В тени виноградной лозы

От кого: Кэтрин [Cat] 14:36 Привет. Ты здесь? От кого: Кэтрин [Cat] 14:40 Ау. У меня только двадцать минут, потом нужно бежать на тренировку. От кого: Итачи [Fan] 14:42 Да. Подожди, сейчас подключу наушники и наберу. От кого: Кэтрин [Cat] 14:42 Ага. Из динамиков на рабочем столе раздается уже настолько знакомый звук приложения для онлайн конференций, что в животе моментально поднимается волнение. Мне наушники не нужны, дома только я, горничная на первом этаже, да кот, растянувшийся на кровати сбоку. А у него, наверно, как всегда. — Ну приветик, — протягиваю с притворным недовольством и надуваю губы, хотя прекрасно знаю, что моего собеседника это все равно не обманет: для него не секрет, что я рада видеть его хоть одним глазком и на пять секунд. — У тебя семнадцать с половиной минут. — Поставишь меня на счетчик? — Уже, — улыбаюсь, но окно приложения на рабочем столе все еще черное, лишь с маленьким прямоугольником с моей мордашкой в углу, и я начинаю нетерпеливо ерзать на стуле. Любит же он тянуть кота за прикрой уши, пушистик. — Камеру не включишь? — Ну… — протягивает парень многозначительно. — Тут хаос. — Я уже привыкла, — посмеиваюсь тихонько, вспоминая, как, вечно одетый с иголочки, аккуратный и даже педантичный, мой друг стесняется беспорядка на рабочем столе в особо загруженные дни. И при этом все равно находит время созваниваться со мной. Чернота на экране, моргнув, пропадает и зависает на размытом изображении, и лишь через несколько секунд, что я терпеливо жду, преобразуется в четкую картинку. Пару мгновений с немым восторгом рассматриваю взмыленного жестким рабочим графиком собеседника, словно вижу впервые — это мой особый ритуал. Черные волосы выбились из низкого хвоста, под глазами залегли темные круги, лицо бледнее обычного, но он все еще чертовски красив, даже на мой чересчур привередливый вкус. За его плечами сквозь панорамное окно пробивается яркий свет — его рабочий кабинет прекрасен, и я помню, какой восторг испытала, впервые попросив провести мини онлайн экскурсию. Даже завидно. — Покажи мне Нью-Йорк, — тихо выдыхаю я. Вот уже полгода Нью-Йорк ассоциируется у меня только с ним. При любом упоминании этого города лицо моего друга якорем всплывает в голове, образуя неразделимый симбиоз и вызывая череду картинок в голове: вот он в своем потрясном офисе, вот — в не менее потрясном лофте в Сохо, планировку которого я уже знаю наизусть, в модной бутиковой кофейне-кондитерской под домом. Наши созвоны всегда были не особо длинными, но настолько частыми, что я заставала его, наверно, уже во всех местах, где он только бывал. — Попроси на японском, тогда покажу, — усмехается он, устало потирая переносицу. И это та причина, по которой мы познакомились и начали общаться: нас свела Lingva — приложение для изучения языка с носителем. Ему было необходимо подтянуть французский — вроде как, в следующем году компания собирается отправить его в Лионский филиал обучать сотрудников и реструктурировать всю его внутреннюю кухню. Мне же, с моим средним знанием японского (отец все же не позволил мне остаться полностью без знания его родного языка) нужно было подтянуть знания для…об этом я своему напарнику по обучению не рассказывала и не собираюсь. — Покажи мне Нью-Йорк, пожалуйста, Итачи-сан, — гладко произношу уже на зубок выученную фразу и наблюдаю удовлетворенную улыбку на экране. В животе просыпаются бабочки, собственно, как и каждый раз, когда я вижу нечто настолько прекрасное. Картинка трясется вместе с камерой, когда он берет в руки планшет, встает и подходит к окну, на ходу кнопкой разворачивая экран. Впереди мелькают, озаренные ярким солнечным светом, Нью-Йоркские высотки: стеклянные фасады сверкают ослепительным блеском, перемежаясь с матовым раскаленным бетоном и серебристым железом, небо синее-синее, без единого облачка, окутывает их, растягивая панораму на километры неописуемой красоты, которую я мечтаю увидеть вживую. Окна кабинета Итачи плотные, и я не слышу ни звука, но точно знаю: город, быстрый и живой, гудит и звенит сотнями разных звуков, издаваемых тысячами разных машин и людей, стянувшихся к самому его сердцу. Хотелось бы и мне затеряться среди них… — У вас роскошный офис, Итачи-сан, — отойдя от немого восхищения, продолжаю наш маленький интернациональный диалог. — Чем занимается ваша компания? — Мы специализируемся в сфере фармакологии, но в последние годы проводили активный ресерч в