорее, — парень касается ее плеча и приводит в себя, легко встряхнув. — Ты можешь спуститься к детям? По коридору пробежала вторая группа военных, движущихся из военного корпуса и аварийным выходам. Но куда было идти им? — Ян Чонин! — один из них остановился; Чонин быстро заметил на его форме майорский значок. — Прошу вас пройти со мной. — Зачем? — парень невольно отступил в сторону, прищуривая глаза. Он знал этого человека и был уверен, что он, безусловно, занимал одну из верховных позиций в их местной иерархии. Не успев ответить, из рации майора послышалось личное сообщение. Чонин с ужасом понял, что голос принадлежал Минхо: — Майор Суо, заберите Ян Чонина и спрячьте его так глубоко, чтобы сам Дьявол не нашел его! Как слышите? — рация на миг замолчала. — Майор Суо, как слышите? Рука в черной перчатке приблизилась к рации на груди. Их глаза пересеклись. Мгновение — Чонин выхватил пистолет из кобуры Киу и, сняв с предохранителя, смело направил на майора. — Тронете рацию, и я выстрелю. — Вы не понимаете, — Суо поднял руки в мирном жесте, процеживая слова сквозь сомкнутые зубы. — Только здесь вы можете быть в безопасности. — Я сам это решу, — шепчет, когда вдруг майор быстрым движением наклоняет лицо к рации. Миг. Дуло пистолета опускается ниже, а выстрел оглушает каждого из них. Полный боли вскрик разлетелся коридорами, а майор, схватившись за бедро, рухнул на плитку, не успев дотянуться до коммуникатора. — Я сказал, я сам решу. — Ты! — злостное шипение льется с его губ, однако Чонин слишком занят, стягивая с него автомат на ремне. Он знал, что это оружие не будет эффективно в его руках, знал, что даже когда смог выстрелить, не сможет сделать это из чего-то крупного и более травматичного. — Держи, — парень быстро выдыхает, передавая автомат Киу, что все это время с полными ужаса глазами смотрел на то, как Ян, даже не моргнув, выстрелил в ногу его майору. Он совсем не знал, что тот к стрельбе имел особую страсть. — Киу, тебе придется сейчас выбрать сторону: я или они. Я не буду винить тебя, если ты выберешь их. — Мне нет резона их выбирать, — быстро произнес, обходя стороной тело майора, который поднял на него полный ненависти взгляд. Тяжелое дыхание разрушило их тишину, сокрушающуюся от гула подлетающего самолета, который Чонин не слышал так чертовски давно. Сирена стихла. Коридоры гудели шумом бегущей вооруженной охраны, а снаружи разбивающегося на кусочки мира. — Юко, ты можешь спуститься к детям? Закрой все двери, там пуленепробиваемое стекло, заставь все окна и ни в коем случае не выходи. Я вернусь за тобой. Кивок. Девушка не уверена в своем решении, не знала, сможет ли она не выдать себя и тихо просидеть с малышами, чтобы дать Чонину шанс все понять, а после найти ее. Но глаза, с трепетом и доверием смотрящие в ее, вдруг придали сил. Ян никогда не любил ее, но это ни разу не означало, что он бросит ее в самый важный миг. И поэтому она побежала. Поэтому она доверилась ему. — Киу, — лейтенант быстро обернулся на ученого, держа в руках автомат, с которого он ни разу в жизни не стрелял. — Где прорыв сделать проще всего? Если бы ты брал штурмом это здание, куда бы ты шел? — В технический блок, — уверенно кивнул тот. — Его почти никто не охраняет, он почти пуст и техники там нет, ее всю убрали. Взорвать там двери легче, чем какие-либо другие, поэтому… Не успев закончить, оба парня инстинктивно присели: всю лабораторию сотряс громкий взрыв. Он, казалось, шел с восточного крыла, пускай определить это было сложно. Но в восточном крыле находился технический блок. Глаза Киу бросились на Чонина, который мысленно хотел бы крепко его обнять. — Отведешь меня туда? — Что? — лейтенант подавился воздухом. — Если вы не заметили, но его только что в прах превратили. — Да, я знаю. Миг. Киу ринулся вперед, проводя Яна коридорами вниз — к блоку, в котором только что случился прорыв. Голова кружилась, точно от старого белого вина, но Чонин не мог остановиться. Он дергал младшего за воротник, утаскивая его в тень, когда их силуэты могли попасться на глаза охране. Оба знали: они все искали Яна, они все шли за приказом Минхо на его поиски. И они не могли попасться, точно не сейчас. — Сюда! — Киу перекидывает ремень автомата через плечо и зовет старшего за собой, уводя за серую дверь складского отсека, где хранились давно привезенные сюда лабораторные приборы. Чонин узнал это место: снаружи он был длинным подвесным коридором с длинными желтыми окнами, который вел их именно в военный и технический блоки. С обратной стороны коридора послышались шаги. Голоса. Навстречу им двигалось несколько человек, однако вокруг не было ничего, что помогло бы им спрятаться. — Черт, черт, черт, — Ян шепчет под нос, быстро оценивая все вокруг и за миг дергая Киу в сторону. Они падают за блок высоких белых мешков, плотно прижимаясь спинами к стене. Старший прижимает к губам палец, призывая быть тише воды. Он сжимает пистолет в руке, отсчитывает секунды в соей голове, пока не видит, как перед ними пробегают трое: их форма заметно отличалась от формы людей Ли Минхо. — Как он выглядит вообще? — послушалось приглушенно от одного из них. — Майор сказал, что он со стопроцентной вероятностью в белом халате и на вид будто хочет застрелиться. — Круто, — протянул, — какое точное описание. Чонин опустил взгляд на свою грудь. На нем не было белого халата. Шум затихает, все трое врываются в главный корпус, оставляя их незамеченными позади. — Они шли с технического блока, — Киу молвил. — И они… искали вас. — Да, — Ян противиться путающимся в голове мыслями, которые норовят разбить его и оставить умирать. Но он не мог, не удостоверившись, что на самом деле происходило. — Полагаю, да. Он, не выжидая ни секунды, срывается на бег в сторону нужной двери. Киу, путаясь в ногах, бежит за ним. Он не знал, кем были люди, ищущие ученого и не знал, можно ли им верить, но он не смел ослушаться Яна, что уверенно толкал дверь ногой и, оглядываясь вокруг, ждал его указаний. — На право! — кричал он вдогонку. У Киу был дом. У Киу была семья. Ли Минхо пообещал вылечить их. Но Ли Минхо умел только лгать, проникая корнями своей черноты в душу каждого, на кого смотрел. Мин Киу был пленником, как и Ян Чонин, но люди, что штурмовали их лабораторию, пришли сюда за ним, а значит, Киу мог обрести дом. Они вылетают из-за поворота. Лейтенант не знал, что именно искал старший, но он доверял ему, закрывая глаза и лишь проводя по наизусть заученным путям. Свет мигал, в воздухе слышался горячий запах гари и холода, что неостановимо проникал в здание с места прорыва. — Отсюда есть другой путь в основной рабочий блок? — Ян обернулся на младшего коротко. — Да, — кивает быстро. — Основной, но он вдвое дольше. Поворот. Свет гаснет и снова загорается, погружая весь их мир, сжатый до размера этого трещащего по швам здания, в полутьму. Они терялись, но Киу обещал не бросить его, отводя вслепую в место назначения. Стук обуви. Тяжелая подошва отдается эхом по стенам и касается ушей Яна, заставляя во вспышке света увидеть приближающийся к ним силуэт. Он не различает форму, не видит ничего из опознавательных знаков, что дало бы ему возможность понять, стоило ли сразу стрелять по коленям незнакомца. Может быть, он бы выстрелил, не разбираясь; может быть, он бы закрыл глаза и нажал на курок, если бы не одно единое: — Нет, стой! Руки незнакомца выставились вперед, точно отталкивая Яна от себя. Только совсем не это остановило ученого от решительного поступка. Не попытка сдаться. Не желание отпрянуть. Голос. Он знал этот голос. — Подожди! — Ян снова слышит его. На парне надета плотная военная форма черного цвета, однако она достаточно сильно отличалась от той, которую он видел каждый день на своих людях. Чужая скорее походила на форму спецназа, доказывая, что они явно не были на стороне Ли Минхо. Лицо чужое было плотно закрыто маской и шлемом с плотным темным защитным стеклом, не давая никому и шанса узнать того, кто скрывался под ней. — Чонин? Поверхностное дыхание сбивается. Глаза теряются в мигающей темноте, что мешала оценить ситуацию полностью, но Ян мог слишком уверенно сказать, что он не чувствовал опасности от того, кто стоял перед ним. Руки незнакомца потянулись к шлему, заставляя ученого на миг испугаться, сильнее сжимая направленный на того пистолет, однако страх быстро спал: парень с усилием снял шлем и, быстро отняв густые пушистые волосы от лица, поднял глаза в сторону Яна. В то мгновение весь мир потерял значение. Весь свет в его глазах погас. Погасла, казалось, вся его жизнь, чтобы лишь из пепла возродиться и взорваться белым огнем. — Феликс? Улыбка, расцветшая на юном лице, навсегда останется в его памяти. Ведь это был Феликс. Ли Феликс, который укрыл их от опасности ночи, а после пошел за ними, находя надежду. Сейчас он стал надеждой для Чонина. Сейчас он стал доказательством того, что его жертва была не напрасной. — Один вопрос, — Ли поднял руки, с тяжестью сглатывая ком в горле. — Всего один вопрос: хен, если я скажу, что мы можем вытащить тебя отсюда, ты согласишься? Ты вернешься к нам? Вернешься ко мне, к Джисону? К Сынмину? Ли не мог сказать наверняка, не мог верить в точности тому, что видел своими глазами, но он мог поклясться, что увидел, как сотня воспоминаний в чужом взгляде вспыхнули огнем. Брови Яна заломились, ресницы задрожали вмиг. Тяжелое дыхание отражалось в холодном воздухе паром. — Он жив? — сбито. — Да, — Феликс вдруг безнадежно рассмеялся, проводя по лицу ладонью. — Он жив, хен. И он искал тебя. И прежде, чем что-то еще произойдет, я правда прошу тебя ответить на мой вопрос. Чонин загорелся эмоциями: — Я, черт подери, похож на человека, который сгорает от желания пробыть в этом забытом богом месте хоть на секунду больше? Губы младшего в улыбке искривились, пускай все больше его лицо походило на гримасу боли