В тени виноградной лозы

— Тебе не кажется, что это слишком? Девушка-стилист в сотый раз поправляет мои свободно спадающие локоны, как будто от положения одной пряди может что-то радикально измениться и пропшыкивает лаком, но мой вопрос обращен не к ней, а к матери, стоящей за спиной и придирчиво оценивающей мой внешний вид в зеркале. — Что именно? — постукивая ногтем с идеальным френчем по губам, задумчиво протягивает она. Надо же, словно и правда не понимает, в чем дело. — Платье, ма… оно чересчур. Это же не коктейльная вечеринка. Наряд на сегодняшний вечер мама выбирала вместе со своим шоппинг-консультантом, совершенно не поинтересовавшись моим мнением. Честно, я была даже рада: все эти чрезмерные приготовления вызывали у меня тошноту, и я готова была бы пойти даже в мешке из-под картошки, принеси она его на вешалке с логотипом Ив-Сен-Лоран. Так я думала, до того, как увидела это платье вчера вечером. Вообще-то моя мать обладает идеальным вкусом: всегда точно знает, что именно подходит к определенному мероприятию. За ней никогда не было замечено ни одного безвкусно подобранного, ни одного слишком кричащего или слишком скромного для того или иного повода наряда. Что же пошло не так в этот раз? Закончив, наконец, с волосами, девушка отошла, собирая свой инвентарь в объемный чемодан, а я вскочила со стула и отошла на пару шагов, рассматривая себя и отражение матери в полный рост. Корсетное платье от Бальман цвета берлинская лазурь, полностью украшенное узором из пайеток, едва доходило до середины бедра, держалось на тонких лямках из камней и сверкало глубоким сердцевидным вырезом. Я бы с огромным удовольствием надела его на вечеринку в клубе или чью-нибудь молодежную свадьбу: оно прекрасно, но совершенно не подходит под повод. — Не хочу ничего слышать. Ты выглядишь сногсшибательно, как и полагается невесте при знакомстве с женихом. — Мам, мы поженимся в любом случае, даже если я буду выглядеть, как неудачная хэллоуинская версия Обеликса. Потому что он женится не на мне, а на наших виноградниках. Мама закатывает глаза и, подойдя, начинает поправлять мои волосы. И что они им всем так сдались?! — Не говори ерунды. Пусть этот брак сейчас всего лишь сделка, это не значит, что вам запрещено влюбляться друг в друга. Поверь, выгода, подкрепленная чувствами — в сотню раз приятнее, — она кинула взгляд на стилистку, которая все еще собиралась, и понизила голос. — Вот посмотри на нас с твоим отцом. Когда я выходила замуж, он был лишь мелким предпринимателем, но даже так, несмотря на все трудности, со временем, я полюбила его. А у тебя сразу все будет устроено. К тому же, он привлекателен и выглядит намного моложе своего возраста. В таких условиях влюбиться — дело секундное. От ее слов узел волнения в животе становится лишь туже. Не хочу, чтобы этот незнакомый мужчина влюблялся в меня, только завидев оголенные ноги и декольте. Не хочу влюбляться в его деньги, да и не смогу. Мне нужно, чтобы наши отношения были четко разграничены: мы будем жить вместе, но не потому, что оба так захотели, а потому, что нам обоим это нужно и другого выбора попросту нет. Возможно, в будущем что-то да и изменится, но сейчас это единственная формулировка, которую хоть как-то может воспринять мой мозг. Это что-то понятное и логичное. У меня уже были отношения, влюбленности, так что я знаю, насколько прекрасным это может быть: чувство окрыленности, нетерпеливости в предвкушении очередной встречи, перманентного возбужденного состояния и бешеного сердцебиения. Она правда хочет сказать, что такое возможно с этим человеком? Словно читая мои мысли, а может, поняв все по кислой мине, мама тяжело вздыхает. — Катрин, семья — это не подростковые тайные встречи и поцелуи за забором после школы. Сейчас тебе это сложно понять, но ты просто не представляешь, насколько важны взаимное понимание, уважение и достаток. Можешь считать это бредом, но эти три компонента составляют девяносто девять процентов того, что в супружеской паре зовется любовью. Пожалуйста, хотя бы попытайся разглядеть в нем мужчину, а не того, кто пытается разрушить твою жизнь. Тебе будет значительно легче. Иногда мне жаль, что я не