продовольственной и косметической сфере. Думаю, в течение пары лет мир увидит еще несколько новых брендов под нашим руководством. — уже довольно беглый французский Итачи заставляет меня краснеть. На английском и японском его голос звучит сдержанно и даже деловито, но стоит ему перейти на мой родной — всемирно признанный язык любви — и его тембр сразу становится слишком…сексуальным. Не знаю, как он планирует вести дела в Лионе. Такой речью не дела вести надо, а штабелями девиц укладывать у своих ног. — И что же конкретно вы планируете производить? — с придыханием произношу, продолжая разглядывать роскошную панораму Большого Яблока. Голос мужчины звучит из-за кадра, но я знаю: хоть я и вижу лишь город впереди, он на экране видит меня, возможно, даже развернул изображение на весь экран, и мне не хочется выдавать свое смущение. — Этого я сказать не могу, корпоративная тайна. Но упор мы планируем сделать на экологичность и здоровый образ жизни, так как это коррелирует с основной нишей, которую мы занимаем, — голос вдруг затихает, а через несколько секунд раздается вновь, тише и проникновеннее. — Вам такое по душе, мадемуазель Катрин? Миссия не смутиться провалена. Мое лицо краснеет до самых кончиков ушей, а ладони потеют. Мы не так много рассказывали друг другу о себе — никакой чрезмерно личной информации, только общие факты — но как-то раз я случайно обмолвилась, что имя Кэтрин в приложении не является моим настоящим по паспорту: я просто забила его на английский манер, когда регистрировалась в приложении. Тогда я еще не знала, что это было фатальной моей ошибкой, и что мое по-правильному произносимое как «Катрин» имя из уст этого чересчур идеального мужчины с его низко вибрирующим французским будет звучать настолько чувственно, словно мы были любовниками уже не один год. Не знаю, понимает ли он, как этот его трюк на меня действует, но почему-то, каждый раз, когда это случается снова, мне кажется, что он не просто понимает, а делает это специально. Мой язык заплетается, и я не знаю, что ответить. По душе ли мне эко-линейка косметики и продуктов? Да, наверно, ведь я вегетарианка и обожаю животных. Сортирую мусор, правильно утилизирую батарейки и сдаю старые шмотки в переработку. Но ведь он и так это знает. — Да, — несмело подаю голос. — Да, мне это по душе. На нашем производстве мы тоже стараемся соблюдать эко-стандарты. Правильно утилизируем отходы, следим за переработками сотрудников. Пятнадцать процентов нашего оборудования работает на солнечной энергии в течение шести месяцев в году, еще сорок процентов оборудования и шестьдесят процентов транспортировочных машин — на биоразлагаемом топливе. — Вот как. Это радует. А чем занимается ваша компания? — не в первый раз звучит вопрос. Я знаю, как на него ответить, но появившаяся нервозность мешает словам гладко литься из моего напряженного горла. — У нас виноградники. Несколько десятков гектаров в одном только регионе Бордо, остальные раскиданы по стране. Мы поставляем сырье для производства нескольким местным косметическим компаниям и владеем небольшой нишевой линейкой вин. Работаем внутри страны, не на экспорт. Пока что работаем с местными косметическими компаниями и пока что не работаем на экспорт. Но о трудностях семейного бизнеса и безумных методах их решения не говорят в приложении для изучения языка с носителем. — Это интересно. Я ни разу не был на винограднике. — А хотел бы? Думаю, в ближайший отпуск тебе стоит съездить в Калифорнию. Это родина большинства вин Северной Америки. — я запинаюсь и заламываю пальцы под столом, чтобы он не увидел: снова разговор подходит к той самой теме, на которой мне каждый раз становится жутко неуютно и каждый раз хочется озвучить один единственный вопрос, задавать который я не имею права. — Ну, нет. Это не то. В Калифорнию виноград завезли те же французы, но мне бы хотелось увидеть сами истоки винодельчества, — словно не замечая смены моего настроения, Итачи продолжает продавливать свое, и мне остается лишь отшутиться. — А, ну если ты решил настолько углубиться, то тебе надо лететь в Иран. Там нашли самую древнюю на сегодняшний день бутылку вина. Хотя, еще ведутся споры. Возможно это была территория современной Грузии. Знаешь, где это? — продолжаю подначивать и подтрунивать над ним, уводя в сторону от опасной территории, на которую едва не ступил наш поначалу невинный диалог, притом ничуть не сомневаясь в его эрудированности: в конце концов, Итачи