и страдания. Все его страдания в тот миг прекратились. Ветер стух, огонь погас, весна навеки прогнала вечную зиму. Над горизонтом вышло солнце. — Теперь я спокоен, — выдыхает. Карие глаза сталкиваются с чужими слезящимися от добравшегося до них дыма. Все обретало значение и собиралось по кусочкам из обломков. Время отматывалось в его голове назад, в этой Вселенной Ян Чонин не остался позади. В этой Вселенной у них был шанс. И он позволяет себе лишь мгновение слабости и несобранности, которой Чанбин так настойчиво его учил — он преодолевает метр, разделяющий их, врезаясь в грудь худую объятьями. — Я скучал. — Я тоже, — в макушку. — Не думал, что увижу тебя когда-то снова. Ли Феликс изменился: из ребенка, которого Чонин стремился защищать от ветра и невзгод порабощенного смертью мира, он превратился в юношу, который теперь стремился защитить его. — Нам пора, — Ли нехотя отстраняется, быстрым движением надевая на голову шлем и проговаривая: — Здесь дымно, но мы можем выйти. Порядок? — Нет, — младший теряется, слыша отрицание и наблюдая, как лицо Чонин вдруг окрашивается в краску ужаса. — Юко. — Какая еще Юко? — И дети. — Какие еще дети?! — бас Ли ломается, превращаясь в надрывистый протяжный вой, когда все в его голове звучит совсем не так, как должно. — Ты?.. Постой. — Не мои дети, — поспешил исправить, поправляя неловко отросшие волосы. — Но мы должны за ними вернуться, я не могу их бросить. — Ага, — самозабвенно кивает. — Ладно. Тогда погнали. Ведите. И Киу, с которым Ли пока что не имел возможности ближе познакомиться, повел. — Внимание всем десантам, — громче произносит он в рацию, связываясь с каждым. — Я нашел его, операция завершена. Повторяю: операция завершена. Всем вернуться на борта, валим отсюда. — Где ты, Феликс? — Чонин краем уха слышит голос, чувствуя, как все внутри переворачивается. Это был Чан. — Дайте мне пять минут. Нам нужно… Черт, нам нужно забрать детей. — Каких… детей? — Самому интересно, — пропустив смешок, бежит следом. — Пять минут и я с вами. Ему нельзя задерживаться, будучи последним пилотом важного звена. Возможно, прямо сейчас ему стоило связаться с Чанбином и сказать ему оставить ему вертолет, собрать десант и смываться отсюда, пока лаборатория Ли Минхо не показала ему то, чего не показала прежде. Возможно, они все подвергались опасности, возвращаясь в недра здания, что кишело вооруженными вояками, которые с удовольствием сделают из Феликса и Киу решето, а Чонин схватят, приводя к Минхо. Но этого не произойдет. Ян не позволит. — Сюда! — Ян вырывается вперед, считая ступеньки и за миг оказываясь в длинном коридоре, в конце которого протягивались двери из мутного пуленепробиваемого стекла. Шаг, второй, воющая снова сирена била по ушам и заставляла прислушиваться ко всему вокруг в поисках опасности. Короткая вспышка света, долгое привычное: «С возвращением, Ян Чонин». — Юко! — он зовет во весь голос, пытаясь глазами найти девушку и детей, да только вскоре с ужасом понимает: их здесь нет. — Поздно, — голос ползет по стенам, впитывается в его кожу и чувствуется на ней ядовитыми змеями. Ян оборачивается. Глаза сталкиваются с чужими агрессивными. Глазами Ли Минхо. — Ты выбрал не ту сторону, Чонин. Ли выходит из тени, и вдруг Ян понимает, о чем он. Он опоздал. В руках мужчина держал Юко, крепко сжимая шею и приставляя к взмокшему от страха виску пистолет. Ужас, паника — все смешалось на ее лице. Крупная дрожь проняла каждую частичку тела вплоть до пальцев, что мелко царапали чужую руку в попытке выпутаться. — Бросай пистолет, — приказывает. — Иначе я пристрелю ее. — Ты проиграл, Минхо, — Чонин противиться. — Я знаю. Я в курсе, Ян, но раз поражение неизбежно, я заберу с собой хоть кого-то. И я заберу ее, с ее прекрасным убеждением, что «Ян Чонин меня спасет», — ящера глаза бросаются на лицо чужое. — Она так ждала тебя, так верила, что ты придешь за ней. Чонин должен был спасти ее. И Минхо был прав: он провалился, не вернувшись за Юко вовремя; он подвел ее, оставляя здесь, точно на растерзание шакалам, одним из которых был директор. — Но знаешь что, — он вмиг переключается. — Зачем мне она, если у меня есть он? — прикрытый взгляд переключается на Феликса. Сердце Чонина останавливается. — Нет, — Ян умоляет. — Нет, пожалуйста. — Да, — миг. Курок проваливается в корпус серого пистолета. Металлический снаряд разрезает воздух точно в направлении Ли. Яну казалось, он видел, как пуля пролетает прямо мимо него, но все тело, что на инстинктивном уровне хотело броситься в сторону, закрывая собой младшего, будто примерзло к полу. Пуля врезалась в его живот. Удар. Феликс мертвой куклой упал на пол, ударяясь головой и закрывая глаза. Шлем спал с его головы, каштановые пряди раскинулись по белой плитке, лицо замерло, а руки, держащие миг назад оружие, мертвыми нитями упали на грудь. Нет. Только не он. Крик Юко заглушал сирену, сирена заглушала его мысли. Но мысли заглушить не способно было ничего. Он не знал, закричал ли от ужаса, когда упал на колени рядом с безвольным телом и схватил бледное лицо в свои ладони, и обводя закрывшиеся веки большими пальцами. Не знал, настоящими ли были слезы, брызнувшие из глаз, когда он положил голову небольшую на свои колени и попытался добраться до места, скрытого под слоями одежды, куда угодила пуля. Он лишь знал, что оставил себя в том прошедшим секунду назад мгновении. Знал, что больше ничего не будет как прежде. — Нет, пожалуйста, — умолял он, думая, что все это шутка, и Феликс за мгновение откроет глаза. Но этого не происходило. Ничего, совершенно ничего не происходило. И, когда, казалось бы, весь мир и так разрушился, на разум обрушился еще один выстрел. А после — хрип. Немощный захлебывающий хрип, что прозвучал за его спиной. Он обернулся: Юко отпрянула в угол, сжимаясь всем телом, а Ли, прижимая ладонь к животу, немощно всхлипнул. На его белой рубашке разрослось пятно темной крови, пронимая ткань все больше и больше. Абсолютное беспамятство: Чонин не понимал, что произошло, пока вдруг не опустил взгляд и не заметил, как между его локтем и туловищем был аккуратно просунут небольшой пистолет, с которого и был произведен выстрел. Глаза возвращаются на лицо Феликса, которое миг назад было бездвижно. Однако теперь на нем расцветала хитрая улыбка. — Спорю, — хрипло произнес. — У него такого нет, — руки быстро расстегнули молнию поверх жилета для боеприпасов и показали то, до чего пытался добраться Чонин: широкий бронежилет был пробит пулей, что застряла на половине своего пути. Тяжелое тело за их спинами рухнуло на пол. В этот раз окончательно. — Только кажется, мне сломало ребро. А может, и все два, — лицо скривилось в приступе боли при попытке двинуться, однако Феликс заставил себя подняться. — Идти можешь? — Чонин поднимает его за локоть, держа крепко, как только может. — Да. Идти такое дело, главное, чтобы я пилотировать мог. Сквозь зубы пробивается тяжелый стон, однако парень старательно подавляет его в груди. У них не было времени. Перелом отнимет у них несколько минут, ведь он уж точно не сможет бежать. — Нам нужно торопиться, — парень стоит на ногах с Чониновой помощью, однако старается восстановить силы. Ему не хуже всех — он знал это слишком хорошо, когда только смотрел на глаза старшего. Кажется, он уже успел его похоронить, не зная, что в рукаве у Ли туз и далеко не один. — Юко, где малыши? — Чонин, удостоверившись, что младший мог стоять, бросился назад. Девушка смотрела прямо в его глаза, однако будто видела впервые; тело все еще пронималось холодной дрожью, губы, раскрывающиеся в попытке что-либо сказать, лишь назад закрывались. — Ты сможешь идти? Юко, я хочу забрать тебя отсюда, — холодные пальцы обхватывают вытянутое бледное лицо, заставляют неотрывно смотреть на себя. Младшая смогла лишь коротко кивнуть, схватившись за собственную шею и мелко помассировав. Она чувствовала на ней чужое касание, чувствовала, как фантомно рука Ли Минхо все еще не дает ей дышать. Но Ли Минхо был мертв. Его тело раскинулось в нескольких метрах от нее, в луже крови. Ей было страшно встретиться с ним глазами: они были стеклом, что вот-вот норовило треснуть. — Малыши, — ее голос дрогнул. — Да, малыши, где они? — яркая надежда загорелась в покрасневших глазах, когда Юко, аккуратно переступая с ноги на ногу, забежала внутрь маленькой коморки. Свет обрамил силуэты трех сидящих в уголке крох, заставляя Чонина резко выдохнуть. У них не было времени; Ян быстро поднял мальчика на руки, передавая его Юко, а девочек попросил взять Киу, что вовремя оказался за спиной. На себя Ян взял несколько иную роль: помочь дойти Феликсу. Только из-за него они все еще были живы, получая шанс обрести дом, где каждый мог быть в безопасности. — Стоять, не двигаться! Стойте, иначе я буду стрелять! — оглушительный вскрик разнесся по коридору, куда устремился взор Чонина: вооруженный солдат направил на них автомат. Однако теперь никто из них не мог выстрелить так же быстро и незаметно. Они в ловушке. Миг. Короткая автоматная череда разрезала воздух, а тело парня, что секунду тому назад угрожал им неминуемой смертью, замертво свалилось на пол. — Какое совпадение, — раздалось вместе с лязгом металла, — я тоже умею стрелять. Шаг. Высокая фигура вышла из-за широкой стены, оборачиваясь на ребят, успевших смириться с участью больше никогда отсюда не выбраться. С губ Феликса слетел тяжелый вздох, позволяя камню упасть с его плеч и рассыпаться пылью под ногами. — Чан, — голос Яна, прижимающего к себе Ли за пояс, невольно дрогнул. — Здравствуй, Чонин, — Бан за мгновение оказался рядом, быстрым жестом приобнимая ученого за плечи, а после помогая взять Феликса. — Что у вас тут, черт подери, произошло? В любой Вселенной, в каждом измерении Чан спасал Чонина; в любом отрезке времени, в любой день, который рано или поздно подходил бы к