Наваждение

Наваждение пятое. Жертва. Самая большая слабость шинигами – чувства. Простая истина, которая в голову новобранцам еще во времена Академии вбивается. Награда за усвоенный урок – жизнь. Наказание – смерть. И если ты умер первым, считай, повезло, ведь никому не становится легче, когда за него умирают впустую. Страх означает поражение. Привязанность означает смерть. У шинигами один путь – продать свою паршивую жизнь подороже, чтобы живые так и не узнали какой ценой оплачен их покой. Сдохнуть так, чтобы потом еще сотню лет вспоминали в какой неравной битве все-таки достали на излёте Абарая-тайчо. До встречи с Ичиго у Ренджи не возникало никаких сомнений в правильности этой истины, написанной кровью поколений шинигами, но чертову Куросаки никакие правила не писаны. Плевать он них хотел. Ичиго раскатывает Абарая вместе с половиной Общества Душ на одном желании защитить то, что ему дорого, и годами работающая система – живи сейчас, сдохни потом, зубами вырви то, до чего сможешь дотянуться, и никаких привязанностей – неожиданно дает сбой. Оглядываясь назад, Ренджи думает, что тогда-то у него голову и снесло, когда цеплялся из последних сил за совсем еще мальчишку с огромным, мать его, мечом и со всей дури орал: «Спаси Рукию!». А на самом деле то единственное, что живым еще в нем самом осталось спасти просил. И ведь не подвел же Ичиго, паршивец. Спас. Они вместе спасли. Не заметили только вовремя, что именно натворили. Ренджи возвращается из Каракуры живым. Нет, не так. Живым. И точно может сказать - ему не нравится. Оказывается, привязанность и связь с кем-то – это больно. А когда эта связь еще и с живой душой неопределенного статуса Куросаки Ичиго, не успевшим даже двадцатилетие свое отпраздновать… Ренджи считает, что гуманнее было бы сдаться Майюри на опыты. Или в четвертый, чтобы крышу немного подлатали. Нормальные-то не просыпаются с колом в штанах, от того, что опять во сне банкай в той пещере с Ичиго отрабатывали, а рыжий ежик внезапно где-то в районе паха оказался. Некого Абараю об этом спросить, не Юмичику же в конце концов. Так что приходится разбираться самостоятельно. И с природой чувств, и с колом в штанах. Выходит у него откровенно хреново. Иногда Забимару так и потряхивает в руках от желания открыть врата и смотать в самоволку, а там – будь что будет. Лишь бы снова в чужом доме оказаться. Что бы руку протянуть, загробастать, почувствовать – мое. От таких мыслей хочется напиться как в старые добрые и отрубить все пониже спины. Потому что Ичиго-то не его. И жизнь Куросаки – тоже. Ренджи взамен и предложить особо нечего, только себя самого. А себя самого он бы и даром не взял. Сопротивление рыжему наваждению выматывает похлеще тренировок с Кенпачи-тайчо, но Абарай всегда был упертым. Отрицание собственных желаний выливается в потерю контроля над духовной силой, и Забимару отказывается принимать форму банкай. Ренджи спорит со своим мечом до хрипоты, а потом от души хохочет – если это предательство, то предал он исключительно сам себя. Смотреть в глаза Рукии и себе становится тяжелее с каждым гребанным днем. Духовная сила Ичиго беспокойно пульсирует в такт дыханию, когда Ренджи не выдерживает и, улучив момент, пробирается посреди ночи в чужой дом. Он выпросил у ботаников из 12 всевозможные амулеты, и еще дорого поплатится за этот должок, но обнаружить его присутствие сейчас сможет разве что Урахара – да будет он ужасно занят своими делами в эту прекрасную ночь. Решимость просто взглянуть и уйти тает при взгляде на собственную футболку, съехавшую во сне с плеча Ичиго. Временный шинигами мечется по кровати, и желание коснуться, стереть эту складку между бровей, это напряжение, которое не отпускает Куросаки даже во сне, жгет изнутри раскаленным железом душу Ренджи. Он. Пришел. Просто. Взглянуть. Абарай прикрывает глаза, силясь вернуть себе контроль, и чувствует покалывание в кончиках пальцев. -Ренджи. – Не просыпаясь тихо зовет пустоту Ичиго и тяжело переворачивается во сне. Хрена с два у него получится. Абарай считает до десяти, мысленно подписывает смертный приговор их дружбе и сдается. Широкая ладонь замирает на мгновение над рыжей макушкой и уверенным движением ложится на голову Ичиго. Куросаки просыпается мгновенно, но почему-то не выглядит удивленным. -Йо, Ичиго – не убирая руки, кивает ему Ренджи и ждет. По всем законам логики, его сейчас выпотрошат, думает Абарай и не планирует сопротивляться. От контакта с Ичиго плавятся последние предохранители в системе самосохранение, и лучше уж Куросаки сам его здесь грохнет, чем вот так дальше с ума сходить. Без него. Без себя. -Дай угадаю, Ренджи, - голос у Ичиго хриплый, надтреснутый, а глаза воспаленные и больные, будто нормально не спал уже несколько месяцев. – Не можешь там больше жить? Ичиго тянет смеяться, и он, наконец, смеется. Плевать он хотел на все законы логики. Как обычно. В рыжей голове на повторе – вернулся. И радость сердце в галоп отправила. Только страх в глазах напротив всю картину для временного шинигами портит. - Придурок, - неожиданно довольно выносит заключение Куросаки, и они все-таки устраивают потасовку. Ненароком уткнуться в чужое плечо легче, когда вы оба валяетесь на полу разгромленной комнаты. Спасибо Ренджи хоть барьер успел поставить, а то весь дом бы перебудили. Они, как и прежде, не делают ничего особенного. Тишина их маленького мира еще не давит на них необходимостью разобраться со всем раз и навсегда. Не сегодня. Рука Ичиго в руке Ренджи ощущается правильно. Осторожное, первое касание губ – нужным. Татуировки у Абарая и правда бесконечные, а расцепиться кажется задачей потруднее, чем в очередной раз спасти Общество Душ. Утром у Ренджи фингал под глазом, ярким цветком укус на шее и собрание лейтенантов. У Ичиго слипаются глаза от бессонной ночи, горят губы и впервые за долгое время хорошее настроение. Врата между мирами закрываются за Абараем бесшумно, но пустота больше не давит на Ичиго. Он обводит глазами бардак в его – их – комнате, решительно выключает будильник и заваливается обратно спать в чужой футболке. Во сне Ичиго улыбается. Он теперь точно уверен - Ренджи к нему вернется.