Шесть тысяч миль

Берег пуст. Вода лениво перекатывалась пенящимися волнами, оставляла на белом песке бледные блестки, что тут же исчезали и снова пряталась в глубине. Шторм унес последние осколки Чанбинового хрупкого мира, разбросал вещи старых магазинов и ларьков; стулья, зонтики, где-то вдалеке так вовсе осколки деревянных лодок. Все было пугающим, пробирающим до самых ребер. Но все стихло. Он боялся, что так же может стихнуть сердце Сынмина. — Идея создать вирус была моей. Шторм возвращался. Но только внутри. Сжимающиеся легкие вдруг запашили жаром, когда Чанбин понял: он изначально, черт подери, был прав. Все его тело проняла слабость и невероятное желание упасть в глубокий сон прямо на песке, но никогда прежде Со не чувствовал такой неукротимой ярости, теряющейся где-то в ощущениях. — Воу, — негромко проронил Бан, тут же закрывая Джисона собой, когда летчик резво поднялся на ноги и сжал кулаки. — Мы не будем устраивать самосуд. — Я спокоен, — на удивление голос действительно ровен и тих. — Ты ничего мне об этом не сказал. — Я не знал, — Бан глаза щурит. — Чонин ни разу не упомянул того, что Джисон был замешан в этой смертельной авантюре. Просто пойми: когда он только что подошел ко мне и рассказал все своей историей, я был шокирован не меньше, чем ты. И я все еще, уж простите, в ахере. — Никто не сомневался, что он станет пытаться меня выгородить, — вмешивается биолог. Чанбин на самом деле хотел бы бесчисленное количество раз проехаться по его идеальному лицу, отыграться за всю испытанную боль, но все пошло не так, когда он по-настоящему осознал: все, что он чувствовал, было болью, а тело его не слушалось. — Но знай, Чанбин, виновником всех бед был и остаюсь я. Я впутал в это Чонина, я вовлек его в этот сумасшедший план. И если говорить о ком-то, кто должен был все исправить, то это должен был быть я. Змеиный взгляд впился на парня и тщательно смерил его, высказывая все свое глубокое недоверие. Чанбин не до конца верил ему, просто не мог: тайна утаивалась от них с момента их знакомства, а значит, он не мог быть уверенным, что все карты отныне были действительно раскрыты. — Ты можешь спасти его? Джисон вел обратный отсчет, будто знал, что вопрос этот будет поставлен. И все опиралось только на время. Время, которого у Сынмина оставалось невероятно мало. — Нет, — искренне. Сердце бьется на осколки, когда Чанбин, точно тонкая свечка, гаснет на его глазах. — Но я могу отсрочить момент, когда вирус полностью поглотит его организм, и дать Чонину немного больше времени для создания вакцины. Ложь. Хан Джисон попадет в ад, ведь его ложь укоренилась в крови и распространялась, точно чума по и так разрушенному им миру. Он знал: вакцину за один день создать невозможно, а грезы и попытки Чонина — это только истерические рвения все исправить после того, как это все окончательно рухнуло. Пути назад не было, но произнести это вслух он не мог. Потому что ему было страшно. Джисон потерял надежду. Он смирился с судьбой монстра, что рушил все под своими ногами и более не видел смысла делать вид, что у кого-то из них все еще есть шанс. Он позволил демонам внутри себя сломать его, позволил им просочиться в бьющееся сердце и медленно выесть из него всю любовь. Он остался только оболочкой, лицом их катастрофы. Возможно, он был прав, и в их истории он был злодеем. Бан Чан все еще стоял между ними. Напряженный ток бегал по его рукам, оставался на мгновение в кончиках пальцев, чтобы за миг снова ринуться кочевать по венам. Он был готов защитить Джисона, равносильно зная, что если понадобится, он встанет на сторону Чанбина. У Бана не было стороны: он не склонялся ни к Хану, ни к Со. Он отделил себе клочок пушистой береговой земли и твердо стоял на ней, чувствуя, как ветер окончательно стихает. Все было несколько иначе между этими двумя: Чанбин бросал невероятной силы молнии в младшего и лишь наслаждался тем, как он сгорал. И Джисон взаправду горел. Так горят в аду; он знал, что там было ему место. — Я знаю, что виноват, — осипший голос дрожью ползет по горлу к губам, однако Чан прерывает его куда быстрее: — Нет, — он резко взмахивает рукой. — Ты виноват, Чонин виноват. Ли Минхо этот ваш виноват, что соврал вам о том, что утилизировал вирус, а на самом деле нет. Гроза виновата, пилоты, не умеющие пилотировать, виноваты. Китайцы виноваты, что согласились на авантюру с вирусом. А в конце концов виноваты все наши предки, что трахались без презика, — хлопнув ладонями по бедрам и согнувшись почти пополам от нахлынувшей усталости, Чан самому себе помотал головой и четко заключил: — Все, конец, я нашел виновного: отсутствие полового воспитания в школах. Его кадык изнеможенно подпрыгнул в пересохшем горле. Выпрямившись, мужчина смерил обоих внимательным строгим взглядом. Он был обязан остановить назревающий монолог об ужасной вине, который, даже если имел место быть, ничего бы им не дал. Бан Чан был стражем городского порядка: он ловил воров и мелких карманников, а значит, ни за что не станет тем, кто станет красть драгоценное время Ким Сынмина. — Ты же понимаешь, что Джисон не подойдет к Сынмину, если ты не позволишь, — ткнул он Чанбину в грудь пальцем. — И если ты будешь так же стоять и по-бычьи вот так вот дышать, то хрена с два мы как-то ему поможем. Полицейский отчетливо услышал скрежет чужих зубов. Со обожал быть правым; ненавидел, когда кто-то тоже был прав. Особенно он ненавидел Чана, который нес на себе знамение правды. Однако, это не заставляет парня заговорить. Он лишь бросает полный гнева взгляд на Хана, немым жестом приглашая его и Чана вверх по пологому склону к домику, в котором Ким был обязан безвылазно сидеть. Стоило им войти, Со тут же бросился в глаза тот факт, что Сынмин зашторил все окна. Стекла, сквозь которые пробивался яркий дневной свет, прятались за грубой темной тканью, а это значило только одно: свет заставлял глаза слезится и жечь, вынуждал прятаться от яркости, как раненное животное в норе. Живот скрутило от нервов. — Где Чонин? — голос сиплый, изнеможенный. Сынмин перебирал подрагивающими от холода пальцами край вязанного покрывала и хлюпал носом, опустив голову к груди. Ему не хотелось смотреть на Чанбина, не хотелось давать ему шанса взглянуть в его стеклянные от грядущего ужаса глаза. Сынмин знал, что умирает. Чувствовал. Смерть и медленно подкрадывалась к его спине, и обманчиво ласкала кожу, обещая, что все будет в порядке. — Ты можешь позвать Чонина? — тихо вторит. — В этом есть один… небольшой нюанс. У Кима безоговорочно сильно поднялось давление: в ушах стоял звон. Он неожиданно для себя узнал голос Джисона, точно сквозь густую толщу грязной озерной воды, куда через силу его безвольного опустили. Нехотя ему пришлось взглянуть на дверь, где в проходе остановилась целая дивизия из Чанбина, Чана и Хана, стоявшего впереди них со сложенными на груди руками. Нюанс. Он говорил о нюансе, и, будучи честным, Сынмин бы даже с радостью послушал. Он не знал, как выглядел со стороны, но гадал, что довольно жалко, со своим то бегающим из угла в угол взглядом, трясущимся телом и выступающим на лбу потом; он бы не хотел, чтобы кто-то на него смотрел. Разве что Чонин. Он наделся, Чонину не будет противно вглядываться в его глаза. — Вы с ним создали вирус, не так ли? — слова больше напоминают небрежно склеенные листы нотной тетради, которые мало бы кто смог разобрать, но точно не Джисон — Джисон понял его, рвано вдохнув и пошатнувшись. — Значит, так. Но вопрос все еще актуален. — Что? — Хан на выдохе переспрашивает, стараюсь сдержать себя во вмиг задрожавших руках. Это пришлось ему куда тяжелее, чем он думал, ведь важный ему человек, медленно умирая, знал, что в смерти его виноват