концу. Однако неужели в этот раз все пошло не так? — Все хорошо, — Ли ободряюще улыбнулся, перекидывая руку через плечо Бана и позволяя Чонину отойти, чтобы забрать у Киу одну из девочек. — Просто ребро треснуло, кажется. В… пяти местах. — За штурвалом сидеть сможешь? — Да, — уверенно. Бан бросил последний взгляд на Чонина: слишком многое изменилось на его лице и в этих дивной красоты глазах. Он помнил то мгновение в проклятой на их дороге больнице, помнил, как Чонин просил Хенджина быть тем, кто выслушает. Да, Хенджин никогда не сможет выслушать его, но Чан — да. Чан станет тем, кому Ян сможет рассказать абсолютно все. И он пообещал себе это, так же обещая себе найти его однажды среди бесконечного мира. — Сюда, скорее! — химик вел их вперед, стараясь не спешить и не дать полицейскому отстать. Преодолевая пролет за пролетом, Ян и не заметил, как они вновь оказались в задымленном коридоре, полным холодного ветра и громких голосов. — Чан, где вы? — из рации раздался знакомый голос, однако будучи на расстоянии от Бана, Чонин осознал, что не мог достоверно сказать, знал ли он говорящего. — Мы близко, — спешно ответил, выходя за Яном в тот самый отсек: технический блок, железные ворота которого они в щепки разнесли взрывчаткой. — Можешь спрыгнуть? — Да, — Ли плотно сжал зубы, спрыгивая с небольшого расстояния вниз на мягкий снег. Он, явно переоценив свои возможности, зашипел и упал на колени. Самолет был слишком близко. Казалось, протяни руку — достанешь. Феликс знал, что должен был сделать все, чтобы вытащить их отсюда, дать десанту, уже помещенному на борт, выбраться и долететь до пункта их назначения, когда вдруг за спиной, куда он запретил себе оборачиваться, раздались выстрелы. — Вот же дерьмо! — слетело с губ Чана, когда он ускорил шаг. — Давай мелкий, нам нужно добраться до сраной колымаги. И Феликс заставил себя сделать это, быстрее перебирая ногами на пути к подъему на борт. Несколько метров впереди, а дальше — небо, до куда выстрелы не достанут. Он вел счет в своей голове, считал каждый шаг, обещая, что остался всего один: он станет последним и дальше будет легче. Секунда: Чан с легкостью поднимает его и забрасывает на борт. — Ребята, прикройте! — выкрикивает, мигом разворачиваясь и, поправляя автомат на плече, не раздумывая открывает огонь по людям Ли Минхо. Он целится, пока Чонин, Киу и Юко не забегают в самолет, в котором в следующий миг заводятся все двигатели. Мужчина отдаляется от приближающихся к ним военных, громко вскрикивая: — Закрывай люк! За секунду механизм зашумел под его ногами и люк медленно двинулся вверх, закрывая вход на самолет. Несколько пуль врезалось в металлическую оболочку, однако Чан успел упасть на пол, уходя от удара. Секунда — они разгоняются по ровной поверхности скал, за миг отрываясь от земли и, пошатываясь, поднимаются в воздух, куда несколько минут назад взлетели десант и вертолет. Вся их тишина глушится едва доносившимся снаружи гулом двигателей, да куда более громким казалось Чонину собственное сердце: оно билось так оглушительно и быстро, что грозилось сломать ему столько же ребер, сколько сломал в этот день Феликс. Феликс, который поднял их в воздух. Феликс, который забрал его отсюда. Забрал, чтобы отвезти домой. Стоять на ногах казалось больше невозможным. Чонин немощно осел на холодный пол, теряя всякое восприятие реальности. Потерянные глаза словили глаза Чана: в его взгляде было много невысказанных слов, накопленных годами, точно в сейфе, и сердце находило покой, когда Ян понимал, что теперь может услышать его. Бан, кряхтя, поднялся с пола, дабы несколько шагов ступить в сторону химика и негромко произнести: — Я могу попросить наших ребят взять их, чтобы ты отдохнул, — его взгляд указал на девочку в его руках, и парень неловко засуетился. — Я не... Она может плакать, я не хочу доставить неудобства... — Все в порядке, — незнакомый голос прозвучал над ухом, и Ян резко поднял голову, созерцая над собой зеленоглазого юношу, что с улыбкой наклонился ближе. — Вы можете дать нам ее, мы постараемся помочь ей уснуть. У нее есть имя? Чонин неловко отвел взгляд. Он вдруг наткнулся им на весьма неожиданную для себя картину: молодые десантники, сняв шлемы и боеприпасы, разговорились с Юко и Киу, играясь с малышами и помогая новеньким среди них чувствовать себя в своей тарелке. — Да, — растянуто произнес, — Нимику. — Так красиво, — улыбнулся. — Я могу взять ее? Чонин на миг перевел взгляд на встревоженное личико девочки: она казалась беспокойной и потерянной, однако медленно привыкающей к тому, что было вокруг. — Все будет хорошо, — тихо прошептал он, заглядывая в большие глаза и окончательно решаясь передать ее зеленоглазому. Руки вмиг устало упали на колени. — Пойдешь к Феликсу? — уловил он слова Чана. — В кабине пилота спокойнее. Чонин неуверенно кивнул. Он отдаленно ощущал свое тело, точно оно принадлежало отнюдь не ему. Слабые ноги едва донесли его до носа самолета, где он, подрагивающими пальцами отодвинув в сторону серую раздвижную дверцу, замер, наблюдая за тем, как Ли сосредоточено смотрел вперед, время от времени бегая глазами по приборной панели и снимку со спутника. Чонин так невероятно давно их не видел. — Оу, это ты? Заходи, — младший скоро заметил его присутствие, кивая на место второго пилота, где Ян смог бы расположиться в их далеком полете. Ведь они летели домой. — Как так вышло, что ты попал за штурвал? — голос его звучал устало и приглушенно, однако Ли, несмотря на серьёзную травму, улыбнулся. — Знаешь, — молвил он в ответ задорно, — перед тем, как ты ушел, Джисон сказал, что сделает все, чтобы у меня было детство. Вот я и играюсь самолетиками. Недолгая пауза заставила Феликса едва ли в голос не смеяться, да только давалось это с трудом: при слишком глубоком вдохе ребра начинали болеть невыносимо. — Кажется, ты немного неправильно его понял, — осмелился предположить. — Ну, — Ли не отчаивался. — Джисона иногда очень трудно понять, ты знаешь это куда лучше нас. Чонин поджал губы, задумываясь и честно признавая, что младший был как никогда прав. Его глаза то и дело вглядывались в далекую голубую рябь чистого неба; опустевшая голова казалась тяжелой, совсем чужой. Он отдаленно понимал, что это действительно произошло. Разве это ему не снится? Разве это все не марево, что за миг рассеется, точно туман под лучами теплеющего солнца? Разве все вокруг не исчезнет вместе с росой? Парень принялся часто моргать да мелко щипать свои предплечья, чувствуя боль, однако не увядающий сон: все было реальным. Он поднялся в воздух, точно имел крылья, и утонул в синем безмерном море, что в своих глазах хранили вечные звезды. Это было по-настоящему. Они вернулись за ним. — Ты как? — Феликс ненароком заметил, что Чонин совсем не дышал, впав в состояние глубокой дереализации. — Я? — не сразу словил слова. Он перевел на пилота взгляд, бегло изучая его повзрослевшее лицо, покрытое густыми летними веснушками, и осознал, что не видел, как Феликс вырос. Чонина не было с ними рядом, когда ему исполнялось девятнадцать; не было рядом с ними в дни их рождения. Он не смог разделить с ними ни счастья, ни горя — ничего. — Я не знаю. — Могу понять, — тихо рассмеялся, вдруг слыша за спиной открывающуюся дверь в кабину. Тяжелый шаг без сомнений принадлежал Чану, что и правдой оказалось, как только старший вошел внутрь и, даже не суетясь, устало сел на пол. — Я счастлив, что ты здесь, Чонин, правда, — быстро произнес, мотая головой. — Я могу казаться отстраненным, но прошу, знай, что я… мне и всем нам очень тебя не хватало. Взгляд из-под прикрытых век мимолетно поднялся на лицо младшего, поймал на нем складочки и изменения, каждую появившуюся морщинку, а после, очертив линию челюсти, скользнул к ушам и волосам; Чан на миг приподнял брови, заметив, что несколько волосинок, сбивающихся в пряди и вьющихся, покрылись белой сединой. Что с ним произошло? Это был Чонин, их Чонин, но, кажется, он пережил далеко не меньше, чем они. Бан прикусил губу, понимая, что одним из доказательств тяжелых годов Яна безусловно были те самые… дети. — Хочешь спать? — полицейский вдруг нахмурил брови, однако улыбнулся, падая спиной на стену и руки складывая на согнутых коленях. — Нет, — младший усмехнулся. — Кажется, я не усну еще суток… трое. — Я хочу рассказать тебе, что произошло за эти два года в общих чертах. Хочу, чтобы ты знал все, прежде… — Бан многозначительно помолчал, прежде чем неуверенно отвести взгляд и закончить: — чем оказаться на Аляске и увидеться со всеми. Чонин устроился на кресле полуповоротом к старшему, падая головой на спинку и всем своим естеством проникаясь рассказом, который молча попросил начать. Возможно, усталость предаст его и вгонит в долгий сон, но прямо сейчас он все силы направлял на то, чтобы выслушать Чана. Ведь когда-то он слушал его. — После того, как мы взлетели, а ты остался на земле, многое изменилось скорее внутри нас, хотя и снаружи тоже. Чанбин не мог покинуть штурвал на протяжении тех пяти часов, которые мы летели, поэтому мы с Феликсом старались не отходить от Сынмина ни на миг. — Мне, знаешь, казалось, что если я отойду от него, он больше не очнется, — пожал плечами Ли. — Мне было страшно, что ты был единственной причиной, по которой он открывал глаза. — Но ты остался там… — закончил за него Бан, закрывая глаза. — И… когда мы прилетели, его сердце все еще билось. Мы увидели землю, мы увидели большой город, даже пускай сесть оказалось довольно большой проблемой: Чанбин никак не мог найти нормальную полосу и около часа мы просто кружили над землей, пугая всех в поселении. — О, да! — младший пропустил смешок. — А когда мы сели, к нам примчалось два пикапа с вооруженными ребятами и нам минут двадцать допытывали, пытаясь понять, не зараженные ли мы. С Сынмином пришлось тяжело… причину мы не придумали. — Нам