Мораль сей басни такова…

Двадцать три часа после спасения Медицинский комплекс, изоляционный бокс №7 — Пациент стабилен. Дыхание — с хрипами, влажные хрипы в нижних долях обоих лёгких. Сатурация — 91% на комнатном воздухе, переведён на кислородную маску. Температура — 37.8, субфебрилитет сохраняется. Голос дроида звучал ровно, механически, пока врач-тогрута водила сканером над телом Зеебоза. Он не сопротивлялся. Он вообще перестал двигаться, когда его привезли сюда. — Закрытые травмы мягких тканей в области поясницы, — продолжал дроид. — Гематомы на внутренней поверхности бёдер, симметричные, вероятно — от сдавливания. Свежие ссадины на запястьях — следы грубого захвата. — Переверните его, — сказала врач. Зеебоз замер. Он знал, что будет дальше. Знал, потому что проходил это уже сотни раз. В борделе. В лаборатории. В тёмных комнатах без окон, где чужие руки считали его тело своей собственностью. — Пациент сопротивляется? — спросил дроид, фиксируя повышение пульса. — Нет, — тихо ответила врач. — Он замер. Как зверь в клетке, который знает, что биться бесполезно. Она осторожно коснулась его плеча. — Я не сделаю тебе больно. Мне нужно осмотреть спину и… ниже. Ты можешь повернуться сам? Зеебоз не ответил. Он лежал, вцепившись когтями в простыню, и смотрел в стену. Внутри него поднималась тошнота — не физическая, та, что живёт глубже желудка. Та, что застревает в горле и не даёт дышать. — Если ты не позволишь — я не буду, — сказала врач. — Но мне нужно знать, есть ли внутренние разрывы. Ты кашляешь кровью, но не только из лёгких. Он закрыл глаза. И перевернулся сам. --- Восемнадцать часов до этого Камера содержания, комплекс "Арискон-Тек" — Держите его. Они навалились втроём. Тяжёлые, пахнущие потом и гнилью, пубы со шрамами и пустыми глазами. Зеебоз попытался вырваться, но их лапы были сильнее. Одна сжимала его запястье, другая — затылок, третья — бедро. — Не надо, — прохрипел он. — Пожалуйста. — А кто тебя пожалеет, малой? — усмехнулся главарь, тот самый, с рваным шрамом через щёку. — Ты внизу. Здесь свои законы. Он провёл когтем по животу Зеебоза, разрезая ткань его рубашки. Потом — ниже. — Может, ты и пригодишься. Самок мало, а нам всем нужно… — Оставь его, — сказал кто-то из темноты. Но голос был слабым, неуверенным. Никто не послушал. Зеебоз почувствовал, как его разворачивают лицом вниз. Холодный пол обжёг щёку. Кто-то наступил ему на лодыжку, не давая дёрнуться. — Какой чистенький, — протянул второй, раздвигая ему бёдра. — Тренированный уже. Походу, не в первый раз. — Это не имеет значения, — сказал главарь. — Сегодня он наш. Пальцы. Грубые, сухие, без смазки. Зеебоз стиснул зубы так сильно, что хрустнула челюсть. Он знал эту боль. Он думал, что забыл её. Но тело помнило всё. А потом завыла сирена. И они побежали. А он остался лежать на полу, дрожа, с расцарапанными лапами и ощущением, что его снова ободрали. Не только тело. Что-то глубже. --- Сорок восемь часов после спасения Медицинский комплекс, кабинет психологической реабилитации — Зеебоз, вы меня слышите? Женщина-панторана с мягким голосом сидела напротив него. Между ними — столик с чаем, который остыл уже час назад. — Я не знаю, зачем я здесь, — сказал он наконец. — Мне не нужна помощь. Мне нужно… чтобы меня оставили в покое. — Вы имеете право на это, — кивнула психолог. — Но ваше тело говорит иначе. Вы не спите. Вы не едите. Вы отказываетесь от обезболивающих, хотя у вас трещина в ребре и разрыв сосудов в прямой кишке. — Я привык терпеть. — Это не терпение, — сказала она тихо. — Это самоуничтожение. Он поднял на неё глаза. В них не было злости. Только пустота. — Вы знаете, каково это — когда твоё тело перестаёт быть твоим? — спросил он. — Когда любой, кто сильнее, может войти в тебя, потому что ему захотелось? — Знаю, — ответила женщина. И он поверил ей. Не потому, что она что-то доказала. А потому что не отмахнулась. — Я больше никогда не смогу… — он запнулся. — Ни с кем. Никогда. — Вам не нужно решать это сегодня, — сказала она. — И завтра. И через год. Сначала нужно просто выжить. Не физически — вы и так умеете. А… внутри. Зеебоз отвернулся к окну. За стеклом шёл дождь — редкий для Корусанта, искусственный. Капли стекали по бронированному стеклу, и ему показалось, что они