именно он. — Вопрос: ты можешь позвать Чонина? Пожалуйста. — В этом все дело, — вмешался Чанбин ненастойчиво. Их взгляды скрестились. — Чонин поехал в Пусан, чтобы создать вакцину. Вместо ответа с округлившихся от удивления уст сорвался только сиплый вздох, тут же перебитый Джисоном: — Попытаться создать, — он исправляет. — Я не тупой, Джисон, я знаю, что хотя бы малейший шанс создать вакцину остается иллюзорным, — все вокруг расслышали в словах Кима не что иное, как злобу. В замерших глазах Чанбин с волнением заметил огонь возмущения и злость; агония и боль — все смешалось в груди Кима липким комком слизи. В сердце защемило от мысли, что и он, и сам Сынмин понимали, что только Ян Чонин мог бы спасти его. — Как вы вообще могли позволить ему уйти? — щурится. — Как вы допустили это? Или хотите сказать, что вы не знали, а он взял и сорвался в другой город? — Я подтолкнул его на это, — Ким ловит глазами признавшегося Бана. — Если хочешь кого-то ненавидеть за это — ненавидь меня, но я должен был спросить у него, есть ли шанс создать вакцину. — Зачем? — безнадежно. — Вы хоть понимаете, что наделали? Парни мгновенно опустили взгляд в пол: все трое виновато замерли перед Кимом, забившимся в самый угол постели под окном, и молчаливо приняли участь быть возненавиденными. — Вы позволили ему — хрупкому, обычному, незащищенному Чонину — сорваться в город, который полностью разрушен, ради какой-то всратой вакцины, создание которой не гарантировано. Моя жизнь этого не стоит, — парень резко поднимается на ноги, игнорируя резко пронявшую ноги и спину боль, чтобы схватить со стула свою куртку и натянуть ее на себя. — И если с ним что-то случится… Ким не заканчивает, только смотрит в глаза каждого по секунде, прежде чем обуть берцы и, пихнув Джисона плечом, неожиданно для Чанбина выйти на улицу. — Стой, ты куда? — Со ринулся за младшим, корчась от ветра. — Куда ты собрался? — От вас подальше, — бурчит через плечо. — Нет, Сынмин, тебе нельзя выходить! — мужчина дергает его за предплечье, вцепляясь в ткань, но обернувшиеся на него глаза заставляют испуганно замереть. — Я умру, — отрезает. Чанбин мимо воли молчит и сглатывает. — Смирись с этим. Сынмин дернул рукой, спрятанной глубоко в карман, и за миг освободился от хватки. Обведя последний раз помутневшими глазами бледное лицо, он зашагал по песку прочь, куда угодно, лишь бы подальше. Ему хотелось вломиться во второй на берегу домик, что стоял ближе к яхтовому причалу, хотелось найти в одном из углов Чонина, неотменно сгорбившегося над своим глупым дневником. Он бы писал о чем-то странном, бессмысленном, а Сынмин бы, как дурак, вырвал карандаш из его руки и притянул в объятья. Ничего из того, что делал Чонин не был глупым — Ким лишь фантазировал. Младший оказался самым умным человеком на планете и равносильно самым тупым, как посчитали бы многие. Но ничего, абсолютно ничего не смогло бы поменять мнение Ким Сынмина о юноше, которого он встретил на парковке у супермаркета в Тэгу. Напуганный, сжатый, не излучавший ни капли доверия к ним парень, что ужаснулся, услышав слова друга о том, что они с ним мыловары, стал для Кима Вселенной. Ему не было страшно кануть в нее после смерти. Не было страшно исчезнуть в ее тьме и раствориться. И Сынмин простит Ян Чонина за все, что он сделал, забудет обо всем, что он сотворил, потому что больше всего на свете он бы хотел прямо сейчас сказать ему, что влюблен. Сынмин простит его, если посмотрит в его глаза перед тем, как навсегда закроет свои. Тьма. Его вдруг поглотила тьма. Ноги подкосились. Парень попытался сохранить равновесие, выставив руки вперед, но воздух, застывший в легких, заставил вмиг закашляться. Боль пронзила в области бронхов. И снова она, тьма. Она поглотила его. — Сынмин! — оглушительный вскрик разнесся по причалу, когда Чанбин, ни на миг не сводивший взгляд с уходящего вдаль младшего, рванул бегом в перед. Он отдаленно слышал, как вслед за ним побежали остальные: Чан и Джисон, в груди которых так же, как и в его, билась надежда, что время еще есть. — Сынмин! Со падает на колени, болезненно проезжаясь ими по деревянной дорожке, чувствуя нарастающую внутри панику. Младший безжизненной куклой упал на песок, скативший его ниже по склону. Влажные песчинки испачкали его брюки и лицо и с холодом прилипли к большим сухим ладоням, когда лицо оказалось в их плену. — Сынмин, прошу тебя, очнись, — жарким шепотом. Чанбин к шее пробирается, пальцами нащупывает медленно бьющийся под тонкой кожей пульс. Это заставляет облегченно выдохнуть, но ни на миг не расслабиться, когда Сынмин все еще оставался в обморочном состоянии, что как ничто другое говорило им одно: времени было все меньше. Хан плывет ногами в песке, падая рядом с ними. Чанбин ловит себя на мысли, что мимолетно ближе прижимает голову чужую к своим ногам, что боится, что любое Джисоново движение сделает лишь хуже, что он навредит его брату. Даже вопреки тому, что Со обещал себе не бояться и довериться ему с Чонином. Возможно, окажись на том месте Ян, Чанбин бы действительно доверился, действительно бы отдал в его руки Сынмина, но прямо сейчас, сидя на холодном песке, он опасался за жизнь младшего. Тем не менее, Джисон не хотел вредить: в его руках была лишь небольшая баночка нашатырного спирта. Лишь бы в чувство привести, лишь бы Ким открыл глаза. Зеленая крышечка из банки тут же срывается, когда Хан, трепетно повернув чужую голову к себе, медленно проводит той перед его носом. На расстоянии, неспешно. Он слишком хорошо знал, что Чанбин не доверял ему ни одним уголком души. Удушливый вздох послышался со стороны лежащего бессознательно тела, и Ким дернулся в крепких руках, широко открыв глаза. Солнце ударило прямо по ним, заставив зашипеть, быстро моргая и прикрываясь руками. Он совсем не понимал, как оказался в таком дивном положении, еще и в руках Чанбина. Снова. Повернув голову вбок, Ким многозначительно посмотрел на Хана и сразу после увидел тихое море, что плыло в далекий горизонт и знало: оно бессмертно. — Идти можешь? — Со задает вопрос, но Ким устало молчит. Слишком устало. От него слышно только согласное бурчание, которое Джисон перебивает быстрым: — Выпей эти таблетки. Младший нахмуренным взглядом смеряет его самого, пока не останавливается на руке, протягивающей две пачки желтых и белых таблеток в капсулах. — Сам пей, — твердо. — Сынмин, или ты пьешь, или я тебе их в зад засуну. — Да почему сегодня мне буквально все угрожают? — Ким быстро срывается на ноги, но мигом хватается за локоть Чанбина, когда понимает: он едва ли может стоять, а о ходьбе и речи идти не могло. Ни дрожь, ни слабость — ничего, только осознание, что он отдаленно ощущает свои ноги. Поперек горла застывает ком. Тяжело дыша через нос, парень старается вернуть себе самообладание, убеждая себя, что это лишь последствия обморока, а не то, что вирус съедает его нервную систему, оставляя неподвижным. Он просил Чанбина смириться с его смертью. А сможет ли он смириться сам? Нельзя было замирать, нельзя было давать Со причину для быстрых неутешительных размышлений, которые в конечном итоге заставили его перекинуть чужую руку через свое плечо и наперекор Кимовому недовольству помочь ему дойти обратно до домика. Джисон застыл позади, чувствуя, как слабый морской ветер бьет в спину, холодно и безжалостно. Его прикрытые глаза были устремлены вперед, на Чанбина, который медленно переступал с ноги на ногу, тщательно следя за тем, чтобы младший повторял его движения. В душе Джисона росла ненависть: ненависть к себе за ложь, которую он продолжал повторять. Он презирал себя за то, что еще надеялся, что все будет хорошо, что Сынмин не уйдет и смерть не пустит его на свой порог.