могу просто взять и закрыть уши (ведь это было бы так по-детски), потому что каждый раз, когда Софи Морель открывает свой рот — может переубедить кого угодно. Вот и сейчас проницательные материнские слова сеют зерна сомнения в собственных убеждениях. И мне это совсем не нравится. Я еще раз окидываю взглядом отражение в зеркале. Согласна, выгляжу чертовски хорошо, но мне все еще кажется, что это слишком для первой встречи. Надеюсь, он не из неотесанных мужланов, которые считают слишком открытый наряд призывом к действию, иначе…мой тренер по кикбоксингу будет мной гордиться. — А меня в таком виде вообще пустят в Кей — криво ухмыляюсь. — Хоть шаль дай. — Ой, — мама деловито цокает языком и окидывает взглядом, полным скепсиса, словно я несу полный бред. — Тебе прекрасно известно, что в прошлом году даже мы с твоим отцом не смогли туда попасть на годовщину. Если ему под силу выбить столик за десять дней до даты, то пройдешь ты туда хоть в обносках. А вот очередное напоминание о супер-важности и влиятельности будущего супруга уже лишнее: едва успокоившееся волнение вновь поднимается в груди, и я, сбросив с плеч ее руки, быстро иду к балкону и открываю его настежь. Приятная июньская вечерняя прохлада бьет в лицо, а легкий ветерок развевает тщательно уложенные волосы. С высоты десятого этажа нового и слишком современного для Парижа отеля открывается великолепный вид. Мама была в крайней степени недовольна, когда узнала, что отель, который я забронировала для нас на выходные, находится не в центре, но зато отсюда отлично видно Эйфелеву Башню. А так как я и без того была в отвратительном настроении — нам пришлось лететь в Париж всей семьей, так как в, дословно, «нашей глуши» и сходить-то некуда (хотя раньше ее все устраивало) — спорить не стала. В итоге я зависла тут на все выходные с четким расписанием: сегодня я встречаюсь с женихом в неформальной обстановке только лишь вдвоем, завтра днем у нас формальная встреча (скорее, бизнес-встреча) с родителями, послезавтра мы летим домой, пока наш «до ужаса важный, которого стыдно сводить в рестораны Бордо» гость остается в Париже еще на два дня по делам, а потом он прилетает к нам, чтобы лично осмотреть виноградники и предприятия — часть того, что собирается купить. Другую часть своей покупки он будет осматривать сегодня. К горлу подступает тошнота. Хватаю сумочку, в которой как раз припрятана заблаговременно купленная для этих выходных электронка (мама, кажется, знает, что я покуриваю, но никогда раньше не говорила со мной об этом напрямую, однако запаха сигарет в такой важный вечер мне не простит) и несусь мимо матери в туалет. — Аккуратнее с прической! И тебе выходить через пять минут!

***

Я никогда не любила Париж, шумный и грязный, но в вечернее время его центр выглядит потрясающе, и потому, сжавшись на заднем сидении, засматриваюсь на величаво возвышающуюся Триумфальную арку, когда машина объезжает ее по кругу. Она подсвечивается со всех сторон мягким золотистым светом спрятанных от глаз прожекторов, через мгновение теряясь из виду и словно провожая, стоит нам съехать с площади Шарль де Голля и устремиться дальше. Еще через несколько минут доезжаем до набережной. Мимо проплывают прогулочные теплоходы, и наибольшая активность на одном из них привлекает мое внимание: кто-то решил отметить свадьбу, сплавляясь по Сене. С размахом, так сказать, но у меня такого никогда не будет, и дело вовсе не в деньгах. Это слишком романтично. Я еще не познакомилась с будущим мужем, но могу сказать наверняка: он не из таких. А в детстве я мечтала выйти замуж на Эйфелевой башне. Я снова опускаю взгляд на свои голые колени и больше не смотрю по сторонам. Кожа покрывается мурашками, ляжки неприятно липнут к коже салона: до пункта назначения всего пара минут по навигатору. Когда машина останавливается, а на телефон приходит смс о списании средств, я не тороплюсь выходить. Прямо передо мной маячит вход в злосчастный ресторан: нас разделяет всего лишь автомобильная дверца, к которой уже тянется выскочивший водитель. Он не дает времени, которое так чертовски мне нужно, лишь досконально исполняет свои обязанности: довозит пассажира, открывает