повезло, что с ними был врач. Нам пришлось все же признаться, что он заразился и оказался на грани смерти, однако один из нас создал вакцину. Когда они услышали это, в их глазах появилось столько надежды, что мне на миг стало страшно ее не оправдать. Керолл — их докторка, действительно сказала, что даже если Сынмин и был заражен, то сейчас — точно нет, — Бан скрестил руки на груди, откидывая голову назад, и смято продолжая: — он очнулся через три дня. Три дня обернулись для нас весьма ожидаемо, должен сказать: все, что Сынмин испытывал ко всем нам, было ненавистью. — Мы думали, что если расскажем ему, что произошло в Пусане, он поймет, — Феликс кивнул. — Однако когда Чанбин-хен решился это сделать, в него полетел увлажнитель воздуха. И сборище отборных матов. — Да, — подтвердил. — Мне казалось, он скорее убьет всех нас, чем послушает и попытается понять. Он… без шуток возненавидел нас за то, что мы оставили тебя там ради него. Он ненавидел себя, город, людей в нем — ненавидел абсолютно все, потому что там не было ни намека на тебя, — мужчина поймал глаза Чонина: полные отрицания и мыслей о том, что во всем случившемся по-прежнему была его вина. Однако Чан сделает все, чтобы это исправить. — Он отказался говорить с психологами, закрылся в доме; не выходил из него днями, а то и даже из комнаты; не ел, не говорил ни с кем. — Это долго продолжалось, реально долго. Наверное, вплоть до того, как Чанбин-хен однажды не напомнил ему, что жизнь, которую он живет, подарил ему ты. Нет, это звучало круто и вдохновляюще, — загорелся Ли, прижав одну руку к сердцу. — Однако… Сынмин все равно послал его. Вроде нахер, а может и в пиз… — Я понял тебя, Феликс, понял, — Ян спешно выставил руку вперед, призывая оборваться с хитрой улыбкой на полуслове. — Да, Сынмин всегда отличался своим прекрасным красноречием. — Это точно, — засмеялся старший. — И сколько бы шуток мы из этого не сделали, проходило много времени, но ничего не менялось. Феликсу уже успело стукнуть восемнадцать, он впервые сел за штурвал и под аккомпанемент из «если ты уронишь нас вместе с этим самолетом, я оторву тебе руки и запихну в зад» от Чанбина, удачно взлетел, прокатив нас над лагерем. После этого полета у меня не осталось сомнений, откуда Сынмин знает такое изобилие ругательств. — Они стоят друг друга, — Ли фыркнул. — Безусловно, — Бан ненадолго замолчал, точно укладывая мысли в голове по правильным полочкам и возвращаясь в прошлое, в момент, когда их жизни развернулись в совсем другое русло: — И… в конце осени прошлого года Чанбин однажды пришел ко мне и заявил, что сделает все, чтобы найти тебя. Я сказал ему, что это невозможно, но он начал отрицать: «Нет, я сделаю это, я найду его! Я Землю разверну наизнанку, но найду его!». И… — сложил губы бантиком задорно, — как видишь, нашел. Это были очень долгие поиски: мы обратились к военному совету, в который вошел я, Чанбин и Феликс, что правда, он на учебу, однако не так важно. Мы рассказали им о тебе, разумеется, не упоминая факта, что ты создал вирус, но замечая, что создал вакцину. Кажется, слово «вакцина» в их головах было ключевым, ведь они согласились почти сразу. Мы решили, что не станем заставлять людей, поэтому лишь позвали добровольцев. Оказалось их… много. А потом их ставало все больше, и больше, и больше; мы обосновались в Сеуле, ведь на полеты в Корею из Аляски каждый раз у нас не было ресурсов и, в частности, топлива для транспорта. И мы искали тебя. Это дало многим смысл. — А самое важное, — Ли медленно перевел взгляд на Чонина, который, трепетно сведя брови друг к другу, слушал их всем телом, — что это дало смысл Сынмину. — И он летит в том вертолете, — Бан резко поднимается на ноги, устало кряхтя, и тыкает пальцем в широкий иллюминатор, указывает на весьма большой черный вертолет. Сердце Яна проваливается в глубокую пучину их неуправляемых чувств, что вот-вот захлестнут его с головой. Он видел этот вертолет. Видел его вчера. Они искали его. — Так что, — рука чужая приземляется на плечо, — с возвращением, Ян Чонин. Добро пожаловать домой. Широкая взлетная полоса протянулась перед глазами, перерастая в далекие на горизонте скалистые горы. Чонин забыл, как выглядят города; забыл, как выглядят люди не в белых халатах и черной военной форме. Широкие полосы модульных двухэтажных домиков перерастали в небольшие городские постройки и расстроенный центр их маленького «города». Шестая миля — так назвал его Чан. Так называл его каждый из живущих. Чистая зона, где недостаточно приятные для вируса условия существования: длинная зима и частая пасмурность; сухое лето и снова пасмурность. Чонин любил солнце, но даже если оно улыбаться ему будет только во сне, жизнь не закончится. Ведь жизнь только началась. Самолет сел не слишком мягко: Феликс выкрикнул извинения, дабы его услышал каждый и тихо засмеялся, кривясь от нарастающей боли в районе ребер. Посадочная полоса уходила в сторону города, просачивалась в ее даль дорогой для машин. Чонин, не спеша двигаться из-за переполняющего грудь волнения и страха, осознал, что здесь люди нашли свой покой: обустроенные дворики, разные расы, живущие вместе, разные языки, переплетающиеся между собой и давая возможность понимать друг друга; дети, гоняющие мяч и прокатывающиеся по обочинам на велосипедах. Жизнь. Он давно забыл, какого это. — Пойдем, хен, — Феликс отвлек, когда Чан помог ему подняться. — Я знаю, что ты сейчас от нервов ладен с креслом срастись, но я обещаю, что все будет хорошо. Ты веришь мне? Он был готов машинально замотать головой, отрицая вопрос, однако душа, что в груди тяжело вздымающейся расцвела, просила его сойти с борта, ступить на новую землю. Вдохнуть ее легкими, ощутить касание ее ветра. «Я не могу» — паника возрастала в груди, Чонин смотрел потерянно на улыбающегося ему с лаской Ли, что принимал каждое его сомнение, и ждал грома, что заставит бежать прочь. Но мир был полон тишины. Ведь здесь его борьба, что на мечах жестоко в голове болящей велась, могла завершиться. И тогда Чонин ступил шаг вперед. Серый свет белесых солнечных лучей, что рассеивался через молочные облака, ударил по темным глазам. Ветер прокрался под одежду, защекотал тонкую кожу, ощупал новобранца, оставляя на лице метку холодного поцелуя. Вот в стороне стояли Киу и Юко, нашедшие общий язык с говорящим на корейском юношей, а рядом с ними — малыши. В глазах знакомых Чонин видел надежду, когда они осматривались вокруг; однако он так сильно боялся не найти ее. По ушам ударил топот: подбежавшие с носилками фельдшеры как можно скорее забрали Феликса, уверяющего всех, что это всего на всего несколько несчастных ребер, не стоящих такого беспокойства. Ян, нервно скрестив руки на груди, дернулся и принялся расчесывать кожу на шее; все тело пронималось нервным зудом. Он признавался себе: страшно было и страшно сильно. Некуда себя деть, некуда спрятаться и некуда исчезнуть. Невольно глаза начали искать вокруг вертолет, черные лопасти, блестящий корпус, однако его нигде в округе не оказалось. Только два их самолета, с одного из которых сошел он. Пустота, какофония перемешавшихся голосов и шума двигателей. Однако не после. Не тогда, когда над головой послышался шорох металлических крыльев, режущих воздух. Сердце забилось так быстро, что Чонин бы точно не дожил до момента, как стойки соприкоснулись с землей. Желание спрятаться превысило инстинкты, он забыл, как дышать и моргать, как двигаться и произносить слова. Он забыл свое имя, забыл, где находился. Он только знал, что в переднем окне того самого вертолета увидел его. Он был там. Он спрыгнул с вертолета прежде, чем тот опустился на землю полностью, и получил от Чанбин злостную ругань о том, что угробит себя к чертовой матери. — Seungmin! — громкий зов раздался со стороны; Чонин обернулся машинально, завидя высокого парня-американца, что настойчиво пробивался к Киму. — Melanie needs to see you now. — Now? — в голосе чужом слышалось заметное замешательство. — That’s a point about that guy you brought. She wanna talk to you. — I need to find him at first, no? I cannot brought him if I do not know where is he. Give me a minute, — Сынмин делает несколько быстрых шагов задом наперед, отдаляясь от настойчивого юноши, который, не покладая рук, пытался до него достучаться. — I’ll ask someone to find him. Melanie needs you! — Great! — взмахнул руками. — And I need a goddamn single minute! Only single… — парень обернулся, пытаясь отвязаться от американца и отправиться на поиски того самого привезенного сюда кадра, которого искала глава их совета вместе с Кимом, что секунду назад почти послал ее посла. Ведь его не интересовала встреча с Мелани; его не интересовал ветер, что холодил лицо; его не интересовало ничего. Все пропало с глаз. Мир исчез, оказываясь пред ним чистым белым облаком. Карие глаза вдруг столкнулись с чужими: его взгляд был таким же, как раньше. Он видел в нем потерянность, смущение, панику и боль. Он видел в нем любовь. Земля ушла из-под ног, Сынмин грозился рухнуть, точно скала, но ноги, в корни превратившись, крепко держали его притянутым к земле. Голоса на фоне отныне показались закадровым шумом, бессмысленным смехом массовки, которая не играла ничего по сравнению с тем, кто стоял около спуска с десантного самолета, держа руки скрещенными и защищенными. Ему было холодно, ему было страшно и одиноко. И Сынмин ощутил его каждой частью своей души. Он был реальным. Шаг. Ким Сынмин всегда боялся совершать первые шаги. Его зачастую порабощал страх быть отвергнутым снова и снова, однако он никогда не думал об этом, если речь заходила о человеке, имя которого он навеки оставил в своем сердце. Сердце, которое билось только благодаря ему. Шаг. Он касается его: едва ощутимо дотрагивается до плеча, так боязно и коротко, будто боится, что фигура Яна это всего лишь