вот уже полгода почти каждый день на связи со мной — дочерью французского винодела — и какую только информацию не выслушал по истории вина из моих уст. — Пожалуй, воздержусь от такого отпуска, — на том конце раздается низкий бархатистый смех. И едва я облегченно выдыхаю, он добавляет, — Но, Катрин, как ты отнесешься, если в ближайший отпуск я посещу пару ваших виноградников в Бордо? Я в ужасе цепенею, осознавая, что этот день, все же, настал. День, когда мы всерьез будем обсуждать личную встречу вживую (а он, несомненно, к этому и клонит) и день, когда мой собственный вопрос, который я не имею права задать, вылетит из его рта. Сколько раз я себе представляла это — одному Богу известно. Он прилетел бы во Францию (и я мысленно составляла список лучших отелей поблизости, которые не стыдно было бы порекомендовать), я бы достала из закромов лучшую бутылку вина в качестве приветственного презента, встретила бы его в аэропорту на своем блестящем мерсе «купешке» , провела бы индивидуальную экскурсию по нашим лучшим виноградникам, мы бы съездили к морю… Но мне нельзя. Нельзя даже думать об этом, и все из-за одного злосчастного семейного ужина полгода назад. Тогда, в нашей просторной столовой на первом этаже, элегантно и со вкусом украшенной к Рождеству специально приглашенными дизайнерами, моя жизнь поделилась на «до» и «после». Сломалась, исказилась в нечто уродливое, заставившее меня прорыдать полночи, а наутро дрожащими пальцами скачать в AppStore приложение Lingva. Скачать от безысходности, чтобы в итоге встретить в нем замечательного парня, к которому с каждым днем я прикипала душой все больше и больше, что еще сильнее погружало меня в пучину отчаяния. Я молчу слишком долго, чтобы можно было закрыть глаза на паузу и не сделать определенные выводы. «Конечно, я хочу этого!» — кричит все мое нутро, насквозь пропитанное розовыми мечтами, но я лишь плотнее сжимаю губы. Еще через пару секунд картинка на экране меняется, являя лицо моего собеседника, увенчанное виноватой улыбкой. — Я слишком тороплю события, да? Не могу отвести глаза, но и ответить тоже не могу. Мне кажется, будто комната вокруг сжимается, вытесняя пустое пространство и оставляя меня один на один с его не высказанным вопросом, застывшим в глубоких черных раскосых глазах: «Почему ты не хочешь со мной встретиться?» — Катрин, скажи что-нибудь, — переходит вдруг на нейтральный для обоих нас язык Итачи, словно покидает мое личное пространство, в которое влез по-неосторожности, и дает мне больше кислорода и свободы. Я качаю головой, понимая, что нет в мире такого языка, на котором я нашла бы в себе силы развивать этот разговор дальше. — Мой японский стал лучше? — Словарный запас намного, но над произношением нужно еще поработать. Тебе нужно больше практики, — наверно, он подразумевал больше практики с ним, не зная, что скоро этой практики у меня будет хоть отбавляй… Я делаю вид, что не замечаю его смятения от резкой смены разговора, прокручивая в голове причины, по которым мне должно быть на это всё равно. Всё тот чертов семейный ужин… После него, каждый из них превращался для меня в каторгу. И, к слову, подобный как раз запланирован на сегодняшний вечер. В углу экрана компьютера загорается напоминание: «15:30 тренировка». Ровно за полчаса до события. Скоро вся моя жизнь будет расписана по часам. — Уже три. Мне пора, Итачи. — Подожди, — вдруг громче раздается в динамике. Мое сердце замирает от страха, что он сейчас продолжит и попробует еще раз надавить, но парень лишь добродушно поднимает руки и улыбается. — Покажи напоследок Жюльена. Я соскучился. На мгновение зависаю и лишь затем перевожу взгляд вправо, давя глупую улыбку. Жюльен — мой потрясающий и своими размерами, и своим ласковым покладистым характером рыжий кот, смесь чего-то с чем-то. Я подобрала его совсем котенком, и вот уже четыре года как он полноценный член нашей маленькой интернациональной семьи, в которой его обожает абсолютно каждая живая душа — от хозяина дома до садовника. И Итачи тоже его обожает. Когда я впервые втиснула довольную сытую мордаху кота в кадр, он был просто без ума. Подскочив к кровати, ласково подхватываю сонного котяру на руки и несу к экрану, демонстрируя во всей его рыжей красе, и целую в пушистую макушку, преисполненная любви и благодарности за то, что он своим умилительным видом оказался единственным в мире, кто способен разрядить практически любую напряженную обстановку в моей жизни.