***

Чонин зацепляется ногой за брошенный поперек лаборатории широкий провод и плашмя падает на пол, ударяясь о плитку грудью. Болезненный стон слетает с губ и тут же превращается в шипение; парень переворачивается на бок и складывается пополам, изо всех сил стараясь унять боль от удара. Он никогда не чувствовал себя более безнадежным, чем сейчас, когда зареванный и избитый жизнью вставал с грязного пола и продолжал идти вперед к лестнице за аварийной дверью. Ему казалось, как только он толкнет дверь вперед, она мгновенно прилетит назад и со всей силы ударит его прямо лицу, доламывая и без того пострадавший вчера нос. Абсолютно ничего в мире: ни гроза, ни собственные демоны, ни страх не смогут остановить его на пути, который он выбрал, быстрым шагом спускаясь по ступенькам вниз прямиком в подвальные помещения. Закат был близко, а значит, времени оставалось все меньше. Ян не мог позволить себе ни минуты отдыха или передышки, когда в мыслях без остановок крутилась одна мысль: он должен спасти Ким Сынмина, иначе его жизнь навсегда останется бессмысленной. Возможно, еще две недели назад он бы посмеялся с этого, молвив, что в его жизни никогда этого смысла не было, однако прямо сейчас все было совсем по-другому. Человека невозможно полюбить за неделю — сказал бы каждый, кого не спроси. Человек не может самостоятельно уничтожить человечество — это бы прозвучало так же уверенно. Тогда Чонин бы всемогущим. Тогда Чонин обретал способности божества и становился самым уникальным человеком на планете, и ничего не имело значения кроме как то, что его любимый человек умирал в тот самый миг, когда он вбегал в подвальный склад. Глаза смеряют пространство под светом белого фонарика. Он знал, что искал, и глубоко в душе боялся, что не найдет этого. Здесь, под землей, все сохранилось куда лучше: столы, шкафы, рабочие зоны — все осталось на своих местах и почти не повредилось. Лишь некоторые стеклянные перегородки вылетели из рам и раскинулись осколками на полу, да Яну не было дела — он уверенно шел туда, где бывал реже всего. Его лицо пряталось за респиратором, а руки облачались в плотные медицинские перчатки. Карие опухшие глаза изредка поглядывали на указатели над большими белыми дверьми, дабы удостовериться, что путь его лежал именно в ту или иную сторону. Полная темнота могла бы напугать, если бы Чонин не знал, что самым страшным монстром в ней был только он. «314. Посторонним вход воспрещен. Биологическая опасность». Вздох сорвался с пухлых губ, фонарик скользнул с таблички над входом на раскрывающуюся в обе стороны дверь. Когда-то она была заблокирована и строго охраняема как людьми, так и сложным паролем, однако город был обесточен и пуст — теперь ничего не мешало ему войти. Секунда. Шаг вперед. Чонин давит широкую металлическую ручку вперед, открывая железную дверь и оказываясь в синей темноте, что пахла кварцеванием и стерильными костюмами. Раньше здесь было холоднее, чем в холодильниках, однако сейчас ничего не могло поддерживать внутри холод. Понимание этого факта заставило химика огорченно нахмуриться, отпуская дверь и позволяя ей с тихим ударом закрыться. Помещение вокруг было маленьким, небольшим. Яна не интересовало ничего, кроме стенда прямо перед ним. Свет фонарика отражался в стекле и рассеивался вокруг, кидая блестки по стенам и разрисовывая стены в оттенки серого и белого, когда глаза цеплялись за надписи под длинными горизонтальными штативами, наполненными закрытыми пробирками. Ему нужна была одна. Держа фонарик в руке, Чонин поднял вверх стеклянную крышку и потянул на себя один из штативов, что на механизме выехал ближе к нему. Сосредоточенный взгляд пробежался по надписи поперек подставки, и в мыслях мимолетно пролетело лишь, что он снова становится на тот же путь. Он смотрел на них, на орудие в пробирках, каждая из которых была наименована своей этикеткой, и знал, что это был его последний шанс. Ловкие пальцы выхватывают из штатива два образца и быстро толкают тот вперед, закрывая крышку и за миг дергая дверь на себя. Воздух снаружи холоднее: он остужает и приводит в себя. Чонин срывает с лица респиратор и бегом несется по коридору к лестнице, зная, что времени осталось непозволительно мало. Он был обязан придумать хоть что-то, что даст Сынмину выжить. Сердце громко стучало в его груди; возможно, из-за бега вверх по ступенькам, а возможно и потому, что оно умирало, чувствуя, как умирает Ким Сынмин. Сухость в горле сковывала, и Чонин жадно сглотнул густую слюну, хватаясь за перила и не позволяя себе остановиться. Яркий свет с золотым отблеском давал ему понять, что время заползло за полдень. Быстрое дыхание и отдышка сковывали тело, болью отдаваясь в груди, когда Чонин, оставив дверь своей лаборатории открытой, упал в кресло и, медленно выдохнув, подвинул ближе микроскоп. Тумба рядом с ним открылась; парень быстро отбросил в сторону давние ненужные записи и подвинул ближе коробку с предметными стеклами в белых тонких упаковках. Голова кружилась, пальцы мелко подрагивали, однако Чонин упорно шел наперекор желанию собственного тела бросить все, разбить микроскоп, разрисовать собственной кровью стены и упасть мертвой куклой в коридоре; он становился последним человеком, который мог создать вакцину против Укуса Дьявола. Но так было нельзя. Так было неправильно. Парень оставляет одну из взятых в хранилище пробирок в штативе на столе, пока, надев снова респиратор, открывает вторую. На нем не было защитного костюма, и он не был в нормальных лабораторных условиях, но ему по-прежнему было наплевать на все, включая себя. Тонкая пипетка погружается в колбу, зачерпывая каплю сохраняемого в нужной кислотности организма, которую Ян тут же аккуратно выдавливает на стекло, настраивая свет и нужный объектив. Выдох. — Вау, — слетает коротко с губ. — Ты живой. Парень дергает бровь и даже усмехается самому себе, думая, что он безусловно сошел с ума. У него был один шанс. Последний. Играя со смертью в покер, Чонин не знал, был ли крупье ею подкуплен. Может быть, его водят за нос и с каждым шагом подталкивают ближе к осознанию, что ошибку, им совершенную, нельзя исправить, а все его отчаянные попытки — лишь потеха его умирающей душе, которая пытается оправдаться за созданный апокалипсис. Ему не светил путь в рай, если жизнь после смерти существовала. А может, вирус убил и всех божьих ангелов, что охраняли небо? Может, вирус убил абсолютно всех. Может, этому не стоило противиться. А может, Чонин бредил. Он знал, что, возможно, Сынмин простит его, если он сможет его спасти. Однако, он знал, что не простит самого себя, если не найдет выход. — Ну что? — спросил он сам себя. — Поехали. Тугой жгут, взятый с собой со второго этажа, пережимает левую руку немного выше локтя. Кожу саднит под тканевой ремневой основой; Чонин сжимает и разжимает пальцы в кулак, пока вены на руке достаточно не проявляются. Сжав руку, парень быстро протер внутреннюю часть локтя спиртовой салфеткой и взглянул на шприц в своей руке, сжав губы. Времени на размышления или торг с самим собой у него не было, ни капли. Секунды истекали, шторм в груди норовил превратиться в торнадо. Металл касается кожи под нужным углом, проскальзывая про нее быстро и точно. Дернув щекой, Ян старается игнорировать все, что чувствует, лишь вытягивая пресс от себя и позволяя венозной темной крови брызнуть на пластиковые стенки. Он знал, что в нем есть вирус. Знал, что давным-давно заразился и переносил его в себе, как хранилище. Чонин, оставив тот на железной подставке, быстро прокладывает прокол салфеткой и зажимает руку, второй, не медля, смело добавляя несколько капель своей крови на стекло, смешивая ее на молекулярном уровне с содержимым маркированной пробирки. Ресницы подрагивают, когда Ян заглядывает в микроскоп и несколько мгновений настраивает фокус и свет. Секунда. Он неотрывно смотрит, как организм из пробирки проникает в клетки его крови, в которых Ян тут же замечает шестигранные клетки Dust-20 с пористой поверхностью. Они были настолько крохотными, настолько маленькими и уязвимыми на вид, что мысль о действительности, которая изменила реальность из-за этого клеточного организма, казалась сумасшествием. С саднящим чувством сглотнув, парень приблизил объектив и затаил дыхание, терпеливо выжидая каких-либо изменений на клеточном уровне. Но ничего не произошло. Быстрым жестом увлажнив губы, Чонин сжал зубы и даже перестал моргать, глядя на изображение перед своими глазами. Непонимание, отторжение, ненависть — глубоко внутри он действительно понадеялся, что у него был шанс. Будто стекло, окружавшее его в пробирках, колбах, шкафчиках вмиг впилось в податливое тело, отстранившееся от микроскопа. Провал. Призраки всех умерших из-за него людей окружили его, просочились под его кожу, как тысячи иголок треснутых шприцов, заставляя почувствовать себя на грани смерти. Секундная вера, зародившаяся в нем, когда парень спускался в подвал, померкла, взорвалась и погасла своим единым выстрелом, который не попал в цель. Возможно, думалось ему, если он сумел создать оружие, убившее все население планеты, ему удастся создать машину времени, чтобы предотвратить их встречу с Чаном в том магазине. Тогда бы ничего не произошло: они с Джисоном остались бы в его доме в небольшой деревне, ребята промчались бы мимо Тэгу, не замечая ухоженную машину. Тогда бы все было иначе, тогда Хенджин был бы жив, а Сынмин никогда не укушен. Глаза уставились вперед, в некую пустоту, заполненную уже бессмысленными предметами, в одном из которых — в стеклянном боксе для хранения приборов — он увидел свое отражение. Увидел самого ничтожного человека, который подвел всех вокруг себя. Нож судьбы, что беспощадно разорвала его душу на куски, пронзил грудь в области легких, вынуждая сжать зубы и уронить голову в ладони. Провал. Все это было безнадежно, так же, каким был и он. Чонин срывается. Он сбрасывает штатив — все бьется на осколки. Это все было бессмысленно, как и его существование. Слезы непрошено сгустились на глазах; химик разорвал на части все свои записи и выкинул в угол, шипя от боли, что убивала его с каждым ударом сердца. Возможно, разрушь он все вокруг себя, разрушился бы сам. Он уехал сюда, сбежал из объятий Сынмина, убедив себя в том, что шанс был, пускай знал, что это было не так. Пускай он знал, что надежды нет, он внушил себе, что это не так, и проиграл собственному разуму. И все снова возвращалось в тот момент: Чанбин хватает Кима за руку, задирает его рукав, а на том — клыков отпечаток. Сынмин спас Чонинову жизнь немереное количество раз. Чонин Сынминову жизнь погубил единожды и навсегда. Пальцы с силой вжались в виски, будто могли бы продавить в костях дыры и позволить мозгу, если он все еще был в его черепе, выплыть наружу ненужной кучей дерьма. Рождение Ян Чонина двадцать четыре года назад было ошибкой. Может быть, его родители знали это, чувствовали, поэтому и отдали? Он никогда не узнает. Ничего не произошло. Все вывалилось из его рук. От охватившей усталости и чувства собственной ненужности Чонин в последний раз наклонился над микроскопом: ему хотелось запомнить вид Dust-20 и его структуру до малейших деталей, чтобы не дать себе забыть то, чем он убил человека, которого полюбил каждой частицей своей умирающей в агонии души. Но что-то было не так. Он не увидел клеток вируса. Непонимание. Чонин фокусирует изображение, проворачивая окуляр и двигая под ним предметное стекло, уже почти убедившись, что он ослеп, но абсолютно никакие махинации не помогают. Вируса в его крови не было. Мгновение. Химик отстраняется, отталкиваясь ногами от стола и отъезжая на несколько метров назад на небольшом стуле на колесиках. Вдоль позвоночника царапает холод, ползущий змеей под кожей. Он доберется до шеи и задушит, убьет его. Паника. Чонин возвращается к столу, убирает стекло, разрывает пачку нового; все повторяется: он капает из пипетки содержимое пробирки, добавляет свою кровь. Но отныне он смотрит. Внимательно. Неотрывно. Как произошло и прежде, первые несколько минут все оставалось неподвижным. Только несколько молекул менялись местами, смешивались, проникали из одной среды в другую, никак не взаимодействуя, пока в один момент клетка вируса не наткнулась на другой клеточный организм. Тот, что Чонин намеренно искал в подвальной лаборатории. Поглощение. Уничтожение. Нейтрализация. Выживал сильнейший. В тот миг Чонин понял, что его творение было сильнейшим организмом на планете Земля, но это ни разу не означало то, что его нельзя было уничтожить. Через три минуты и сорок одну секунду его кровь была чистой. Двадцать третьего ноября, спустя шесть дней после того, как Чонин встретил человека, ради которого был готов отдать собственную жизнь, он нашел способ убить вирус Dust-20 в организме зараженного. Укус Дьявола и организм, мирно спящий в пробирке столько месяцев, уничтожили друг друга в жестокой битве за роль настоящего убийцы. Он нашел способ спасти Ким Сынмина.