мираж; тронь его — он рассыплется. Но под пальцами почувствовалась физическая оболочка, ткань его простой одежды, жар его тела. Если мир действительно погиб, то для Сынмина это произошло только сейчас, когда он, теряя себя, окольцевал быстрым жестом чужие плечи и прижал к себе так сильно, что захрустели кости. Захрустело подобно им его же сердце, когда через форму Ким ощутил, как его обняли в ответ. Безнадежно, безумно, искренне. Держать друг друга, пока не сядет солнце, а после и не взойдет; держать друг друга ночью, согревая; держать друг друга вечность напролет, даже если планета раскрошится на каменные крошки. Они останутся здесь, обнимая друг друга, будто от этого зависели не только их жизни, а жизни тысяч, миллионов чувств, что в груди ни на миг не засыпали. — Ты настоящий, — шепотом в самое ухо, дыханием в шею и носом в изгиб плеча, запах тела Чонинового вдыхая, как кислород. Ким зарылся пятерней в его волосы, ощутил их приятную жесткость и каждый секущийся кончик. Секунда, вторая — Сынмин готов провести так целые часы, если только младший согласится. Разум стремительно возвращается в гудящую голову. Ударом по вискам шум напоминает ему, что они стоят посреди посадочной полосы в окружении десятков людей, и Ким отстраняется так быстро, что едва ли сам не катится кубарем в яму на обочине. Может, там его и похоронят. — Прости, — руки резко опустились по швам, точно пришитые. — Прости... Чонин только дышит: загнанно, быстро, поверхностно. Он хотел перебить все Кимовы слова, заткнуть его никогда не закрывающийся рот и заставить снова сделать это, снова обнять его крепко-крепко, чтобы в жар бросило неуправляемо. — Seungmin... — изрядно поднадоевший голос вновь послышался из-за спины, вынуждая инженера закатить глаза невыносимо. Он смотрел матом, дышал матом, и, если бы заговорил, покрыл все вокруг матом, тщательно минуя Ян Чонина, стоящего на ветру и абсолютно ничего не понимающего. — I know, — четко произнес, махая на парня рукой и призывая наконец захлопнуться, отправляясь в пешее эротическое без обратного пути, но старательно держа себя в руках. Потерянный взгляд возвращается на Чонина, который, пускай понимал английский, совсем не чувствовал себя комфортно. — Мне нужно идти. Холод. Ян невольно словил себя на мысли, что в словах собранных ощутил холод, контрастом невыносимым ощутимый с прежними объятьями. И Сынмин просто ушел. Он оставил его на взлетной полосе и двинулся прочь, куда-то далеко в сторону центра с красивыми белыми домами, будто Чонин был привычной вещью в этом месте и без чужой помощи обязательно разобрался бы, что здесь делать. Холодно. Ему вдруг стало так холодно. — Всю ночь будет визжать в подушку, — прикусив губу, с удовольствием отпустил комментарий Чанбин, стоя поодаль и видя, как спешно Ким убегает. — Да сто процентов, — Бан даже не посмел поставить чужие слова под сомнение. Со, похлопав друга по плечу, быстро оглянулся и подбежал к потеряно стоящему Яну. Он точно не мог позволить ему вот так быть брошенным посреди улицы, даже если у его брата в голове нет ничего, кроме влюбленных тараканов. — Добро пожаловать, — ветер смазал слова, однако они четко долетели до Яновых ушей. Он быстро обернулся, неожиданно для себя видя на лице летчика широкую улыбку. — Ты можешь не верить мне, однако я невероятно рад наконец видеть тебя здесь. Несколько секунд младший неуверенно переминался с ноги на ногу, пока, засмеявшись нервно, не произнес: — Я не знаю, место ли мне здесь. — Не говори глупостей, — осек. — Я знаю, что относился к тебе не слишком хорошо в те дни, когда мы были вместе, но я хочу принести извинения за свое мудаческое поведение и... понадеется, что ты дашь мне шанс снова узнать тебя. — Тебе не за что извиняться, Чанбин, — сжал Ян губы. — Я принес вам очень много бед, и прощения должен просить я. Со потупил взгляд в землю, остервенело кусая щеки изнутри до крови, не заботясь о боли, когда его дух был далеко отсюда. — Я знаю, что достаточно показал злости за то, что ты причастен к созданию того, что погубило мою семью, но ты спас Сынмина. Это значит для меня намного больше, чем ты даже можешь себя представить. Поэтому, — Чанбин гордо поднимает голову, с честью заглядывая в прикрытые глаза. — Я простил тебя. Очень давно, — мужчина протягивает неспешно руку в сторону химика, сняв прежде перчатки, и, выждав миг, с улыбкой договаривает: — Спасибо, что согласился пойти с нами. Замерев, Чонин побоялся, что все это действительно окажется сном. Однако крепко сжав чужую руку в искреннем рукопожатии, он окончательно удостоверился, что все было реальным. — Спасибо за то, что вернулись за мной, — шепчет. И Чанбин кивает. Потому что он не мог оставить его там, оставить одного, зная, что он все еще помнит каждый день, проведенный вместе. Возможно, Со Чанбин не умел отпускать. Возможно, в этот раз это сыграло им на руку. — Теперь предлагаю тебе переодеться и, на самом деле, встретиться с теми, благодаря кому ты смог оказаться здесь. — От первого не откажусь, — губы поджимает. — Я весь пахну дымом. Но второе... я немного... ну... — Два человека, — Чонин непонятливо поднял глаза. — Всего два человека: Мелани — глава этого города и второй, он очень хороший. Глядя на тебя и на него, я уже могу сказать, что вы подружитесь. Чонин даже не пытался скрыть того факта, что он слабовато верил Со и его убеждениям. Сколько бы старший не уговаривал его, не переубеждал и не уверял, что нервничать Яну стоит в самую последнюю очередь, его советы уж никак не помогали. Новая одежда, пахнущая свежим стиральным порошком, на миг позволила отвлечься. Она теплом ощущалась телу, позволяя не сгибаться пополам в попытках согреться. Весна в этом году была теплой: зимние куртки оставались дома, а погода позволяла гулять по улице лишь в небольшом утеплении, которое Чанбин младшему обеспечил. — Готов? — спросил мужчина, останавливаясь перед входом в одноэтажное широкое здание с широким фундаментом и покрытым сайдингом стенами. На сторону парадных дверей выходило несколько двустворных окошек, прикрытых полупрозрачным тюлем, за которым Чонин уже видел силуэты, заставляющие его слишком заметно нервничать. — Все в порядке. Проходи. Чонин не хотел проходить первым, однако Со слишком явно приглашал, чтобы зайти следом и прикрыть деревянные белые двери. Они оказались в круглом холле с персиковыми стенами и деревянными досками у потолка и пола, которые сами были сделаны из такого же плотного дерева. Ян ощутил рядом горящий камин, когда Чанбин провел его налево — к открытым коричневым дверцам, из-за которых слышалось несколько говорящих на английском голосов. Один из них без сомнений принадлежал Сынмину: дрожь прошлась по спине. Чонину вмиг стало страшно, страшно вновь почувствовать от него холод. — Внимание господа, — голос летчика, что привлек внимание всех находящихся в комнате, был привычно уверенным и несколько низким. — Попрошу вас не пугать, не набрасываться и не орать на ухо, а тебя это вообще в первую очередь касается, — Со бросил взгляд в угол, строго глянув на кого-то из присутствующих. Он тут же обернулся, кивая Чонину и отступая в сторону, дабы тот мог пройти, однако Ян был волен убежать прочь. Он отвык от людей, он казался диким мальчиком, каким чувствовал себя в самую первую встречу с ними. Ощущать это снова ни разу не казалось ему родным, только противным и гадким, заставляющим задыхаться. Ватные ноги ступили несколько шагов внутрь комнаты, глаза в первую очередь схватились за горящий камин, уши уловили приятный треск, находя в нем ту важную песчинку желанного спокойствия. Жаль только, оно улетучилось, когда на него уставились две пары глаз. Сынмин и незнакомая в эту секунду женщина-мулатка, что одобряюще улыбнулась в его сторону, подойдя ближе. — Здравствуй, Чонин, — она смотрела на парня с добротой, присущей матери, однако Ян по-прежнему молчал. — Добро пожаловать. Чувствуй себя как дома. Мы очень рады видеть здесь человека, что создал вакцину. Тяжелый ком застрял в горле. Чонин незаметно сжал зубы, сжато улыбнувшись. На большее сил у него совсем не хватило. — Я понимаю, пока что ты чувствуешь себя здесь некомфортно. Наверное, тебе будет лучше увидеть несколько знакомых лиц прежде, чем я забью твою голову всякой обыденной чепухой, — теплый смех отбился от стен и даже заставил Яна отпустить свою тревогу, расслабляя плечи. Взгляд Мелани скользнул вбок, невольно зовя за собой Чонина. Знакомые лица. Он понял, о чем говорила ему женщина. Солнечный свет неровно преломился, тенью падая на угол комнаты. Стоя посередине, химик осознал, что не увидел того, кто скрылся в тени и попытался спрятаться от его лисьих глаз. Однако напрасно: сколько бы Чонин не боялся, его душа всегда находила эфемерный покой в нем. В Хан Джисоне. — Мы оставим вас, — Мелани сложила руки перед собой, отступая к двери. — Поговорите и, как только закончите, выходите к нам, обсудим несколько вещей, хорошо? — Да, спасибо, Мел, — Джисон оттолкнулся плечом от стены, быстро проговаривая ответ за миг до того, как дверь за Со закрылась. Они осталось вдвоем. Секунда. Глухая тишина, окутавшая в кокон недосказанности и паники. Сердце пронялась отвагой, и Чонин сдался ей, переступив долгий метр и обхватив руками чужую шею. — Я так чертовски рад тебя видеть, Чонин, — слова звучат сжато, теряясь где-то в слоях его одежды. — Ты даже не представляешь. Боже, я просто... — Хан отстраняется, хватает ладонями лицо младшего и заглядывает в родные глаза лучшего друга, не веря в то, что это не сон. — Ты живой. — Относительно, да, — Чонин истерически смеется, сжимая плечи старшего и вновь обнимая несколько бесконечно долгих секунд, которые были им предоставлены. — Я скучал, Чонин. — Я тоже, — младший прячет лицо в изгибе шеи его, пальцами впиваясь в ткань черной формы на спине. — Я... — голос дрогнул, когда Джисон