***

Пюре из цветной капусты практически сливается с очередным новым сервировочным комплектом, что купила мама, и лишь ярко-зеленые линии так любимой мной спаржи, посыпанной миндальными лепестками пестро выделяются в центре бледной, молочного цвета, тарелки из какого-то дорогущего фарфора, однако аппетита у меня не прибавилось ни спустя пять минут созерцания кулинарного шедевра Пьера, нашего повара, ни спустя пятнадцать. В вечерней тишине тихо звякают серебряные приборы, постукивают бокалы, шуршат салфетки, но я продолжаю неподвижно сидеть, отпив лишь пол бокала воды с лимоном, чувствуя, как сжимается в спазмах желудок в ожидании очередной неприятной новости. В последнее время только такие мои родители и преподносят. — Как дела у Марго? — не в силах больше терпеть, рушу устоявшуюся какофонию тихих звуков поганого ужина. — На следующий семестр взяла четыре дополнительных предмета. Экзамены сдала на отлично. Но ты бы и так это знала, если бы почаще созванивалась с сестрой, — непринужденно щебечет напротив меня мама, предварительно до последней крошки пережевав и запив все, что было во рту. — У нас большая разница во времени. — Боже, Катрин. Она в Гарварде, а не на луне. Всего шесть часов разницы, можно и подстроиться. Можно и подстроиться. Можно подстроиться и остаться заниматься семейным бизнесом, старшая же. Можно подстроиться и лететь на отдых не туда, куда хочешь, а куда хочет семья — в меньшинстве же. Можно подстроиться и пожертвовать собой ради благополучия семьи, пока младшая сестра, как вольный ветер, следует за своей мечтой стать именитым врачом и первым же рейсом после окончания школы улетает на другой континент. Боже, что ты несешь, Катрин Морита. Неуютно веду плечами и отпиваю еще воды, понимая, что мать права. Я не ненавижу младшую сестру. Когда-то мы были очень близки: большая разница в возрасте не оставила места детской ревности, и я до сих пор помню счастливый визг, стоявший на весь дом каждый раз, когда я соглашалась с ней поиграть в перерывах между толпой репетиторов и тренировок. Марго всегда была милым и беззаботным ребенком, потому, когда она объявила о своем решении поступать, да еще и на такую серьезную специальность, вся семья безмолвно переглянулась, сомневаясь в том, что этого запала хватит надолго. Но вот, посмотрите на нее теперь: выпускница первого курса медицинского факультета Гарварда, одна из лучших студентов на потоке. Я гордилась ею, но все равно не находила в себе силы позвонить. И вряд ли в ближайшее время найду. — Ты же ей не рассказывала?..— осторожно уточняю у матери. У отца спрашивать бессмысленно: не окажись я в такой ситуации, он бы и мне не рассказал. Такой уж закрытый человек мой отец. Даже не представляю, как этот статный, с вышколенными традиционными манерами японец покорил мою, француженку до мозга костей, ветреную и взбалмошную мать. Легенды гласят, что это заняло у него около двух лет: именно столько он обивал ее порог, чтобы, наконец, получить согласие сходить на танцы. Хотя, не уверена, что не будь он к тому времени молодым перспективным бизнесменом, она бы не мариновала его дольше. Сейчас она, как примерная жена, любила и заботилась о его уже не железном здоровье, но, скажем честно, любовь эта пришла не сразу. Именно так моя мать, Софи Морель, женщина, что строила любовь своими собственными руками в течение долгих лет, поначалу и пыталась успокаивать меня. Ведь у нее-то это неплохо получилось: двое взрослых, красивых и успешных дочерей, выхоленный, довольный семейной жизнью супруг, процветающий домашний очаг… Может и получится, если приложить достаточно усилий, но пока что сама эта мысль — как кость поперек горла. — Конечно, нет. Ей сейчас с учебой такие переживания ни к чему. Да и какой в этом смысл? — мама грациозно перебрасывает шелковистые каштановые волосы с одного плеча на другое и отпивает немного вина из большого красивого