похожи на слёзы, которые он не мог выплакать уже много лет. --- Пятьдесят пять часов после спасения Коридор медицинского комплекса Набс подошёл к боксу Зеебоза, когда его выпустили на прогулку. Сам он уже мог ходить — хотя каждое движение отдавалось тяжестью в груди, напоминанием о том, что внутри него всё ещё бурлит искусственный газ лаборатории. Зеебоз сидел на скамейке в небольшом внутреннем дворике — единственном месте, где изоляционные пациенты могли видеть небо. На нём была больничная пижама, слишком большая, и кислородная маска, которую он то и дело сдвигал на подбородок. — Можно? — спросил Набс, останавливаясь у входа. Зеебоз кивнул, не глядя. Набс сел рядом. Некоторое время они молчали. Ветер доносил запах очищенного воздуха и антисептиков. — Я не знаю, что теперь делать, — сказал наконец Зеебоз. Голос его был хриплым, будто он говорил сквозь стекловату. — Я привык, что у меня есть цель. Найти, спасти, вытащить. А теперь… Урра в безопасности. Ты — в безопасности. А я остался. — Ты не остался, — сказал Набс. — Ты здесь. Ты с нами. — С вами? — Зеебоз усмехнулся, но смех перешёл в кашель. — Я — ржавое, больное, использованное существо, которое не знает, что значит жить без страха. Я не могу смотреть на чужие лапы без того, чтобы не вспомнить, как они меня… — он не договорил. Набс молчал. Он слушал. — Ты помогаешь мне, — сказал он наконец. — Ты не знаешь этого, но ты помогаешь. Когда ты сказал мне, что то, что я сделал с Уррой в камере, — не насилие, я… я смог выдохнуть. Впервые за много дней. Зеебоз повернул голову. В его глазах блеснуло что-то — не слёзы, скорее удивление. — Ты хочешь сказать, что я… нужен? — Ты нужен, — твёрдо сказал Набс. — Мне. Урре. Даже этому старому ворчуну Курту, который ждёт не дождётся, чтобы забрать тебя домой. — У меня нет дома, — прошептал Зеебоз. — Будет, — сказал Набс. — Просто дай этому время. --- Семьдесят два часа после спасения Бокс №7, ночь Зеебоз не спал. Он лежал в темноте и смотрел на тусклый огонёк датчика на потолке. Мониторы молчали — пульс был ровным, давление — в норме, кислород — 94%. Тело медленно, но восстанавливалось. Но внутри, в том месте, которое не видит ни один сканер, зияла трещина. Он вспоминал руки. Не те, что в лаборатории — эти уже слились в одно грязное пятно боли. А другие. Те, что мыли его в тазу тёплой водой на Нижних уровнях. Лапы Набса — маленькие, неуверенные, но такие бережные. — Я не брошу тебя, — сказал тогда Набс, хотя сам едва стоял на ногах. Зеебоз закрыл глаза. Он не знал, как научиться жить заново. Не знал, как перестать вздрагивать от прикосновений. Не знал, как вернуть себе тело, которое столько лет было товаром. Но он знал одно: Набс выжил. Урра выжила. И он, Зеебоз, — тоже. Возможно, это было начало. --- Восемьдесят часов после спасения Общая гостиная реабилитационного центра — Я хочу попросить тебя кое о чём, — сказал Зеебоз, когда Набс пришёл навестить его с новой порцией печенья (от Урры, которая всё ещё не говорила много, но теперь хотя бы улыбалась). — О чём? — Научи меня, — Зеебоз опустил глаза. — Не бояться. Я не умею. Я умею терпеть, умею бить, умею прятаться. Но не умею верить, что кто-то не сделает больно. Набс задумался. Потом протянул лапу и осторожно, спрашивая разрешения взглядом, положил её на плечо Зеебоза. Тот вздрогнул. Но не отодвинулся. — Мы научимся вместе, — сказал Набс. — Я тоже боюсь. Боюсь, что Урра никогда не станет прежней. Боюсь, что внутри меня осталось что-то, что они туда заложили. Но мы попробуем. Шаг за шагом. — А если не получится? — Получится, — твёрдо сказал Набс. — Потому что мы не одни. Зеебоз посмотрел на него — на этого маленького, пережившего ад пубу, который всё ещё улыбался, пусть и через силу. И впервые за долгое время ему показалось, что тьма внутри стала чуточку светлее. Он не знал, сколько заживают такие раны — те, которых не видно на сканерах. Может быть, годы. Может быть, вся жизнь. Но он решил попробовать. Ради Набса. Ради Урры. И ради того маленького пубы, которого когда-то купили как игрушку и который до сих пор жил где-то глубоко внутри, боясь, что его снова поломают. — Ладно, — сказал Зеебоз. — По рукам. Он протянул лапу, и Набс сжал её в ответ. Не как пациент врача. Не как жертва палача. Как друг...