медленно отстранился. На его лице красками смешались чувства, переливающиеся из головы в разрывающееся сердце, и Чонин, пронимаясь дрожью, напрягся. — Я должен сказать тебе кое-что перед тем, как спрошу один вопрос. Я должен сказать сейчас, потому что иначе лопну и оставлю после себя мокрое место, но ты достоин этих слов, поэтому я не могу, — Ян оперся спиной о стену, глаза не смея сводить с лица друга, который, тяжело сглотнув, опустил голову. — Я предал тебя, Чонин. Я подвел тебя. Я сдался задолго до того, как мы встретили ребят, потом я сдался, когда Сынмин заразился, и потом сдался во время твоих поисков. Я бросил это, Чонин; я вернулся сюда с базы в Сеуле и вернулся к жизни до того, как нашел тебя, а я должен был найти. И мне стыдно, чертовски стыдно перед тобой после всего, что ты сделал для меня. Шоколадные глаза смотрели на него против света; Ян выглядел усталым, невероятно отрешенным, но Джисон знал: он впитывал каждое его слово и чувствовал его. От этого становилось только хуже. — Ты не виноват, — мгновенно. — Знал, что ты это скажешь, — Джисон резко отвернулся, безнадежно улыбнувшись в пустоту. — Ты — единственная причина, по которой мы живы, здоровы, имеем шанс развиваться в обществе и быть его частью. Я не думал, что когда-то снова увижу людей. Но увидел же. Благодаря тебе, Чонин. А я... а я просто оставил тебя. Ян взмахнул рукой, обрывая старшего на половине слов: он вновь прижался к нему всем телом, лицо пряча в воротнике чужого кожаного жилета и прося просто побыть с ним. В тишине, в искреннем признании в их самой большой дружеской любви, которую мог бы видеть мир своими заплаканными глазами. Хан Джисон мог бесконечные дни провести в замкнутой комнате, обвиняя себя в нанесенной другим боли, включая лучшего друга, но младший всегда возвращался бы домой; он бы всегда оказывался на его пороге с ключами, впуская дневной свет в его лачугу. Он бы возвращался, чтобы напомнить, что его вина искупима. И что его можно простить. — Твой вопрос, — Ян оторвался, с улыбкой глядя в прищуренные глаза; Джисон не понимал его. — Ты сказал, что после задашь мне один вопрос. Старший мигом спохватился, проведя руками по плечам своим и задумавшись. Он вдруг подумал, что его догадки окажутся глупой теорией заговора против того, кто спасал его жизнь бесконечное количество раз, а ее озвучивание станет равно действительному предательству. Но Чонин смотрел на него, Чонин ждал. Хан быстро вдохнул, в легких ощутив холод, что трезвил и, отвернувшись, мимолетно нашел в душе глубоко силы: — Вакцины не было, не так ли? Лишь полутень успела пробежать по его лицу, однако химик виду не подал. Лишь губы поджал, подняв брови и потупив взгляд в ровную стену. — Нет, — признался, отпуская всего себя. Джисон отклонился, запрокинув голову назад. Стоило сказать ему, что ничего от слов младшего не изменилось: ни разу его действия, даже если были тайными от всех них, не были пагубными. Как бы Чонин не спас Сынмина, он спас его — цель оправдывала средства в случае, когда жизнь Кима действительно стояла на кону. — Я понял это, когда мы впервые раздобыли лабораторное оборудование. Мы с Керолл, с нашим врачом, решили изучить его кровь, а в итоге не обнаружили ничего. Я… на самом деле сначала я подумал, что я тупой, как сибирский валенок, а потом, что, возможно, микроскоп сломан. Но спустя несколько недель наблюдения я заметил одну вещь: Сынмин перестал принимать лекарства от тиреоидита, при этом чувствуя себя нормально. И когда Керолл провела обследование его щитовидки — она функционировала. И я понял: никакой вакцины не было, — Чонин настойчиво избегал его взгляда, даже пускай старший упорно старался заглянуть в его глаза. Ток прошелся по телу, жаром неприятным остался в груди. Ян чувствовал себя ребенком, которого поймали на большой, грандиозной лжи, что почти что сработала. — Я потратил несколько месяцев, чтобы понять, каким образом ты за несколько часов нашел способ заставить Dust-20 не убить его, а вылечить. Я начал искать способ, я начал исследовать все вдоль и поперек, пока однажды посреди ночи не проснулся с мыслью, что ты додумался не пытаться вылечить Сынмина. Ты просто каким-то образом убил клетки вируса в его крови. Чонин звучно выдохнул через приоткрытые уста, покачиваясь с носков на пятки и сжимая пальцы в замке. Джисон все понял. Он был достаточно умным и квалифицированным специалистом в своем деле, чтобы рано или поздно понять. Он слишком долго был знаком с Чонином, чтобы научиться думать как он. И Чонин знал, что Джисон достаточно давно раскусил его, чтобы быть уверенным в своей теории. Он лишь нуждался лишь в ее подтверждении. — ВИЧ, — четко, в глазах Хана только уверенность. — Да, — мгновенно. — Господи, ты ввел ему гребанный ВИЧ! — Хан схватился за голову, смеясь в приступе шока и подкрадывающейся истерики. — Он знает? — Нет, конечно! — фыркнул. — Я не настолько тупой, чтобы убивать его и без того расшатанную нервную систему новостью о том, что его парень заразил его СПИДом. — Не СПИДом, ВИЧем, — настойчиво поправил, хмурясь. — Но… да. Я провел эксперимент на себе, а когда сработало, я… это была моя последняя надежда, Джисон. — О, да, я понимаю, — сглотнул. — Выбить клин клином было… блять, гениально. — У меня не было выбора, — Чонин вглядывается в его лицо, изучая внимательно, точно боясь увидеть там отвращение. — Он был. Выбор есть всегда, — Хан возвращает глаза на младшего, смотрит долго, молча тяжело, чтобы вдруг улыбнуться грустно: — и ты пожертвовал собой, чтобы мы все могли жить. Ты сделал этот выбор и, каждый раз, называя тебя героем, я был прав. Ведь Чонин был их героем. — А теперь, зная, что ты очень устал, предлагаю все же пойти к ребятам и обсудить вопрос твоего места жительства, — биолог быстро спохватился, приобнимая младшего за плечи и отводя к двери, провожая его к остальным. — Оу, — Мелани улыбнулась. — Вы здесь. Чонин неуверенно кивнул, все еще продолжая держать образ отрешенно молчуна, каким, на самом деле, всегда и был. Он редко говорил и мог общаться с остальными лишь после долгого знакомства — они все это знали. И Сынмин смотрел на него: смотрел долго и неотрывно. В лице человека, который робко улыбался Мелани, он видел надежду, которую потерял в том мгновении, когда он исчез, когда он растворился в свете арктического солнца. Ким Сынмин сломался, он нуждался в том, кто мог починить его сердце, как самую сложную из существующих схем на планете; он нуждался в том, кто знал его, как запутанный лабиринт вопросов; нуждался в том, кто знал на них ответы. И когда Чонин невольно поднял глаза в его лицо, Ким знал: отныне все будет в порядке. — У нас, к сожалению, пока что нет свободных модульных домов, они на стадии постройки, — заметила Мел, скрестив руки перед собой. — Однако твои друзья живут в двухэтажных домиках и, я думаю, они будут не против, если ты несколько недель поживешь у них. — Он может жить у меня, — голос Кима, сидящего все время на подоконнике позади, привлек их внимание. Глава совета обернулась и приподнятыми бровями и с нескрываемой радостью хлопнула в ладоши. — Если, конечно… не против. Ян незаметно для остальных нахмурился, повторяя внутри, что Сынмину не стоило давать ему выбор. Разве теперь Чонин мог совладать с внутренней паникой, что нарастала мало того, что в простом присутствии старшего, так еще больше в вероятности делить с ним один дом, одну кухню, одну и ту же ванную комнату и… завтрак, обед, ужин, один балкон, прогулки? Мозг Чонина стремительно начал сбиваться, пересчитывая варианты развития этой ситуации, что привело его не только к распутью на этом пути, а и к неуправляемой тревоге, которая тело охватила жаром. — Он не против, — Джисон быстро заметил его плачевное состояние, с улыбкой отвечая остальным. — Как он может быть против, ну вы что? — Решено, — Мелани, точно не замечала сплошной мат на Яновом лице, наверное, сочла всю ситуацию за его неуверенное владение английским. Это было выгодно: намного проще сделать вид, что ты не уверен во владении языком, чем признаться, что твое сердце вот-вот к черту остановится. — Тогда я желаю тебе удачи. Надеюсь, ты сможешь найти здесь покой. — Я тоже, — вдруг ответил, вызывая у женщины приятное удивление. Она знала: перед ней не был суровый химик, что вакцину изобрел — лишь ребенок, брошенный в бурю. И выходя из местной маленькой мэрии, Чонин начал понимать, что здесь правда был покой. — Пойдем, — глаза тут же бросаются на позвавшего его Сынмина: улыбка на лице парня была столь смущенной и широкой, что Ян сам невольно улыбнулся. — Давай же, я покажу тебе наш дом. Наш. Сынмин не хотел делить с ним дом, он хотел, чтобы он был им общим. Младший, кивая, спрятал руки в карман и тут же двинулся за Кимом, выравниваясь с ним плечом и рассматривая все вокруг. Днем тут оказалось людно: работающие люди шли по узким улочкам. Тут открывались магазины, церковь и небольшая, напоминающая родной из юности кафетерий, столовая. Запах снега смешивался с запахом кофе и алкоголя; отовсюду звучали голоса, ветер и смех. Здесь люди были свободными, мирными; они говорили на разных языках, у них была разного цвета кожа, но одно на всех огромное сердце, которое удалось объединить без какой-либо вражды. — Здесь есть бар, — начал Ким с самого веселого, улыбаясь, — есть кладбище, здесь есть тир для детей, но, разумеется, детей туда никто не пускает. Здесь хотят построить каток, на озере, знаешь, оно тут недалеко. Туда Феликс прошлой зимой упал с пирса, допрыгавшись, и заработал двухстороннее воспаление легких. Керолл едва ли его вытащила. — Серьезно? — Ян ужаснулся. — Да! Перестал ли он после этого прыгать? — поджал губы. — Нет. Его вытащил его… как бы сказать, «заклятый враг» — парень, который сказал, что его глаза выглядят ужасно на фоне веснушек. Его Коул зовут. Джисон потом бегал за ним с битой