бокала. — Скоро все проблемы разрешаться, а дела только пойдут в гору. Тогда и сообщу ей уже хорошие новости. В груди начинает клокотать ярость. Я и сама не хочу, чтобы Марго знала о позорных методах, к которым собирается прибегнуть наша семья, чтобы спасти семейный бизнес и быть в состоянии продолжать оплачивать ее дорогостоящую учебу, как и любых наших проблемах в целом, но из уст мадам Морель это почему-то звучит так лицемерно. Может, я бы и сама пошла на этот шаг, предложи они мне это в нейтральном формате с возможностью самой принять решение и также и смириться с любым моим решением, при этом не выказав разочарования, но, нет. Они решили преподнести все так, словно я была по праву рождения обязана положить свою жизнь ради благополучия семьи и, особенно, младшей сестры. Кажется, это то, что категорически не рекомендуют делать психологи, если не хочешь посеять пожизненную вражду между детьми. К счастью, мы уже достаточно взрослые для такого… И тем не менее за последние полгода я звонила ей лишь трижды. — То есть, ты расскажешь ей только после того, как я перееду в Японию? Вилка в моих руках, подрагивая, продолжает лязгать по тарелке: я переворачиваю туда-сюда спаржу и еще больше размазываю пюре, превращая некогда эстетичную гастрономическую композицию в подобие помоев. Мать молчит. — Тогда, когда я выйду замуж?.. Тишина. Она больше не притрагивается к еде, лишь покручивает в пальцах длинную ножку бокала. — Когда ты ей скажешь, мам? — мой голос дрожит, и справа раздается тяжелый вздох. Отец аккуратно кладет приборы и вытирает салфеткой рот: я вижу это лишь краем глаза, потому что просто не в силах смотреть ни на одного из них. — Как твои занятия? — вдруг спрашивает отец. Судя по тому, что он перешел на японский, имелись в виду мои «занятия» в приложении Lingva. Очевидно, тема сестры закрыта. — Не могу судить со стороны, но мой напарник по обучению говорит, что мой словарный запас стал намного больше. — Произношение. Стоит работать над ним, иначе люди могут неправильно тебя понять. — Да, отец. — Так! — резко восклицает мама. — Заканчивайте-ка ваши переговорчики. Не знаю, о чем вы там шушукаетесь, но это в вопиющей степени неприлично. Да, за почти тридцать лет брака моя мать так и не предприняла ни единой попытки выучить родной язык мужа. В прочем, ее тоже можно понять, ведь в этом не было объективной необходимости: отец в совершенстве владел французским, жили мы во Франции, а ближайшие родственники отца либо погибли, либо разъехались по миру кто-куда. И, тем не менее, она неустанно раздражалась каждый раз, когда не понимала, о чем мы между собой переговариваемся, ведь ей было и есть жизненно необходимо быть в курсе всего, происходящего дома. — Я надеюсь, ты оставила глупые мысли о том, что мы заставляем тебя или же ненавидим, — невзирая на оклик жены, продолжает он. — Ты прекрасно знаешь, что я никогда не делал разделений между тобой и твоей сестрой. И, как я и говорил ранее, ты в праве отказаться, ведь мы не какие-то монстры. Я бы хотела сказать, что понимаю абсолютно все, что он говорит, но это не так. Лишь общие черты смысла сказанных слов долетают до моего сознания, складывая суть в логическую цепочку, нивелирующую незнакомые слова. — Но, Катрин, посмотри на свою мать. Вспомни о своей сестре. Подумай о нашем доме и деле, на которое я положил жизнь ради вас. Всё это может закончиться в любой момент. Готова ли ты к этому? Сможешь ли сама так жить? Подумай об этом хорошенько, потому что, если хочешь отказаться, то сейчас у тебя для этого последняя возможность. По моей спине бегут мурашки от последних слов, что я разобрала на удивление отчетливо. Последняя возможность, Катрин. Почему? Я, все же, поднимаю глаза на отца и выжидаю взятую им паузу. Потому что подготовленная на сегодняшний семейный ужин плохая весть, кажется, уже висит на кончике его смоченного вином языка. — Почему ты