***

Его глаза отдавались желточным оттенком. Они медленно поглощались смертью, гноем и разложением тела изнутри. Он умирал. Когда Джисон выключил фонарик, которым аккуратно освещал Кимовы глаза, и спешно вышел на улицу, говоря, что ему лишь банально стало душно — Чанбин понял, что это было ложью. Он ненавидел его, ненавидел, что Хан всегда что-то скрывал. В груди своей Со ощущал змей, что клубились в верхних долях его легких и обхватывали быстро бьющееся сердце в удушающее кольцо. Сынмин умирал. Чанбин хлопнул дверью. — Ему осталось несколько часов, — Хан закашлялся. Его мир, выстроенный точно из спичек, чудом зажегся. Он сгорел дотла, он искрой зажег все вокруг, поглощаясь в свете пламени чистой адской расплаты. — Мне жаль. Повстречав Ким Сымун впервые, Чанбин невольно прокрутил в голове, что у них еще много времени. У них были бесконечные дни, полные солнца и снега, счастья и слез, — они могли проводить их вместе и порознь. Тоже самое касалось их с Сынмином. Они были знакомы почти десять лет. Чанбин был уверен, что это много, что это достаточно. Был уверен, что за эти годы Ким смог бы надоесть ему до конца, чтобы не жалеть о его потере; ошибка, феноменальная ошибка. Он не цеплялся за воспоминания, не думал о том, что Сынмин был причиной его редкой улыбки от назойливых шуток; Сынмин был его настоящим, был его будущим, в котором он обязан был остаться не ради старшего, а ради себя. Чанбин осознал его важность, когда смерть бросала ему под ноги лопату, обязывая раскопать ему глубокую могилу на берегу моря. — Нет, — сбито. Джисон обернулся к его смертельно-бледному лицу, нахмурился. — Что? — биолог теряется. — Нет, он не умрет. — Но ты не бог, чтобы это решать. Промелькнувшая в потемневших глазах улыбка отбилась в глубоком озере сознания. Чанбин в нем утонет, но достанет из самого дна Ким Сынмина. — Ты тоже, — пониженный шепот расходиться темнотой в разбитом сердце и Джисон открывает губы в размытом вздохе. — И ты никогда им не был. Со шипит, точно змей, и младший знает, что он ядовит. Ядом, которым пропитывалась его кровь, заразил его он сам. В доме их общем, что в сознании нехотя сформировался, пусть жили они внутри или снаружи, занялся пожар. И Чанбин ломился внутрь, зная, что, возможно, единственное, что заставляет Сынмина все еще жить, это мысль о том, что он придет за ним даже в огне и в мире, усыпанном пеплом. И в миг, когда летчик последний раз бросил на него взгляд, Джисон осознал, что, возможно, Ким Сынмин будет первым и последним человеком, который выживет после заражения. Ведь Со Чанбин был согласен продать свою жизнь, душу, свое тело — все в этом мире, заключая сделку с Дьяволом, лишь бы выиграть его жизнь. И он убедился в этом, когда дверь снова хлопнула, однако теперь оставляя парня вне границ этого крохотного умирающего мира. В голове невольно возникали бледные снимки-воспоминания, которые его глаза запомнили слишком точно, чтобы когда-либо забыть: Сымун, ее накрытое тело, которое они не смогли похоронить. Она осталась там, в Сеуле, на той кровати; осталась хранительницей обители самого светлого человека в своей жизни, в которую он больше не сможет вернуться. Что, если она ждет его там? Ждет их. Так же, как Сынмин ждал Чанбина. Возможно, ждал и сейчас. И Со видел это снова: будто бы та же кровать, серые простыни; бледный свет сквозь задернутые шторки. Вся его жизнь замкнулась в беспрерывный круг, окольцованный адским пламенем, и пускай Сынмин мог кидаться на людей с огнетушителем, не используя его по своему назначению, то сейчас ему нужно было для начала встать. Открыть глаза и встать. — Эй, — старший зовет слишком нежно для того, кто все время их знакомства ненавидел его. А может быть, у Кима просто начинались предсмертные галлюцинации. — Послушай, я должен тебе кое-что сказать. — Прикрой варежку, Со Чанбин, я честно не хочу слышать от тебя никаких прощаний, — смех парня вышел до боли немощным; в груди защемило до слез. — Правда, это слишком жалко для нас с тобой. Я выслушаю тебя только при условии, что в конце ты пошлешь меня нахрен. Больно. Слишком больно. Попытка Сынмина украсить сгнивающий вместе с ним мир отборным, тупым и абсолютно бессмысленным юмором засчиталась. Но это было чертовски… больно. — Нет, — мотает головой. — У меня тоже есть условие. Военный глубоко вдохнул через нос: воздух пах морем — это была свобода. Смерть тоже была свободой, а душа Ким Сынмина была вольным ветром, бороздившим по облакам, и Со должен был это признать, если бы только не знал, что младшему было слишком рано улетать ввысь. — Ты выживешь и дашь мне шанс посылать тебя, пока у меня не отсохнет язык. Ким едва ощутил, как его сухую, холодную, точно фарфоровую, ладонь чужая крепкая сжала. В каждом касании он чувствовал боль, агонию, точно тело его готовили к распятию. Но это отрезвляло; это на некоторый миг связывало его с реальностью. Человек рождается в этот мир через страдания и вопль; человек познает себя через боль и крах; и, возможно, в таком случае слабый бы молил бога превратить его в камень на морском дне, каким прямо сейчас ощущал себя Сынмин, но точно не он сам. Ведь в нем жила любовь. Эта любовь делала его сильным. Пока жила она, был способен жить и он. Потому что его любовь искала способ спасти его. — Я не потеряю тебя, Сынмин, — шепотом. — Не в этой жизни. И не в следующей. Ни в какой жизни. — Господи… — стоном сорвалось с губ резко, точно удар, заставив старшего испуганно заволноваться. — Где ж я так-то напортачил, чтобы встречаться с тобой в каждой жизни? Бесконечность, равняемая секунде, что была пленена тишиной, треснула под сиплым грудным смехом. Чанбин закинул голову, уставившись в живописный деревянный потолок, и в который раз убедился, что Ким Сынмин был самым дорогим, что осталось в его жизни. — Я так… — замирает, опуская глаза в чужие замыленные бледностью и увядающей жизнью. — Я так, блять, люблю тебя. Удушенное хихиканье, медленно стихающее эхом в голове, сменилось улыбкой. На миг Чанбину показалось, что жизнь этой улыбкой в младшем снова зацвела. — Я тоже люблю тебя, чувак. Но это первый и последний раз, когда я говорю это, так что будь благодарен и целуй мои ноги. — Пошел нахуй, идиотина, — насмешливый фырк затерялся в шуршащих простынях, когда старший резко поднялся на ноги и, еще миг попялившись ненавистно на брата, бросился с некого чуда неземного собирать вещи в их дорожную сумку. — Что ты делаешь? — вырывается из горла мимо воли. — Мне ничего не остается, — парень достает из своей сумки, оставленной в углу, большую флисовую кофту, которой должно быть достаточно, чтобы согреть Кима. — Я отвезу тебя Чонину. И без того бледное лицо побледнело окончательно, походя теперь на густое туманное небо в преддверии нарастающей грозы. — Может быть, если он увидит тебя в таком состоянии, это станет для него мотивацией быстрее шевелить мозгами, а в ином случае… Он оборвался. Поперек горла стал ком, Со тихо закашлялся, старательно ввинчивая свой взгляд в пол, чтобы ненароком не посмотреть на младшего, аккуратно присевшего на кровати. Сынмин знал, что пытался тот сказать. Знал, что заставило его замолчать, но вопреки этому все равно понимал, что в их положении молчание — не лучшее решение из возможных. — … а в ином случае я хотя бы смогу с ним попрощаться, — охрипшим голосом договаривает за старшего, снимая с его плеч Атланта ношу. «Да». Чанбин не сказал этого вслух — Сынмин увидел только в глазах. Он впервые задумался, что они у летчика были на редкость красивые. Глубокие, острые и темные, как у ворона. Точно космос. Они были картой звездного неба, которую инженеру стоило детально изучить, раз уж, судя по всему, скоро его душа отправится на вечную прогулку меж бледными созвездиями.