по всему поселению и угрожал его маме кровавой местью, Коулу ведь еще меньше тогда было, чем Ликсу. Это стоило всего и все их драки посреди улицы тоже, потому что когда он свалился в озеро, Коул будто с катушек слетел: он от него ни на минуту не отходил, даже когда Керолл нельзя было мешать. Оказалось, это чудо было по уши влюблено в нашего юного летчика, — заливисто рассмеялся, — просто не знал, как это выразить. — Little gay, — шепотом проронил Ян, вызывая у старшего лишь еще больший неостановимый приступ смеха. — Да, это слишком точно для него. Они… на самом деле не вместе. Феликс выслушал его, простил, они помирились на мизинчиках и на этом все. Они лучшие друзья, знаешь: такие два маленьких идиотика, которые пиздят друг друга за последний кусок заплесневелого хлеба и кусаются, если кому-то на Хэллоуин дали больше конфет, чем другому. Они идеальное дуо. Люблю их… очень. Ким неловко опустил голову, изучая живописный вид своих берц и запачканную последним грязным снегом дорожку. Улыбка все никак не сходила с лица, сколько ее не подавляй: она снова и снова появлялась на его губах. Он старательно боролся с желанием снова обнять его, ведь Чонин был так близко, почти касался своим плечом чужого. Лишь развернись и сгреби в объятья, не давая шанса отстраниться. Но Сынмин боялся. Боялся и страшился в этом себе признаться. Ему казалось, Чонин больше не любит его так, как раньше. Прошло слишком много времени. — Сынмин, — вдруг окликнул его младший. — Да? — Ты сказал тут есть кладбище. Кто… захоронен там? — Предположу, что понимаю, о чем ты думаешь, — он остановился. — Там есть могилы тех, кого люди потеряли раньше, чем добрались сюда. Потеряли… в пути сюда, потеряли, когда планировали отправиться. — Там есть… — слова застряли в горле. — Могила Хенджина? — Ким робко приподнял брови, заглянув в чужие прикрытые против солнца глаза. — Да. Есть. Далекий простирающийся к горизонту сосновый лес возвышался зеленой волной на спусках холмов. Он прятался за редким туманом, темнился в тени и чутко спал в своем бытие, слушая, как мир просыпался с приходом весны. Немного дальше отсюда, от конца города, куда Сынмин вывел младшего на пути к небольшой площади кладбища, протиралось то самое озеро. Оно медленно сбрасывало лед и открывалось лучам теплеющего солнца. Оно блестело на каменных однообразных светлых памятниках, выставленных на одинаковом расстоянии. Чонин не знал, сколько их было перед его глазами. Может быть, несколько десятков, может быть, число достигало сотни. Когда он оказался рядом с его могилой, он не хотел ничего знать. «Hyun-Jin Hwang 황현진 03.20.2000 – 11.24.2025» — Я не думал, что как только ты окажешься здесь, ты придешь сюда, — Чонин слишком быстро узнал голос Чана, что вдруг рядом оказался. Он пришел со стороны озера, щурясь на вышедшем из-за густых белых облаков солнце. Чонин недолго помолчал, прежде чем ответить: — Все прошедшее время я думал, что бы я сказал, если бы оказался на подобном месте. А сейчас… в голове пусто. — Не всегда наши чувства можно вложить в слова, — рука старшего легко опустилась на худое плечо. — Хенджин верил, что чувства обычно не словами как раз таки выражаются, скорее действиями. Нельзя сказать, насколько это верно, но… если ты думал о нем, значит, все это было не напрасно. — Как ты? — секундой позже спросил, поднимая взгляд встревоженный на Бана, который задумчиво пожал плечами. — Лучше, — заверил. — Я не мог смириться с потерей тебя, потому что знал, что тебя можно вернуть. Но его вернуть нельзя, — глаза опустились на серый памятник, вчитались снова в те же буквы, что изо дня в день не менялись. Ветер пронесся в сторону леса, задел игриво волнистые волосы, призывая погнаться за ним вслед к свободе, которую Бан нашел в этом месте. Ян одиноко молчал, стоя напротив и руки держа скрещенными на груди. Его тело легко дрожало от холода, душа от мысли, что с момента смерти Хван Хенджина прошло действительно много времени. Чан был прав: их нельзя было сравнить; сколько бы раз Чонин не жертвовал собой ради них, это несравнимо с тем, что сделал старший, отдав за их жизни цену своей. Чан мечтательно засмотрелся вдаль: за невысоким белым заборчиком кладбища, сделанного из тонких сосновых досок, начинался просторный луг. На нем летом вырастали незабудки. В безграничной пустоте он уловил силуэт: молодой парень в своей куртке цвета хаки, его волосы отрасли, в хвост собираясь на затылке. А глаза остались прежними. Глаза оставались живыми, сколько бы лет не прошло. Бан улыбнулся ему, робко, почти незаметно, а тот улыбнулся в ответ своей блистательной улыбкой упавшей на землю звезды. Ведь Хенджин всегда казался старшему светом. Парень, кивнув в знак приветствия, неспешно развернулся, уходя назад в далекий край цветов и солнца. Он рассеялся перед глазами и за несколько мгновений исчез, как мираж среди вечной пустыни. Чан никому о нем не говорил. Ни о том, что видел его почти ежеминутно, а то реже — раз в несколько дней, ни о том, что Хенджин говорил с ним, а он мог говорить с ним в ответ. Он не говорил никому о галлюцинациях. Он знал, что младшего не стало, знал, что он давно погиб, и что каждый раз, когда он обнаруживал его сонное лицо на другой стороне кровати, прямо как раньше, Хван был ненастоящим. Но он продолжал касаться его щеки, смотреть в медленно открывающиеся глаза и слушать его голос, вновь и вновь повторяющий ему: «Меня здесь нет, Чан».

***

С самых первых шагов модульный дом, в котором Сынмин жил все это время, наполнял Чонинову душу теплом и уютом. Тусклый свет приближающегося вечера пробивался сквозь занавески, мягко ложился на пол, освещая деревянные панели, покрытые тонким слоем лака, что придавал им теплый, почти золотистый оттенок. Стены были здесь не слишком высокими, создавая заметный контраст с его комнатой в лаборатории, но это дало Яну чувство особой защищенности. Кажется, что здесь, в этом месте, не может быть ничего чуждого и зловещего. Больше ничего не заберет его, не украдет посреди ночи, не заставит страдать в темном одиночестве. В центре комнаты стоит мягкий диван с обивкой, напоминающей теплое одеяло — серо-голубой, с небольшими вязанными подушками. В углу у окна старинный книжный шкаф с раскрытыми дверцами, наполненный книгами, что словно ждут своей очереди на прочтение. Чонин с улыбкой вспомнил, как проснулся однажды в церкви, а Сынмин, верно его охраняющий, с особым наслаждением впитывал в себя книжную историю. Кажется, он особо сильно любил читать. На полке — пара рамок с фотографиями и несколько уютных потушенных свечей. Глаза пробежались по снимкам, вдруг зацепляясь за один. За самый маленький. За самый темный, но… самый особенный. Полароидная фотография, где светом единственным был костер, разведенный из старых досок и маленьких ветвей. Усталые лица и глаза, полные надежды выбраться оттуда. Он и Ким Сынмин. Он и любовь всей его жизни, что в тот самый миг стояла за спиной у двери и терпеливо давала ему время осмотреться. Он сохранил эту фотографию. Он поставил ее туда, где ее было бы видно с любого ракурса. Поставил ее спереди. Чонин накручивал себя. Он отогнал мысли прочь. В углу, рядом с маленьким, но функциональным кухонным столом, расположена плита с простыми, но надежными конфорками. Здесь, когда нужно, можно приготовить что-то теплое и успокаивающее, наслаждаясь моментом покоя. Над рабочей поверхностью располагалась кухонная фурнитура с аккуратно сложенной посудой, а под ними чайник да стопка пачек с пакетиками растворимого кофе и пакетиков чая. Но особенно уютен камин: маленький, с дымоходом, в котором мерцает огонь. Его жар отражается в медных тонах мебели и деревянных балках потолка. В этом свете, где тени танцуют на стенах, Чонин чувствует безопасность и тишину, как если бы мир за пределами этих стен вовсе не существовал. — Тебе нравится? — робкий голос из-за спины послышался. — Да, — Ян ни на миг не задумался, тут же оборачиваясь и с улыбкой отвечая старшему. — Моя комната здесь, за той дверью, а свободная на втором этаже. Пойдем, я покажу, — парень провел младшего сквозь небольшую арку к дубовым ступенькам на второй этаж, пролет которых освещался небольшим квадратным окошком. Просторная комната под крышей была залита золотым светом, здесь пахло деревом и горячим чаем из лесных трав. Постель давно, а может, и вовсе никогда не тронутая, была застелена белым покрывалом с фиолетовыми полосками и пледом теплого сиреневого оттенка. Скошенная крыша визуально, возможно, уменьшала настоящее пространство, однако Чонин совсем этого не заметил. Его глаза бросились к прикрытой дверце маленького балкона, куда ноги сами собой понесли. Прохладный ветер хлынул в комнату, изучил ее, прежде чем улететь прочь. Покой. Мир. Целый свет на твоей ладони, в котором ты можешь не бояться за жизнь тех, кто был дорог сердцу. — Чонин, — Ян сперва не обернулся, однако все равно прислушался к тихому зову. — Я, возможно, поступаю очень тупо, решая трогать тебя сейчас, когда ты буквально вернулся из ада и не спавший, не евший вынужден слушать мои глупые басни. — Я всегда рад слушать тебя, — ненароком перебивает, складывая скромно руки перед собой и оборачиваясь всем туловищем к старшему. — И твои слова не глупые. Ким ловит взгляд, направленный на него через покрывшиеся пылью стекла очков. Так удивительно: в последний раз, как они виделись, Чонин смотрел на него так же. Нерешительно кивнув, Сынмин закусил щеку изнутри, не найдя сил действительно продолжить говорить. Он невольно начал хрустеть всеми пальцами, каждой фалангой снова и снова, на обеих руках. Вскоре пальцы, как ни странно, закончились, а с мыслями собраться так и не удалось. — В общем… — сжато молвив, прочистив горло. — Прошло много времени. Прошло… два с лишним года, а это невероятная разница между тем, что было и что стало. Я могу звучать, как придурок, но