побледнела, милая? Тебе нехорошо? — суетится мама, слегка перегибаясь через стол и хватая меня за руку. А затем гневно смотрит на отца. — Что ты ей сказал? — Пап? — вторю громогласным словам матери, но мои по сравнению с ее кажутся жалкими и слабыми. Словно мне снова пять и я прячусь за маминой юбкой от незнакомцев, пришедших в гости. Глава нашей семьи не спешит с ответом: сначала медленно отпивает из бокала, затем промокает салфеткой губы и лишь после, сцепив пальцы в замок на краю стола перед собой, выразительно смотрит мне в глаза и заговаривает так, чтобы каждый за столом понял смысл сказанного. — Твой будущий супруг связывался со мной вчера для переноса сроков. Он хочет приехать познакомиться и, скорее всего, планов на одиночный полет обратно в Японию у него нет. За столом воцаряется тишина, но лишь на жалкие три секунды, отведенные для шока, прежде чем мадам Морель взрывается в привычной ей манере: словно чертов вулкан, испепеляющий лавой все живое на своем пути. — Он в своем уме?! Мы запланировали свадьбу на следующий год! Как можно?! Сделки сделками, но у Катрин же совсем не будет времени подготовиться! — Он считает, что невесте будет полезно как можно раньше переехать в страну, в которой она планирует жить, чтобы лучше приспособиться и начать вникать в дела компании. — И что?! Я могу съездить с ней туда в отпуск на месяц-другой. Зачем же так радикально? Может еще скажешь, что и свадьбу он решил перенести?! — мать активно жестикулирует руками, едва не снося бокал и нервно кусает губы в перерывах между тирадами, что совершенно несвойственно ей, женщине, с маниакальной педантичностью следящей за своим внешним видом. И почему-то именно при виде ее такой, превратившейся словно в дикую кошку, защищающую свое дитя, на душе становится теплее. — Именно так. Он хочет перенести все на сентябрь. — Боже Милостивый, но сейчас уже июнь, Ноэль! Мать, будто обессиленная собственным криком раненого зверя, падает обратно на стул и, схватив бокал, делает пару щедрых и совсем не грациозных глотков. Я помалкиваю, уставившись в невидимую точку где-то в районе расстегнутого ворота песочного цвета рубашки отца. Мне уже почти двадцать пять, но рядом с ними я все еще чувствую себя маленькой девочкой: оба моих родителя настолько статные и каждый по своему состоявшиеся люди, что, сами того не замечая, где-то на подсознательном уровне подавляют практически любого простого человека вроде меня, находящегося рядом. — Боюсь, что в данном случае не мы диктуем условия, — кажется, отец рад нарисовавшейся перспективе скорого замужества не больше, чем мама, но распознать со стороны это практически невозможно, разве что по на мгновение дрогнувшему голосу и тяжелому взгляду. Мы с матерью безмолвно ждем, когда он добьет нас истинной причиной происходящего: каждый за этим столом достаточно умен, чтобы понять, что отнюдь не воспылавшие вдруг чувства к девушке на двадцать лет младше, которую он видел лишь по фото, двигают успешным японским бизнесменом. Я тоже видела его на фото. Одном единственном, на официальном сайте бизнес-журнала, который всегда читала. Кажется, это был февральский выпуск. Тогда я сильно разозлилась: на фотки, что пыталась показать мне мама, я даже не взглянула, а тут его лицо настигло меня в самый неожиданный момент. Увидев его имя в заголовке, я тут же свернула статью, и за последние пару лет февральский выпуск стал единственным, который я так и не прочла. Конечно, рано или поздно отец потребовал бы от меня проштудировать всю имеющуюся информацию, связанную с семьей и бизнесом будущего мужа, но пока я оставалась в неведении, все не казалось настолько реальным и близким, так что я планомерно оттягивала момент знакомства, личного или нет. А тут он вознамерился приехать раньше срока, чтобы познакомиться. Нет, Катрин, чтобы увезти тебя. — Давление общественности становится сильнее, поэтому большинство наших