дверь и «до свидания, мадемуазель, дальше разбирайтесь сами». Чувствую укол зависти к незнакомому мужчине, который сейчас поедет дальше по своим делам: свободный, как и полагается всем людям. Всем, кроме таких неудачников, как я. Ощущается как предательство. Качаю головой глупым мыслям и выбираюсь из блестящей новенькой черной БМВ. Водитель не виноват, что я оказалась в этой ситуации, он даже не экоактивист, судя по одноразовым влажным салфеткам на сидении и пластиковой бутылке с водой в подстаканнике. Переступая на негнущихся ногах вперед, подхожу ко входу с пафосной черной подсвечивающийся вывеской, но тут из сумочки доносится звонок. Отступив вбок, на ходу выуживаю смартфон и удивленно пялюсь в экран. Папа. — Алло? — Катрин, где ты?! — его голос звучит нервно, повышенный тон вводит в ступор. Где я успела уже накосячить? Я же только вышла из такси! — У Кей. А, что? — и тут догадка пронзает мой мозг. — Он изменил место встречи? — Нет. Он приехал сюда к семи, а тебя нет! Ошеломленно отвожу мобильник и вглядываюсь в цифры в верхнем углу экрана. 19:02 — Ты же сказал быть тут в семь. Зачем он приехал? — Я сказал, что встреча в семь. Катрин, это элементарнейшие правила хороших манер. Любой уважающий себя джентльмен заезжает за дамой, чтобы самолично доставить ее к месту встречи! Любой уважающий себя джентльмен. Я, получается, таких…не встречала? Когда мы выбирались куда-то семьей, нас с мамой и Марго всегда отвозил наш водитель, если отец ехал из другого места. А мои парни в универе, по всей видимости, были далеки от подобных старомодных манер: боже, в конце концов, это Европа, а не старинная Англия, где все еще молятся на ничего не значащих королей. Тут, вообще-то, могли бы оскорбиться пара-тройка бойких представительниц редфем. Но не я. Я выхожу замуж за мужика, всего на четыре года младше моей матери, ради денег. Я даже близко не стою рядом с феминизмом. — Боже, вы с твоей матерью просто… — да, просто современные европейки, пап, прикинь? — …невероятны. На том конце провода слышится тяжелый обреченный вздох. — Катрин? Просто заходи уже внутрь и жди его, раз приехала. — Да, пап. Звонок сбрасывается, а я все так же продолжаю стоять, как столб. За спиной почти физически ощущается окно Кей, за которым сидят до ужаса модные и важные посетители, и я молюсь, чтобы никто из них сейчас не смотрел на меня: уверена, мой нынешний видок ждущей собачонки способен вызвать лишь жалость. Возможно, стоит послушать отца и зайти? Но мой внешний вид… Как там сказала мама? Если ему под силу забронировать столик за десять дней в одном из лучших заведений Парижа, то пройду я туда хоть в обносках? Но вот я в этом совсем не уверена. Трясущимися пальцами вбиваю в поисковой строке название ресторана и перехожу на официальный сайт. Листаю главную страницу — перед глазами скачет фото Кея Кобаяши, пара абзацев о философии его кухни, и вот, в самом низу, высвечиваются правила посещения. Нельзя с животными. Нельзя с детьми младше двенадцати лет. Дресс-код — повседневный шик. Повседневный. Неужели мама заблаговременно не озаботилась поинтересоваться, какой тут дресс-код? Когда немигающим взглядом смотрю на злосчастную строчку белых букв на черном фоне в экране, миниатюрное коктейльное платье ощущается как бальное платье принцессы: вычурное, чрезмерное. Неуместное. Уверена, каждый в Кей поймет, с какой целью я сюда пришла. Продать себя подороже. На глаза едва не наворачиваются слезы глупой обиды. Черта с два я зайду туда в одиночестве. Не хватало еще ловить на себе сочувствующие взгляды, как в тех самых фильмах, где девушка часами сидит за столиком и ждет парня, и в итоге уходит ни с чем под самое закрытие. Вечерний июньский воздух безуспешно пытается остудить горящие щеки. Я кутаюсь в кашемировую шаль, радуясь, что смогла отвоевать хотя бы ее. Стой я на улице в таком платье вечером без накидки, точно бы вызвала первый же Убер и свалила бы в отель. Курить хочется. Но нельзя. На часах уже 19:10. От нашего отеля ехать минут пятнадцать, но, как знать, может новоиспеченный жених будет с минуты на минуту. Застань он меня на улице с электронкой в зубах, от родителей потом не