на самом деле, мне просто очень… — замолчал, подбирая быстро слово, — стремно. И страшно. И неловко. И… То есть, мне просто немного неловко. Так, стоп, ладно, отмена, стоять. Тихо. Я спокоен. Чонин спешно опустил голову, дабы Ким ненароком не заметил на его лице широкой глупой улыбки, что с каждой секундой его смазанной речи разрасталась лишь сильнее. — «Я люблю тебя, пожалуйста, помни это» — это было последним, что я услышал перед тем, как ты вырубил меня конской дозой снотворного. Спасибо. Улыбка спала. Свет в глазах померк. Замолчи — Чонин вмиг захотел, чтобы Сынмин замолчал. — И я проснулся здесь — на первом этаже этого дома, на диване спал Феликс, который в ужасе выбежал за мной, когда я пошел на улицу, чтобы найти одного человека. Мне было плевать, где я, хоть в Антарктиде, я просто хотел найти тебя, — глаза остановились на стыдливо опущенном лице, когда Ким ступил нерешительный шаг ближе. — Но тебя здесь не оказалось. Мне кажется, ребята подумали, что еще миг — и им понадобится бригада неотложки, чтобы остановить меня и успокоить, потому что я не хотел слушать ничего после момента, который гласил: «Чонин остался там». Чонин, блять, остался там. Круто! Бесподобно! — Ким, всплеснув руками, принялся с грустной улыбкой наматывать круги вокруг кровати. — Я не смог ответить тебе тогда в лаборатории, потому что в принципе не был в состоянии говорить, но, знаешь, даже если бы мог, не стал. Потому что не знал бы, что ответить. Отпустить тебя, позволить тебе отдать за мою жизнь свою свободу этому поехавшему ученому? — Я бы лучше умер, Чонин. Но ты решил это за меня и сейчас, спустя невероятное количество времени, когда у меня есть возможность смотреть на тебя, видеть тебя, касаться тебя, — Ян вздрогнул, когда чужие ладони обхватили крепкой хваткой его плечи и заставили поднять глаза. Губы приоткрылись, жадно глотая теплый воздух, взгляд мертво впился в Кимово лицо. Он был готов взорваться. — А потом все, как в тумане: дом, тепло, камин, мягкая кровать и тупой увлажнитель воздуха. Тот самый, который позже полетел в голову Чанбина. — Тогда я подумал, что, возможно, на самом деле умер и просто попал в ад, где мне и место. Все вокруг было для меня адом, потому что тут не было тебя. Руки медленно соскальзывают с дрогнувших плеч. Сынмин, сжимая зубы от мысли, что он только что безосновательно сорвался на младшем за то, в чем тот был не виноват, быстро отошел назад к противоположной стене. Сердце гулко билось в горле, мешая дышать и говорить. Все слова превратились в запутанный комок из разного цвета ниток в его пустующей голове, а грудная клетка едва ли не трещала по швам, причиняя ему разом столько боли, сколько испытал он за все прошедшие месяцы. — Все, что я только что сказал, а сказал может и зря, но поздно думать, когда уже прыгнул, можно описать одним чувством. Чувством, которое я испытываю к тебе вне зависимости от времени, расстояния и того факта, жив я или мертв. Знаешь, какое? Вдоль позвоночника прошелся ток. Тишина осталась в ушах неприятным звоном, когда Чонин, сжав губы, с улыбкой вечно безнадежной проронил: — Ненависть, полагаю. Любовь. Этим чувством была любовь. Удар Чонинового сердца оказался взрывом в хрупком теле, который разрушил все, чтобы на чистой земле выстроить новое королевство, в котором не будет боли. Казалось, удар этот станет последним. Казалось, его сердце больше не найдет причин биться. Но все было ошибочным, ложным, фальшивым. Настоящим было только одно: быстрый шаг Кима вперед, его руки на чужой шее, его дыхание на его щеке и губы, вмиг накрывшие его теплые. Ким думал: он оттолкнет, ударит, прогонит прочь. И оно бы того стоило. Но он ошибся: Чонин пальцы впутал в короткие волосы, сжал грубо, почти больно на затылке и вмиг отпустил, чтобы ближе прижать к себе. Ни миллиметра расстояния между их телами, ни капли воздуха в легких. Лица краснеют от удушья, но они друг другу стали глотком кислорода. Ближе, сильнее, глубже. Младший кончиком языка проходится по ряду ровных зубов. Сынмин стремительно теряет голову, опуская руки на тонкую, болезненно худую талию, чтобы прижать чужую грудь к своей, чтобы чувствовать, как быстро бьется его сердце. Жар волной окутал с головой. Отобрал последний клочок здравости. Ян один резким движением срывает с себя очки, откидывая то ли на кровать, то ли на пол — ему плевать. Он носом с чужим соприкасается, трется кончиком; жадно, невероятно жадно вдыхает его запах, пока руки очерчивают плечи, сжимают кожу через флисовый лонгслив. Ни слова, ни попытки сказать что-либо, когда любая была бы намного глупее простого поцелуя. Глаза плотно закрыты, боль в груди стихает, становится антициклоном, открывающим чистое небо перед его звездными зрачками. Сынмин проводит широкой ладонью по спине, Чонин выгибается под касанием. Языки сталкиваются, сплетаются, как длинные стебли колючих роз. Одну из них Ким однажды подарил ему, стоя на заднем дворе заброшенной церкви. Чонин все еще хранил ее. Она всегда была с ним, как и зеленый пакетик препаскудного растворимого кофе, который он не сумел заставить себя выпить прошедшим утром. Ведь он не мог отпустить. Не мог и сейчас, крепко держа за шею, проводя по линии роста волос кончиками пальцев, очерчивая уши и находя горящие огнем щеки. Они отстраняются. Тяжелое, удушливое дыхание опускается на шею и подбородок. Веки тяжело открываются, теплый закатный свет отражается на сетчатке глаз, которыми Ян тут же сталкивается с чужими. — Не стой на сквозняке, — хриплый шепот остается на ушах; Сынмин стаскивает с себя военную байку, накидывая ее поверх подрагивающих плеч. Чонин лишь сейчас заметил, что они все еще стояли в проходе открытых дверей на балкон, откуда веял ранний весенний ветер. Он слушал их сердце, считывал их пульсы с тонких запястий, после хитро убегая, оставляя наедине. Чонин чувствовал ткань ближе, чувствовал ее тепло на своей спине. Однако он вмиг поймал себя на мысли, что хотел не этого. Ни слоев одежды, в которые Сынмин ладен был одеть его, дабы Ян не заболел — он хотел обратного. Хотел, чтобы Ким медленно стягивал с него одежду, отбрасывал подальше в кучу ненужную в миг порыва их страсти; хотел, чтобы старший кончиками пальцев, током пронизанными, очерчивал изгибы его тела; хотел, чтобы целовал каждый его миллиметр. Тогда Чонин сможет сделать с ним то же самое, даря удовольствие, которое ощутили они вместе лишь единожды. — Нас не могут дернуть в какой-то рандомный момент? — задумчиво спросил, пытаясь отдышаться. — Не думаю, все отдыхают после налета на лабораторию, — не отстраняясь, прошептал. Сынмин не знал, к чему младший клонит, но это даже смысла особого не играло; он просто хотел смотреть на него, забывая обо всем на свете. И когда взгляд чужой остановился на его губах, мир распался на частицы. — Я хочу тебя, — быстро, искренне, жаром пылая страсти, что в груди обоих разгорелась, как великое пламя. Ким чувственно мазнул губами по румяной щеке, обжег дыханием угол челюсти, когда наконец молвил тихо в самое ухо, медовым голосом проливая слова по извилистой раковине: — Я твой. И цепь, что расстоянием разделяла их под гнетом улетающего прочь времени, треснула. Руки жадно впились в талию, бедра обхватили его пояс, призывая прижать так близко, насколько было возможно. — Только не на балконе, прошу тебя, — рассмеялся в чужие губы. — В это время миссис Уинисхолд выходит на прогулку, ей семьдесят пять лет, она инфаркт схватит, если увидит такое. Удар приходится на крепкое плечо вместе с приглушенным смехом, что в уши льется. — Ким Сынмин, ты придурок. — Я думал, ты любишь меня именно за это. — Да, — в самые губы, — и не только за это. Солнце сливалось поцелуем с горизонтом; оно трепетно целовало луну, провожая ее в пути в бесконечное небо. Оно скрыло их от глаз и чужих умов, покрывая полутьмой заката в комнате, в которой с каждым мигом проходящим становилось только жарче. И сколько бы тряпок они не стягивали друг с друга, прохладнее не становилось, но они продолжали тянуться за теплом. Пальцы в замок переплетались, сжимали потеющие ладони. Губы скользили вдоль изгибов, по выпирающим ребрам и тазовым косточкам, возвращались на грудь и находили расцветающую весенними цветами шею. Сынмин дышал им, впитывал в себя, обхватывая руками и царапая бока. Такие же жгучие царапины оставались на его лопатках. Кончики пальцев находили каждую родинку на его плечах, обводили, наощупь собирая карту звездного неба. Чонин знал их расположение наизусть. Чонин мог с закрытыми глазами найти каждую, сказать, на какую звезду она похожа. Потому что Чонин любил его. И руки вновь опускались к бедрам, сжимали, мяли, поглаживали. Ким дрожал, когда соприкасался с ним, дрожал, когда целовал жаждущие губы. Голова пустела, заполнялась белым шумом, что прерывался лишь шумными вздохами, то и дело неостановимо слетающими с искусанных уст. Чонин был искусством в его руках, был его холстом, самым прекрасным в мире творением природы из чувств, что вольно и крепко переплетались с зелеными лозами и яркими лепестками полевых цветов. Так же крепко они переплетались между собой: младший обхватывал его талию худыми ногами, старший смыкал кольцо сильных рук на его лопатках — острых крыльях. И они касались, касались, касались… Сынмин большим пальцем проводил по его мягкой ладони, вспоминая это ощущение, вспоминая дрожь в пальцах, которую Ян в нем вызывал. У Чонина на левой руке был длинный шрам: он рассекал его ладонь, как раскол посреди переплетенной реками долине. Младший тянется к его лицу, подушечками исследует острые скулы и глазами ведет медленно, вспоминая, как сердце быстро билось в груди при каждом взгляде на него. У Сынмина был шрам на правом ухе: он выделялся на медовой коже белым сечением шва. И когда раны их соприкасались — кожа заживала. Когда соприкасались губы — заживали их сердца.