***

Чонин скитался по собственной голове, как по запутанной комнате, где каждая дверь вела к одному: переубеждению в том, что это не сработает. Его кожа покрывалась тяжелой чешуей: он будто превращался в ядовитого змея, становясь предателем для каждого из своих друзей. Попытка убежать от убеждений и чувства неумолимой вины, что точно вирус пожирала его изнутри и распаляла в груди очаг заразы, оказалась бегом по стоящей на месте беговой дорожке, которую кто-то бесстыдно выключил из розетки. Чонин грохнулся на ленту и разбил пустую, точно новогодняя игрушка, голову. Его кукольное фарфоровое тело осталось лежать посреди пустой темной комнаты, оно рассыпалось на осколки, способные рассечь его сознание и разделить на две части: на свет и тьму. Юноша со скорбью осознавал, что тьмы в нем было больше: она была в его глазах, пронизывала его вены, она впитывалась в тех, кого он касался. Но Сынмин… Он не мог позволить своей тьме поглотить Сынмина — он лучше сгорит в его неукротимом звездном огне. — Ян Чонин. Голос. Чонин услышал голос. Через слои бумаг и одежды в сумке, через хлынувшие сквозь вечную дамбу чувства — он слышал его, как последнюю надежду на спасение. Рация. Голос Хан Джисона, исходящий из нее прерывистым шипением. Их рации могли работать только на относительно близком расстоянии, что автоматом только то, что, возможно, Джисон оказался рядом с ним, совершая свою самую большую ошибку. — Чонин, отзовись, — безнадежно; Яна охватила паника. Он роется в кипах записей, пытается найти источник звука, который щекотал нервы и заставлял дрожать столь крупно, что зубы начинали цокать ряд о ряд. — Что ты здесь делаешь? — пальцы нащупывают коммуникатор, мгновенно поднося его к залившемуся краской от ужаса лицу. — Боги, ты жив, — послышался вздох. Бесконечная череда отчаянных ударов сердца вернула его к реальности. — Чонин, я… Я не один, и я просто умоляю тебя: скажи, что у тебя есть хоть что-то. Среагировав на слова слишком резко, парень, едва не упав в очередной раз, бросается к окну. Сквозь голубую тонкую трещину он разглядывает серую темную улицу, от которой солнце давно отвернулось. Страх — Чонин увидел рядом с его черным пикапом их бус. Паника — Джисон стоял, оглядывая чудом уцелевшее здание, а около машины остались остальные: Чанбин, Чан и Феликс. Но с ними не было Сынмина. С ними не было Сынмина. — Да, — Ян выбегает из лаборатории, не теряя ни мига впустую. Он хватает со стола новый шприц, сует в карман толстовки вторую, нетронутую им раннее пробирку с желтой этикеткой, и летит вниз, слушая отдаленное эхо своих тяжелых шагов. — У меня есть хоть что-то. Он не уточняет. Не говорит, что до вакцины ему было слишком далеко, точно до неба рукой, лишь быстро продолжает: — Джисон, рассказывай. — Все очень плохо, — он чувствует, как Чонин за стенами здания задыхается. — Хуже, чем мы думали: вирус заберет его за несколько часов, если… не быстрее. Протяжный звон в ушах оглушил его, вынуждая мертвой хваткой ухватиться за перило и замереть. Всего на миг, всего на секунду, которой хватило на одно осознание: у него был последний шанс. — Я спускаюсь, — выдыхает. — Занесите его в фойе на первом этаже, положите на диваны. Что я наделал. Что я наделал. Что я наделал. Все сомкнулось в голове, каждая незавершенная история в его жизни достигла конца: он родился мертвым, он умер от болезни в детстве, он бросился с окна в юношестве. Он умер; умирал невероятное количество раз за свою короткую жизнь, пока в свете бледного солнечного света не появился странный парень в джинсовой куртке и вязаной шапке. В доме Хан Джисона он помог разжечь ему огонь. Такой же равносильно разгорелся у него груди. — Хан Джисон, — говорить было тяжело: горло сжималось спазмом, но Сынмин заставил себя сказать ту единую мысль, что крутилась в голове, как только Чанбин и биолог аккуратно помогли ему выйти из машины. — Это же была твоя идея? Про вирус. Ты же все придумал? — Да, — решительно кивнул тот. — Отлично, — тяжелый кашель вырвался из легких. — Если вдруг так карты лягут, и я выживу, первым делом я раскрою тебе башку. Короткий немощный стон выдал все Джисоново смирение: — Чувак, я буду рад всему, если ты просто выживешь. Смех. Возможно, последнее, что чувствовал Сынмин в своей жизни, был смех. — Сюда, — Хан проводит их через другой вход, замок на котором быстро поддался Чановому лому. Один рывок — металл раскрылся. — Сюда, направо. Возможно, последним, что чувствовал в своей жизни Сынмин, было касание Со Чанбина, который крепко держал его на своих руках и слепо шел за младшим, будто действительно доверял ему. Ким слышал только стук своего сердца, только то, как медленно оно останавливалось. Далекая пустота стремительно пробиралась под его горячую, пылающую нездоровым жаром кожу. Он хватал ее за руки, он пытался сломать ее пальцы, но она рассеивалась туманом, проникая в легкие. Незаметный ток блуждал его мышцами, заставлял непроизвольно вздрагивать и болтать слабо ногами, на которые парень встать не мог. Он хватался за воротник куртки Со, когда не мог вдохнуть, прижимался ближе к его груди, чувствуя холод. Он чувствовал смерть. И он знал, что она была неизбежной. — Чонин! — подобно раскату грома пронесся голос Джисона в голове. Это стало единственным, заставившим открыть глаза в сторону света. Света. Его светом был Чонин. Тот самый, который выбежал из-за поворота, падая плечом на стену и замирая: он покрылся льдом, что так же быстро треснул, когда его щеки вспыхнули нездоровым румянцем, когда его ногти впились в кафель на стене, когда он понял, что в человеке в руках Со Чанбина была вся его жизнь. — Сынмин, — шепотом. Тонко. Быстро. Но Ким слышал его, как бы невозможно это не казалось в действительности. Шаг. Расширенные от ужаса зрачки и чувство, что земля из-под ног вот-вот уйдет. Он мог коснуться его, он мог словить ладонями его бледные блестящие щеки, заглянуть в его бледные глаза. Мог бы. Он мог бы спасти его, но… Кажется, мир был совсем не на его стороне; ангелы пали с небес мертвыми пепельными перьями. Все рухнуло. Вдруг автоматическая стеклянная дверь, что вела в рабочий корпус, закрылась прямо перед его лицом. — Что? — слетело с губ. Влажные от пота ладони ударили по стеклу, заставили его зазвенеть, оставили отпечатки тонкие. Над ушами раздалось рыдание пожарной сирены, вмиг все зажглось, ударило по глазам светом и болезненным, гулким воем сигнализаций. Боль — все, что ощутил Сынмин. Его вскрик и оглушил Чонина, даже когда он мог лишь смято слышать его сквозь дверь и покрывший здание шум. Ким вскинул ладони к ушам, закрыл их, плотно прижимая к голове, сжимаясь всем телом и ощущая, как руки Чанбина накрывают его, помогая подавить гул. — Чонин, что это за дрянь? — воскликнул Хан, приближаясь к двери, которая оставила младшего отрезанным от них. Ян поверхностно дышал, мысленно повторяя только «я не знаю». Он не знал ничего, не понимал, как в здании в один момент могло появиться электричество. Не понимал, почему именно сейчас. Хлопок. Второй. Джисон мгновенно обернулся, теряя шум серены где-то на задворках своего вмиг треснувшего сознания. Лицо. Он увидел лицо, медленно выходящее из тени, которое лишило его воли и заставило, точно куклу, замереть на месте. Это лицо было ему знакомым, оно было самым ярким воспоминанием в его голове, оно было причиной, по которой они были здесь. Здесь, где Сынмин безвозвратно умирал. — Аплодисменты, — очередной хлопок в сухие ладони завершился смехом: абсолютно ненавистным и гордым. Джисон тяжело сглотнул, хватаясь за ручку той самой двери, чтобы не потерять сознание от того нескромного факта, что человек, из-за которого все произошло, оказался жив. Ли Минхо. — Это действительно достойно громких оваций, — протянул Ли, останавливаясь на своем пути прямо посредине зала, неподалеку от Чанбина, с раскрытыми от непонимания устами глядевшего на него. — Как мило. Не смотрите на меня так, Джисон, я не экспонат на выставке. — Ты ублюдок, — надрывисто рыкнул. Сил на мысли не осталось — парень просто бросился на высокую фигуру с заплывшими кровью глазами. — Ты… это все из-за тебя. — Нет, — Минхо мгновенно выставил руку вперед, как только биолог решился ступить в его сторону шаг. За секунду сирена стихла, а вместо нее об опасности сулило другое: направленные на каждого из них стволы автоматов, включая Чонина, в зону которого вломились те же вооруженные люди в масках. — Нет, — настойчиво повторяет. — Я нужен вам. — Не нужен, — слова злостно вырываются из горла Чонина; он искрится, точно оголенный провод, ни разу не смея показать настоящего чувства, захватившего душу: страха. — Выпусти меня. Открой эту сраную дверь, дай мне помочь ему. Карие глаза ученого скользнули по сидящей на полу фигуре Сынмина, с насмешкой изучили его немощное лицо, уши уловили быстрое дыхание. Смерть была на его пороге. — Здесь нечему помогать, ты же знаешь, — повел бровью, снова рассмеявшись. — Я лучше знаю, что мне делать, Минхо, — Чонин шипит. Страх медленно перевоплощается в злость. Необузданную злость, которую ничего не сможет остановить. — Поэтому