Мораль сей басни такова…

Медицинский комплекс Корусанта — пятые сутки после освобождения. Она проснулась от того, что кто-то дышал рядом. Не громко. Не угрожающе. Просто — ровно, тепло, с лёгкой хрипотцой, которую Урра узнала бы из тысячи. Набс. Он сидел на стуле, придвинутом вплотную к её кровати, и спал, уронив голову на сложенные лапы. Его мех был взъерошен, ухо подрагивало во сне. Урра хотела сказать что-то. Открыла рот — и не смогла. Вместо слов из горла вырвался тонкий, жалобный писк. Тот самый, которым она не пользовалась много лет. С тех пор, как перестала быть маленькой напуганной зверушкой в клетке сенатора Тобиаса. Но сейчас она снова была ею. Она не понимала, где находится. Белые стены, белый свет, белые простыни — всё слишком чистое, слишком чужое. И этот запах — лекарств, стерильности, смерти, спрятанной за углом. Она сжалась в комочек, подтянув колени к подбородку, и обхватила себя лапами. — Не надо, — прошептала она одними губами. — Не трогайте меня. Пожалуйста. Но её никто не трогал. --- Мониторы зафиксировали изменение. — Пульс — 112. Давление — 135 на 90. Пациентка демонстрирует признаки панической атаки, — доложил дроид-ассистент, входя в палату. — Выключи его, — прохрипела Урра. — Выключи, выключи, выключи! Она зажала уши лапами и зажмурилась. Голос дроида напоминал ей тех, в лаборатории. Тех, что давали команды: «Зафиксировать. Ввести препарат. Перейти к этапу три». — Урра! Набс проснулся от её крика. Он вскочил, опрокинув стул, и в два прыжка оказался рядом. Его лапы дрожали, когда он протянул их к ней, но он не коснулся — остановился в сантиметре. — Урра, это я. Это Набс. Ты в безопасности. Ты в больнице, наверху. Никто тебя не тронет. Она смотрела на него, но не видела. Её зрачки расширились, дыхание стало поверхностным, частым — почти как у загнанного зверька. — Набс? — прошептала она. Голос был тонким, детским, совсем не её. — Набс, мне страшно. Тут темно. Я хочу домой. Я хочу к маме. Он замер. «К маме». Урра никогда не называла Кору мамой. Она говорила «Кора», иногда — «приёмная мама», но всегда с какой-то осторожной дистанцией. Словно боялась привязаться, потому что прошлое научило: те, кого любишь, исчезают. — Кора скоро придёт, — сказал он, не зная, правда ли это. — А пока я здесь. Можно я посижу с тобой? Она кивнула, всхлипывая. И тогда он осторожно, спрашивая взглядом разрешения, забрался на край её кровати. Не обнял — просто сел рядом, чтобы она чувствовала его тепло. Урра прижалась к его боку и заплакала. Не как подросток, переживший насилие. Как маленькая девочка, которая потерялась в супермаркете и боится, что её никогда не найдут. Громко, взахлёб, с носовыми всхлипами и дрожащими плечами. — Я хочу, чтобы всё прошло, — бормотала она между рыданиями. — Я не хочу помнить. Я не хочу чувствовать. Я хочу быть маленькой, когда ничего не болело. Набс молчал. Он гладил её по голове — медленно, ритмично, как мама Асока гладила его, когда ему снились кошмары про Лотал. — Ничего не болит, — сказал он наконец. — Всё уже позади. Ты в безопасности. — А почему тогда внутри так больно? — спросила она, поднимая на него заплаканные глаза. — Если всё позади, почему у меня всё равно болит? Он не знал, что ответить. --- Через час пришла доктор Фиццербетт. Он долго смотрел на показатели, перечитывал анализы, что-то бормотал себе под нос. Потом повернулся к Набсу и тихо сказал: — Вам нужно выйти. — Нет, — Урра вцепилась в рукав Набса мёртвой хваткой. — Не уходи. Не оставляй меня одну. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Я буду за дверью. В двух шагах. — Обещаешь? — Обещаю. Он вышел, и стеклянная дверь закрылась с мягким шипением. Урра смотрела ему вслед, и слёзы снова потекли по щекам — тихо, без звука, потому что кричать она уже не могла. Доктор присел на край койки, сохраняя дистанцию. — Урра, я хочу задать тебе несколько вопросов. Ты можешь не отвечать, если не хочешь. Кивай или качай головой, хорошо? Она кивнула, кусая губу. — Ты помнишь, что с тобой произошло? Пауза. Долгая, тягучая. Потом — ещё один кивок. Глаза наполнились ужасом. — Ты помнишь всё? Новый кивок. И вдруг её тело содрогнулось в беззвучной истерике — она забилась, прижимая лапы к груди, раскачиваясь вперёд-назад, как это делают маленькие дети в приютах, когда их никто не обнимает. — Мне нужно, чтобы ты попробовала кое-что, — сказал доктор мягко. — Закрой глаза. Представь, что тебе пять лет. Ты в своей деревне, на Лотале. Солнце светит. Рядом — родители. Она закрыла глаза. Её дыхание замедлилось. — Что ты видишь? — Траву, — прошептала Урра. — Зелёную. И маму… она печёт хлеб. Пахнет корицей. Папа чинит забор. Я… я бегаю босиком. — Ты в безопасности там? — Да, — выдохнула она. — Там никто не делает больно. — Тогда возвращайся туда, когда становится слишком страшно, — сказал доктор. — Это твой якорь. Твоё место силы. Она открыла глаза. В них всё ещё были слёзы, но уже не паника — скорее, усталая благодарность. — Спасибо, — прошептала она. --- Вечером, когда Набс вернулся в палату с подносом ужина, Урра сидела на кровати, обложенная подушками. Она держала в лапах старого, вылинявшего банту — плюшевую игрушку, которую Кора принесла час назад. — Джончик, — сказала Урра, показав игрушку Набсу. В её голосе прорезалось что-то детское, почти беззаботное. — Помнишь? Мне его Джон подарил, когда я только пришла к ним. — Помню, — улыбнулся Набс. — Ты тогда сказала, что это самый лучший подарок в твоей жизни. — Он и сейчас лучший, — она прижала банту к груди и закрыла глаза. — Когда я его обнимаю, я чувствую себя маленькой. А когда я маленькая, мне ничего не страшно. Набс сел рядом, и она, не открывая глаз, протянула лапу, чтобы он держал её за пальцы. — Можно я побуду маленькой ещё немного? — спросила она. — Мне надоело быть большой. Большая — это больно. — Будь сколько нужно, — ответил он. — Я посторожу. Она кивнула и через минуту уже спала — с игрушкой в обнимку и сном пятилетней девочки, которая наконец-то почувствовала, что её не бросят. --- Позже, уже глубокой ночью, Кора сидела у постели Урры. Она не спала — смотрела на приёмную дочь, на её безмятежное, по-детски приоткрытое лицо, и по её щекам текли молчаливые слёзы. — Я не знала, что ей так больно, — прошептала она Джону, который стоял у двери, скрестив руки на груди. — Она всегда улыбалась. Всегда говорила, что всё хорошо. А внутри… внутри она всё это время была там. В той клетке. — Теперь она здесь, — сказал Джон хрипло. — И мы не отпустим. Он подошёл и осторожно, чтобы не разбудить, поправил одеяло на плечах Урры. Она что-то пробормотала во сне и прижала банту крепче. — Спи, малышка, — прошептал он. — Мы рядом. --- На следующее утро Урра проснулась с ясной головой. Она не помнила, как плакала и звала маму. Не помнила, как регрессировала в пятилетнюю девочку. Но она помнила тепло — лапу Набса в своей, запах Джончика, и голос доктора, который сказал: «Возвращайся туда, где безопасно». Она посмотрела в окно. Корусантское утро было серым, но сквозь тучи пробивался тонкий луч света. — Я справлюсь, — сказала она тихо, ни к кому не обращаясь. — Медленно. По чуть-чуть. Но справлюсь. И впервые за много дней она сама потянулась за завтраком. --- Врачебная заметка из архива доктора Фиццербетта (конфиденциально): «Пациентка: Урра (несовершеннолетняя, раса пуба). Диагноз: посттравматическое стрессовое расстройство, осложнённое диссоциативной регрессией. Зафиксированы эпизоды возрастного регресса до 5–7 лет, сопровождающиеся плачем, поиском физического контакта, страхом одиночества. Рекомендовано: круглосуточное присутствие значимого взрослого (приёмная мать), регулярные тактильные контакты без навязывания, доступ к объекту привязанности (игрушка). Прогноз: положительный при условии длительной психотерапевтической поддержки. Физическое состояние стабильное. Вероятность полной компенсации — высокая. Время — неизвестно».