контрактов будут расторгнуты раньше. Нам выплатят неустойку по договору, но этих денег не хватит, чтобы покрыть убытки и компенсировать упущенную прибыль. А Uchiha Chemicals хотят выйти с новой продукцией на рынок США уже в конце этого года. И заключить договор с ними нужно в течение трех месяцев, если не хотим, чтобы большая часть нашего имущества ушла с молотка. На последних словах меня передергивает, а мама напротив судорожно всхлипывает. Одна только мысль о том, что ее привычный образ жизни может рассыпаться и превратиться в пепел, уверена, доставляет ей боль. А я не хочу, чтобы ей было больно. Не хочу, чтобы моя семья страдала из-за того, что, по мнению активизировавшихся в последние годы радикальных «зеленых» мы и некоторые другие компании делаем недостаточно для сохранения матушки-природы. Особо отбитые представители уже не раз за этот год пытались устроить поджоги на наших виноградниках, машину матери (кстати, электрическую) два месяца назад облили зеленой краской по дороге домой, потому что, видите ли, литиевые батарейки не разлагаются. И дизельное топливо для нашего оборудования и грузовиков тоже вредное. И пестициды, которые мы используем, недостаточно биорациональные, что бы, черт возьми, это ни значило. И что самое смешное во всей этой дерьмовой ситуации, так это то, что каждый из нас прекрасно понимает, что это «заказ». Таким образом, большая часть наших партнеров, с которыми отец заключал контракты, когда я еще смотрела мультики после школы и лечила подростковые прыщи, были вынуждены объявить о прекращении сотрудничества из-за общественного давления: секретарши директоров одна за одной звонили, принося миллион извинений за досрочные расторжения, однако все это чушь собачья, ведь все, что их волновало и волнует — падающие рейтинги и размеры упущенной прибыли. Да. Мы, к нашей большой неудаче, самым несправедливым образом попали под тот самый культ «отмены». А потому, нарисовавшийся на горизонте председатель успешного азиатского холдинга, уже давно работающий на западный рынок и пожелавший заиметь собственный источник сырья для удешевления производства новой продукции, стал для нашей семьи эдаким принцем на белом коне, прискакавшем спасать принцессу из башни. Отец рассказал, что их представил общий друг в деловой поездке, и взаимный интерес к делам друг друга породил довольно содержательную и продуктивную бизнес-встречу. Именно там, теперь уже, мой будущий супруг изъявил желание купить весомую часть наших акций, тем самым оказывая помощь как нам, так и извлекая выгоду для себя. Конечно, контрольный пакет отец бы не продал в единоличное владение, но вот если владеть им на пару с кем-то из семьи Морита… Это уже (мне так и слышится, как он произносит свою любимую фразу) «другой разговор». Этот человек выведет нас на международную арену, чего так и не смог добиться отец. Спасет положение, урегулирует вопросы с экоактивистами, заткнет всем рты своими связями и вложит баснословные деньги. Не придется сокращать рабочих, оставляя голодными их семьи. Не придется говорить Марго бросать учебу в Гарварде, не придется продавать мамину машину и украшения, и папины любимые виноградники, чтобы расплатиться с инвесторами, тоже. И цена тому — частичное поглощение Vignobles Morel холдингом Uchiha Chemicals и полное поглощение меня ее гендиром. Меня и моих пятнадцати процентов акций. Я чувствую на себе взгляд матери, но осторожно поднимаю свой на отца. В его глазах — подавленность, чувство вины. — Когда?.. — голос почти не дрожит, когда даю ему понять, что не планирую использовать последний для отказа шанс. Когда даю понять, что готова смириться. — Четырнадцатого. Мама ошеломленно охает. — Через десять дней?.. — Боюсь, что так, — глава нашей семьи обреченно смотрит на меня. — Катрин? — Да, пап? А затем он тяжело вздыхает. — Удели, пожалуйста, все оставшееся свободное время занятиям и сборам.