просто выпусти меня. Ян Чонин был монстром, прячущимся глубоко внутри своих костей. Но рано или поздно кожа могла слезть с его оболочки, могла обнажить то, что никогда не видели чужие глаза. — У меня есть несколько условий, — весело уточнил. Чонин не заметил, как его собственный глаз дернулся. — Первое: ты оставишь вакцину мне. Глаза Яна потеряли всякий свет. Он уставился сквозь стекло на Минхо, позабыл об опасности в виде пятерых вооруженных человек за своей спиной, ему мгновенно стало наплевать на все. — И второе: ты тоже оставишь здесь себя. — Что за бред… — Джисон резко выдохнул. Рука невольно нащупала в кармане куртки пистолет. — Совсем не бред, — Ли фыркнул. — Как вы думаете, Джисон, на что способен человек, сумевший вырастить сильнейшее биологическое оружие, убившее все человечество, и создавший от него лекарство за один день? — ученый секунду выжидает ответа, однако, не получая того, смело заканчивает сам: — Этот человек способен на все. И этот человек вы, Чонин, — глаза хищные бросились на Яна. — Вы — будущее. — Я не смогу быть будущим, если прямо сейчас ты не откроешь гребанную дверь, и я не спасу Сынмина, больной ты ублюдок. — Верю, — пожал плечами. — Однако все будет не так. Заберите у него вакцину. Мгновение. Страх снова расплескался кровавыми красками в его груди. Двое продолжили смотреть на него глазами заряженного автомата, когда остальные трое за мгновение успели приблизиться непозволительно близко. — Стоять! — крик химика разнесся по всему холлу, и вмиг лица всех застыли в ужасе. Минхо сжал зубы, ринувшись вперед, однако замер под тяжелым угрожающим взглядом самого Яна. Яна, который быстрее, чем кто либо успел спохватиться, выхватил из спрятанной под длинной толстовкой кобуры пистолет и плотно прижал его к своему подбородку. — Еще один шаг — и я размажу свои мозги по этой стене. — Ты не выстрелишь, — казалось бы, твердо, но голос Ли дрогнул. — Ты хочешь проверить, Минхо? — Чонин выплюнул его имя, раскусив до крови и глотнув ее капли с особым удовольствием. — Как ты выжил? Как тебе это удалось? — Так же как и вам — у меня приобретенный иммунитет, — скривился. — А у них всех, — быстро окинул взглядом военных, — природный. Как видишь, далеко не всех убил твой могучий вирус. — Я не хотел никого убивать, — прикрикнул, чувствуя, как сердце сжалось до нестерпимой боли. Слезящиеся от усталости глаза мимо воли упали вниз — на тень, что покрыла лицо Сынмина, неотрывно смотрящего на него. Боль и скорбь; сожаление и… прощение. Он простил его. Он прощал его каждый миг своей уходящей жизни. — Но так уж получилось, и давайте признаем, что это пошло нашему миру на пользу: пустые места, очистившийся воздух, живая природа. Разве не сказка? Действительно жаль, что вирус убил не всех, лишь большую часть. Каких-то несколько сотен людей все еще живут в том самом лагере. Чонин подавился воздухом: — Лагере? — сощурился. — Лагерь на Аляске существует? — Конечно же, существует, — глаза Ли закатились. — Неужели ты думаешь, что не существовало бы места, где кто-то не начал бы с малого восстанавливать утерянную цивилизацию? Люди, знаешь ли, дорогой, как тараканы — неубиваемые. А сейчас давай прекратим этот цирк. Легкий жест его руки заставил приближающихся к нему военных снова возобновить свой шаг: химик вжался в стену и осознал, что путь, на который он ступил, был в один конец и никогда не вел обратно. И он смирился. Он позволил тьме внутри себя взять вверх, он подчинился ей и позволил монстру, спящему в груди, проснуться. Он снял пистолет с предохранителя. — Я выстрелю, — громко, по-настоящему, честно. Минхо сжал кулак, призывая остановиться. — Чонин, хватит! — Минхо, он выстрелит! — перебивает Джисон так быстро, как может, бросая взгляд от друга к Ли, боясь, что в какой-то миг выстрел действительно прозвучит над его ухом. — Теперь я выдвину свои условия, — лисьи глаза пропускают чернеющую смоль в душу ученого, который неожиданно для себя поеживается, ощущая себя небезопасно под этим далеким от него взглядом. — Ты можешь выбрать: ты даешь мне спасти Сынмина и отпускаешь всех их без исключения на волю, а потом делаешь, что угодно, или я прямо сейчас пускаю в свою голову пулю. — Ты не в том положении, чтобы ставить условия, Ян. Роль сумасшедшего перенял на себя младший: кривая кровожадная улыбка растянулась на бледных губах. — Да что ты, — тянет. — Чонин, — едва различимый шепот отвлек. Ян потерялся, было подумав, что звук исходил из его собственной головы, однако все было намного сложнее. Его прикрытые глаза столкнулись с такими же прикрытыми. Возможно, они разделили одну боль на двоих, оказавшись по две стороны этого холодного стекла. Но оно не стало Киму преградой: его рука, дрожью скованная, протянулась к нему. Безмолвно, отчаянно. Он не мог прикоснуться, но мог увидеть спустя столько бесконечных часов своих страданий: — Прошу, не делай этого. — Прости меня, — быстро. Чонин мимолетно оставил свою ладонь на стекле, будто так он мог ощутить тепло чужой. — Вакцина есть только в одном варианте, — бросил он в сторону Минхо. — И я нигде не записал рабочую формулу. Она есть только в моей голове, которую мне ничего не стоит нашинковать металлом. — Ты не выстрелишь, — стоял на своем, медленно, невероятно осторожно подходя ближе к двери. — У тебя кишка тонка. Мгновенно бровь младшего напыщенно подлетела вверх. Ли брал его на слабо, пытался убедить в том, что Яну взаправду не хватит духа нажать на курок и оборвать свою жизнь прямо сейчас на глазах человека, которого он любит. — Я наблюдал за тобой все время твоей работы здесь, я знал, что ты выживешь и что рано или поздно вернешься сюда ради вакцины; я знаю о тебе все, Ян Чонин. Ошибка. Шаг оказался неверным. — Нет, — прошипел. — Ты ни черта обо мне не знаешь. — Он выстрелит, — быстро тараторит Джисон, ступая шаг назад, выравниваясь с Ли. — Я считаю до трех, — Чонин быстро перевел взгляд на биолога, который был единственным человеком в здании, действительно способным заявить, что он знал Ян Чонина. — Один. — Тебе не хватит смелости, ты слабак, Ян Чонин. — Два… — Он выстрелит! Голоса смешались. Чонин позволил пожару внутри себя поглотить каждого из них и убить все живое в радиусе сотни метров. Давным-давно Джисон пообещал ему, что все будет в порядке; отныне Яну казалось, что он соврал. Ведь пальцы так яростно сжимали пистолет, когда норовили вот-вот нажать на курок и оставить его глаза стеклянными, а тело безвольным. Так оборвется история о короткой искренней любви: Чонин выстрелит в свою голову, Сынмин умрет от вируса. Умрет последнее напоминание о них в сожженных фотографиях. Умрут воспоминания о них со временем, когда те, кто охранять пытался их души, медленно состарятся и канут в небытие. Туда, где, возможно, шанс на жизнь все еще остался. — Три. Чонин не хотел умирать. Каждая клеточка его тела противилось каждому его действию, но все оставалось неизменным: пути назад больше не было. Он мысленно пообещал себе любить Ким Сынмина всегда. Вечно. Палец нашел касанием курок, его холодный обжигающий металл. Глаза в глаза — Сынмин на мгновение ожил, широко раскрыв очи: он не верил, что Чонин сделает это. — Ладно! — эхом добралось до ушей. Минхо быстро поднял руки в мирном жесте, шагнул вперед к стеклянной двери и кивнул своим людям. — Ладно. Один из военных нажал на груди своей кнопку: портативный пульт управления, после которого сигнала которого дверь распахнулась. Ветер врезался в лицо Яна, заставил сжаться и уронить пистолет вдоль тела, однако не смея отпускать. — Ты вылечишь этого ходячего мертвяка, я отпущу их, — слоги выделил, вплотную наклоняясь к бледному лицу, — а ты останешься здесь. — Нет, — Джисон мгновенно толкает ученого в плечо, отстраняет от младшего, но все идет против него, когда двое военных сжимают плечи и с остервенелостью заламывают сильные руки за спину. — Да, — шепотом отвечает. Пистолет падает из его рук, с треском приземляясь на пыльную плитку. — Дай мне десять минут, а дальше можешь делать со мной, что захочешь. Кривая усмешка, лицо Ли преобразившая тенью сумасшествия, отбилась в голове Чонина ударом. Он отступил, позволяя тому сорваться и действительно признать: им управлял страх. — Хэй, Сынмин, — Ким ловит протянутые к своему лицу руки на полпути. Чонин упал на колени, ни разу не взглянув на Чанбина или других, включая Чана, что спиной своей прятал Феликса. — Зачем ты сделал это? — хрипло. — Чонин, зачем ты это сделал? Моя жизнь этого не стоит. — Ты глупый, Сынмин. Твоя жизнь стоит абсолютно всего, что есть в моей, — припухшие глаза мелькнули болезненным огнем, когда Чонин спешно обратился к Чанбину: — положи его сюда. Кивком головы парень указал на разлогий диван для ожиданий, выставленный посередине широкого фойе. Летчик, аккуратно подобрав зажатое от судорог тело, уложил голову на свое плечо, за мгновение оказываясь рядом с указанным местом. Ян не медлил ни минуты: оказавшаяся в его руках баночка спирта из темного серого стекла окропила ядреной жидкостью руки, а после — клочок ваты. — Закати рукав, — просит, изучая бледнеющее лицо возлюбленного, которое вдруг налилось краской. — Нет! — Сынмин едва ли нашел силы двинуть рукой, чтобы прижать ее к телу и не дать старшему ни шанса помочь Яну в его затее. — Если эта дрянь разлучит нас, я против. Вы не можете… вы не… — язык предательски заплетался и казался набухшим, точно несколько раз подряд укушенным. — Держите его, — и без того ощущая в теле и голове потерянность, Ким окончательно разбился о дно своей глубокой могилы, стоило Чонину жарко прошептать настойчивую просьбу, несколько походившую на приказ. Чанбин на долю секунды поймал его неуверенный взгляд. Становилось слишком ясно, что Ян не был уверен своем решении, или куда хуже, знал наперед, что пожалеет. Вовсе не о том, то жизнь Сынмина обрела шанс на продолжение, а лишь о том, что позволил Ли Минхо взять над собой вверх и подчинить. — Нет, Чонин, я прошу тебя, — хрупкое тело вмиг оказывается обездвиженным парами прижимающих его к поверхности рук. Он не мог пошевелиться. Не мог двинуть руками или ногами, чтобы остановить младшего, ощутимо пережимающего его руку несколько выше локтя жгутом. Мысль о том, что это, возможно, последний раз, когда руки Ян Чонина соприкасаются с его кожей, была достойна стать последним, о чем думал в своей жизни программист. Тонкие пальцы с невиданной прежде медицинской аккуратностью разминали его кожу, заставляя крупные вены проявиться. Он не мог позволить этому случиться; не мог позволить их «прощай» сорваться с губ. Все должно было закончиться не так. Игла, соприкоснувшаяся с чувствительной кожей, пустила по телу мурашки. Они пробирались в его горло и душили, облепляя легкие землей. Они затащат его в могилу и не позволять вдохнуть. Сынмин знал это. Знал слишком хорошо. Иголка скользнула в вену, пустила в кровь «вакцину», которую лекарством у Чонина язык бы не повернулся назвать. Их разделила смерть: она стала между ними тенью, по одну сторону оставив его, а по другую — их маленькую компанию. Ему казалось, будь здесь Хенджин, он бы лично застрелил каждого военного. Но Хвана здесь не было, его не было уже нигде средь этого бренного зимнего мира, и Чонин заплатил цену за его смерть, которой старший не заслужил. Ведь смерть — не оружие, нет. Оружие — посредник между смертью и жизнью. Смерть — тот, кто держит его в своих руках. Ян Чонин был смертью. — Чонин, нет… — на глазах Кима химик завидел блеск слез и горькой правды. Его бросало в жар отныне не от болезни, а от осознания, что это — момент, в котором находились их души — был настоящим концом. Он смотрел на него взглядом полным тепла, но младший отводил глаза, считая, что он не был тем, кто заслужил этого. — Ты не можешь. Колкая боль заставила тихо зашипеть и потеряться в переполняющих тело ощущениях. — Уже смог, — оборвал. Он оборвал его слова, оборвал его мысль и цель донести до него лишь одну правду, которая в разрушенном мире казалась реальной. Он не хотел уходить, зная, что, вероятнее всего, это последний миг в их жизнях, когда они видят друг друга. Он, Чан, Джисон, Феликс и Чанбин отправятся на Аляску, они возымеют шанс обрести жизнь в обществе, заново вырастающим на маленькой территории старого городка. Они возымеют надежду жить дальше. А у Ян Чонина права на эту надежду не было. — Ты должен пойти с нами, — ловкие пальцы хватают химика за грязный черный рукав, не отпускают и взглядом цепляются за черты потемневшего от боли лица. Чонину казалось, что Сынмин знал, что сколько бы попыток что-либо изменить он не предпринял, все будет напрасно; поэтому он вглядывался в его лицо, как в редкой красоты портрет забытого всеми художника и старался его запомнить. Он больше никогда его не увидит. Ян перехватывает руку. Быстро, безнадежно, точно от этого касания и переплетенных пальцев зависела жизнь обоих. Ким безусловно ненавидел его, видя в расширенных зрачках громкое «прости меня», и обещал себе, что не простит, ни за что не простит и не забудет. И даже если ненависть станет последним напоминанием о человеке, имя которого было высечено на его сердце и губах, он будет ненавидеть его всю свою жизнь. Жизнь, которую Чонину удастся спасти. — Я люблю тебя, — тихо, бесконечно тихо прошептал юноша на самое ушко, наклонившись к покрывшемуся испариной лицу. — Пожалуйста, помни это. Боль. Напоминанием о Ян Чонине будет служить боль, ведь слова его, оставшиеся на коже, заглушились очередным уколом. Невольно вздрогнув, старший устремил свой взгляд вниз: другой шприц вмиг выскользнул из-под кожи. — Что ты?.. — Чанбин перебил мысли каждого. Ян ответил совсем не сразу. Он лишь выбросил прочь пустой шприц и пальцами зарылся во влажные отросшие волосы, убирая их с высокого лба. Ему нужна была минута, всего несколько секунд потраченных в тишине. Несколько последних секунд в своей жизни, которые он сможет провести с единственным человеком, ради которого его сердце начинало биться. И, вопреки этому, Чонин был волен за него умереть. Сынмин закрыл глаза. Его рука, с силой сцепляющаяся с чужой, неспешно ослабла, расслабляясь в мягкой хватке. Голова безвольно упала на бок, а дыхание, миг назад кажущееся непосильной задачей, спокойно замедлилось и стало куда менее тяжелым. — Снотворное, — только после Чонин находит силы ответить Со, быстро подняв на него требовательный взгляд: — Он должен отдохнуть. Он будет долго спать, однако следите за ним. И… — глаза обоих столкнулись на долгие несколько секунд, которых хватило на то, чтобы понять: Чанбин был готов отдать все, что у него осталось, за спасение младшего. Это был тот момент, когда он осознал, что ошибся насчет Ян Чонина. Да, быть может, он погубил мир, но он не погубил последнего дорогого ему человека. — Позаботься о нем. — Я обещаю, — строго кивнул. Улыбка слабо коснулась Яновых губ, однако вышло криво, неуместно и странно, да только было слишком поздно . Для всего уже было слишком поздно. — Вам пора, — он ступает шаг назад. Заставляя себя не смотреть на уснувшего Сынмина, Чонин вмиг осознает, что слезы на глазах становятся все тяжелее и тяжелее, а желание отходить только дальше уменьшается с каждым мигом. — Нет, — на плечо опускается тяжелая рука: химик пугается. Да, Джисон всегда радовался, пугая его, однако совсем не сейчас. И они стали элементами несносного детского гербария для урока труда, но если в данной композиции Джисон видел лучшего друга красивым полевым цветком с полными красок лепестками, то сам он был дырявым кленовым листком, который нашли в луже после того, как по нему прошлось с десяток человек. Вообще не понятно, почему ребенок, которому принадлежала работа, выбрал его, а не сорвал новый, красивый, желтый с пятнышками от солнца. Ведь Ян Чонин и Хан Джисон были написаны детьми. С талантливым глазами, но напрочь кривыми руками. Поэтому они были искусством, которое никто в мире не понимал. Джисон тоже его не понимал: не понимал, как ему быть искусством, если Чонинова рука так неизбежно выскальзывает из его. — Да, — и мир рухнул. — Знаете что? — послышалась со сторона рьяная улыбка Ли Минхо, от единого напоминания о котором уже хотелось застрелиться. — Я даже дам вам самолет — в двух километрах отсюда аэродром, самолет желтого цвета полностью заправлен — и скажу больше: если захотите, вам даже хватит топлива вернуться сюда, однако… вряд когда-либо вам удаться найти вашего драгоценного Ян Чонина. Я надежно его спрячу. — Я не верю тебе, — Чан оборвал. — Боже, больно надо. Поверь, милый незнакомец, мне нет смысла вас убивать. Если вы шлепнетесь на землю и разобьетесь, какой с того будет прок, когда Чонин просто на просто застрелиться, как только что уже пытался. А он, определенно, нужен мне живым. Чонин не столкнулся взглядом с Джисоном, который неотрывно смотрел в его строгий профиль и мысленно повторял себе только одно: Я найду тебя. — Позаботься о них всех, — его робкий шаг приблизил их с Чаном друг к другу. Брови старшего трепетно свелись друг к другу, выдали всю подноготную раненой души. Чонин гадал, сможет ли эта рана однажды затянуться. — Чонин, мы можем остаться здесь, мы можем… — Нет, — перебивает, резко мотнув головой. Непослушная неровная челка упала на лицо. — Если лагерь существует — у вас есть шанс обрести жизнь без доли выживания. Бан мог поклясться собственным сердцем, что если бы Хван Хенджин оказался здесь, он бы не сдвинулся ни на шаг, не ушел бы даже из этого здания. Не бросил бы Чонина здесь, зная, что это убьет его. Вдруг из-за крепкого плеча выглянули круглые глаза: они были зареванными, замурзанными и красными; полными скорби и нежелания признавать, что все происходившее вокруг них было настоящим. Ведь Феликс на каждую падающую звезду, что рассекала небо, загадывал, чтобы все оказалось сном. Даже если с утром придет понедельник; даже если с утром придет бесконечный школьный день и две двойки за невыполненное домашнее задание; даже если утро для него не настанет и вдруг он поймет, что по какой-то причине умер во сне. Если все остальные будут в порядке, а мир вокруг них продолжит жить и готовиться к подходящему за месяц Рождеству, ему не страшно умирать. — Будь смелым, — Ли ловит слова своей макушкой, впитывает в кожу, чувствует, как они остаются на нем татуировкой. — Мгм, — сил хватает только на короткий кивок в чужое плечо. Он врезался в Яновы объятья и совсем без стыда признался себе, что отпускать было страшно: страшно было подумать о том, что он никогда не увидит Чонина снова, и он как верный и нежный хен останется только в его воспоминаниях. Чан неловко замялся на месте, сжав рукава плащевой куртки. Прощание. Почему они должны были прощаться? — Идите, — приказом. В Чонинов голос была вложена вся сила, последние крупицы гордости, но ничего не помогло химику выдать в себе уверенность, безразличие и такое нужное отрицание. Ведь он слишком хорошо понимал все, что им приходилось пройти. — Идите, говорю, — брови нахмурены, глаза сияют ведьмовским пламенем, однако отныне Чонин горел, а не поджигал. И каждый двигался, запуская внутри механизмы скорее самоуничтожения, нежели спасения. Они оставляли Чонина позади, они оставляли его здесь, потому что… что? Потому что знали, что забрать его не удастся, или потому что в конечном итоге во всем была именно его вина? Он никогда не узнает ответа. И все лишь потому, что он никогда не увидит их снова. Мгновение. Яркий свет, что сквозь окна битые пробивался, выдавая борьбу за свою жизнь, блеснул зайчиками в глазах, и Чанбину, стоящему поодаль над крепко заснувшим братом, показалось, что Чонин в рамке лучей был ангелом. Со Чанбин ошибся: он ошибался с самого начала, и его нутро впервые в жизни подвело. Юноша с потемневшими глазами от очнувшихся от вечной спячки демонов не был тем, кто однажды обязательно бы их погубил — он оказался их спасением. С самой первой их встречи летчик, вроде как, был уверен, что вновь был прав, а странный мальчик с поникшим взглядом и тихим голосом станет для них обузой. Со мог быть тем, кто не привык ошибаться, а чувство действительного провала казалось бы равным смерти от сожжения, но осознание своей неправоты никогда не ощущалось так… прекрасно. — Спасибо, — его душа впервые за долгое время пропиталась искренней благодарностью не только за прожитые вместе несколько дней, обернувшихся для каждого из них годами, а и за самое важное: за спасение. Чонин ему не ответил. Только то и делал, что стоял и таращился, как на забитую уличную собачонку; Чанбин задумался, что, возможно, таковым и был. И ему не нужен был ответ, когда «спасибо», едва с губ шепотом слетевшее в сторону черных глаз, было всем: признанием, общением защитить, обещанием никогда не забыть того, чем пожертвовал Чонин ради их спасения. Каждая история всегда заканчивалась. Сколько бы частей в себе она не имела, сколько бы раз автор не давал ей новую жизнь, дыхание свое вкладывая в неживые символические фигуры, история рано или поздно закончится. Они не смогут жить вечно. Ян понимал это. Сколько бы раз он не открыл любимую книгу из детства, сколько бы раз не оказывался на последней странице, граничащей с реальностью, концовка в ней не изменится. Сколько бы раз он не включил на старом DVD-плеере любимую мелодраму, в последних пяти минутах главные герои не изменят своих решений — концовка останется прежней. И если бы богиня времени обернулась бледным ликом к нему и спросила, изменил бы он каждый свой шаг с момента встречи с Ким Сынмином, чтобы в их конце все было по-другому, Чонин бы ответил «нет». Он бы не изменил ничего. Ни мгновения. Он бы продолжил по-дурацки разглядывать его, сидящего на ступеньках минивэна; он бы снова писал о нем в дневнике и впадал в шок, узнавая о причастии Кима к созданию компьютерной игры; он бы снова взял его за руку; он бы снова проклинал Хан Джисона, прервавшего их поцелуй; он бы снова открывал себя и обнажался перед чужой душой рядом с зеленым бассейном; он бы снова срывался в разрушенную лабораторию, чтобы спасти его. Даже зная конец наперед. Даже зная, что в итоге он окажется здесь абсолютно один. Вся его жизнь замкнулась во мгновении. Мгновением оказались шесть дней, проведенные с ним. И Ян был готов проживать эти шесть дней снова и снова, бесконечно, даже если финал их истории никогда не изменится. Потому что он любил. Любил Сынмина каждую секунду своей жизни. И он надеялся, что, когда Ким Сынмин очнется, он поймет его. — Вот и все, — раздался над ухом голос Минхо, смытый теплым морским ветром. Шум колес ползущим эхом разносился по пустым улицам и тишиной отзывался в голове, плескаясь в ней волнами. Море заберет их, со временем заберет и его. — Сказочке конец, время возвращаться к работе. У химика забрали все оружие: изъяли нож и пистолет; кажется, знали, что он был готов выстрелить. В кого — другой вопрос. В себя ли, либо в других — может, и то и другое, может, лишь первое, но не лишь второе. Чонин стоял на той улице. Дорожная пыль оседала на треснутый асфальт. Он стоял там вплоть до момента, пока ветер не принес к его ушам давно забытый шум. Рев, заведенные двигатели и трещащая по швам реальность. Он стоял там до момента, пока в стороне буйных штормов — на востоке — не поднялся в воздух желтый самолет. Стоял до момента, пока он не скрылся из виду, теряясь в глубокой голубизне чистого неба. Вслед за улетевшим в попытке найти выживший мир самолетом унеслась его душа, а перед Ли Минхо предстала лишь оболочка, пустая и бессмысленная груда костей и мышц в кожаном мешке. Его сердце, его любовь, все чувства оказались на том борту в лице человека, которого он больше никогда не сможет поцеловать. Руки в карманах сжались в кулаки. Впились в ткань грубую и мысленно сомкнулись на шее ученого, стоявшего возле плеча. Но вдруг пальцы нащупали ненароком нечто иное: гладкую пленку, шуршащую под касанием. С усилием сглотнув комок застрявших в горле слез, Ян руку поднял перед собой, разомкнув пальцы. Кофе. Это всего лишь был пакетик с кофе. Пакетик среднего на вкус кофе, который Ян Чонину весил больше золота, ведь его дал ему Сынмин, умирая и изо всех сил стараясь верить в то, что младший запомнит его хоть бы еще ненадолго. Вечность. Чонин запомнит его на вечность.

***

Темнота. Бурлящая в высоких соединенных с потолком бочках теплая вода, пронизанная трубами и проводами. Свет изнутри отблескивал едва заметным голубым, погружая всю подвальную комнату в атмосферу неудачного фильма ужасов, посыл которого никто не понял. Пузыри воздуха поднимаются выше, кружатся вокруг бледных бежевых комочков, которые с первого взгляда кажутся непонятным сгустком материи. Зеленый фонарик на каждой из контейнеров беспрерывно мигал зеленым, точно говоря, что все в порядке, а нужные элементы ни на миг не перестают подаваться внутрь. Движение внутри материи незаметно, неразличимо: каждая из четырех напоминает кокон куколки бабочки, готовящейся заново родиться на свет. Длинная приборная панель справа от входа открыла глазам беспорядочные на вид кнопки и рычаги, которых касаться без надобности не хотелось совсем; они казались пугающими и убийственными, будто могли чистой магией закинуть Чонина внутрь бочки на место дивного кокона. — Нравится, не так ли? — Минхо перевел взгляд от бурлящих контейнеров на напряженный профиль химика: тот смотрел и ничего не понимал. — Это будет великий эксперимент. Я начал его, когда ты создал вирус и прибежал ко мне в панике. Ты был так уверен, что это проклятье, оружие… Нет, вовсе нет; твое творение, Чонин, имеет очень большую роль. Я постоянно думал: «Ох, как же мне не хватает Ян Чонина с его феноменальными умениями и талантом». Я знал, что ты выжил. Чонин, я знал. Я отправил своего человека найти тебя, но она заразилась. Впрочем, не велика потеря, когда перед самой своей смертью… либо превращением, ей удалось отправить мне сообщение: она нашла тебя и твою дивную компашку, включая бессмысленного Хан Джисона. Впрочем, мне все же стоит поблагодарить его за столь прекрасную идею, поданную тебе. Я ждал тебя здесь, зная, что ты вернешься. Мы сделаем революцию в мире мертвых, который восстанет из пепла. Люди, Чонин, люди восстанут из пепла и подчинят себе и ад, и рай, захватят каждый клочок Земли и действительно станут доминантным видом на планете. Тогда мы будет лучшим творением Божьим, — ученый проводит взглядом Яна, дрожащими ногами ступающего на сантиметры ближе к цели. — Только теперь все будет по-другому. Теперь человек будет неуязвимым, а Богом, который создаст его, будешь ты. Бледные покрытые трещинами уста распахнулись в немом крике, который сжал горло невидимой хваткой до самых темных гематом. Чониновы глаза округлились, налились кровью о ужаса, который он познал, стоя в этом подвале, все время служившему Ли Минхо базой для поиска идеального способа возродить человеческий вид. Единой мыслью, промелькнувшей в опустевшей от страха голове, было бежать. Бежать так быстро, что ноги несомненно стерлись бы в кровь. Но он не сможет убежать. Ни сейчас, ни завтра, ни через десять лет. Он понял, что было в прозрачной бурлящей пузырьками воздуха жидкости, переливающейся на бледном свету белого фонаря. Не странный кокон и не ткань для исследований; не новоизобретенная материя и не помещенные в формалин части тела для исследований. Эмбрионы. Формирующиеся в человека эмбрионы.