отделаюсь. Надо было хоть успокоительного глотнуть, но я не додумалась. — О-бал-деть, — вдруг раздается сбоку, — откуда ты здесь, ангел? Я резко поворачиваюсь на источник звука и вспоминаю, почему так ненавижу Париж. Беззаконие. Передо мной два рослых парня, явно держащих свой путь из какого-то бара, судя по запаху, который обдает мои ноздри с метрового расстояния. В пальцах одного сигарета, довольно дешевая и с отдушкой типа вишни — никогда таких не курила и не понимала, как можно вдыхать в себя нечто столь омерзительное. Второй делает пару шагов вперед. — Ждешь кого-то, красавица? Предлагаю бросить эту затею и пойти тусить. Напрягаюсь всем телом и отступаю на полшага назад: каблук замшевой лодочки цепляется за какой-то камень и скрежещет об асфальт. — Мы парни хорошие, не обидим. В клубе нас ждут друзья, там много девчонок, можешь не переживать. Будет весело, — парень добродушно поднимает ладони и беззаботно улыбается, словно и правда они не собираются затащить меня в ближайшую подворотню и изнасиловать. Но я не верю ни единому слову. Это Париж, а мое платье «едва прикрывает трусы», как сказала бы бабушка. Кстати, надо будет позвонить ей на днях, — делаю мысленную пометку, совершенно неуместную для ситуации. Я отворачиваюсь от парней, не сочтя нужным отвечать, и направляюсь ко входу в ресторан. Уж лучше опозориться, чем довести ситуацию до критической точки, когда, не дай бог, придется отбиваться от назойливого внимания каких-то отбросов. — Эй! Чего так невежливо?! — раздается вслед под шорох асфальта, и я спиной чувствую, как кто-то стремительно приближается, но тут воздух разрезает визг тормозов остановившегося сбоку черного седана. Я замираю, как вкопанная и едва успеваю повернуться, как с заднего сиденья, не дождавшись выскакивающего из-за руля водителя, выбирается высокий статный мужчина и направляется прямиком к нам. Он останавливается в паре шагов от меня, и шпана тут же молча ретируется, но я этого уже не замечаю, потому что точно знаю, кто передо мной. Это и есть мой будущий муж. Мама была неправа. Он не выглядит моложе своих лет, да и не смог бы. Сотри с его лица каждую, вплоть до самой мельчайшей, морщинку, мужчина все равно выглядел бы на свой возраст: такой шлейф уверенности и властности не присущ молодняку. Этот человек годами прогрызал свое место и строил свое положение: об этом четко дает понять строгий повелительный взгляд черных глаз, выдержанная осанка, расправленные плечи, облаченные в графитовое кашемировое пальто идеального покроя. Бледная кожа в уголках его глаз морщится еще сильнее, когда он неодобрительно щурится. — На чем ты сюда добралась? — на чистом японском спрашивает мужчина. Я глупо хлопаю глазами. Он так уверен в моем знании языка или…не говорит хотя бы по-английски? — Взяла Убер, — голос хрипит, и я добавляю, когда вижу, что взгляд напротив тяжелеет еще больше. — Такси. Жених осматривает меня с ног до головы, и это до безумия некомфортно, словно он лишь заостряет внимание на глупости моего положения и внешнего вида. Джентльмены себя так не ведут, не так ли? — Твой отец не передал тебе, что я заеду за тобой? — Мы неправильно друг друга поняли, — мой акцент от нервов становится еще сильнее. Я жду, когда мужчина скажет что-то еще, но он молча протягивает руку. Стоит мне осторожно вложить в нее ладонь, как он сдержанно склоняется и сухо прикасается губами к костяшкам. — Учиха Мадара. Длинные пряди, обрамляющие его лицо, щекочут кожу запястья. Его прическа, да и лицо напоминают мне…Итачи. Очень, очень не во время объект моей последней наивной симпатии всплывает в голове. Мне самым глупым образом кажется, будто будущий супруг может прочитать мои мысли и узнать, что я на миг задумалась о другом мужчине, и я быстро гоню неподобающие мысли прочь. Может, просто у японцев сейчас мода на длинные волосы? — Катрин Морита, — спешу представиться в ответ. На его лице, словно на маске, не дрогнул ни один мускул. В моем животе, вместо бабочек, разверзается черная бездна. Вот и познакомились. — Пошли. Учиха Мадара подставляет локоть, и я несмело, одними лишь кончиками пальцев, цепляюсь за рукав его пальто. Мы выглядим странно. Разница в росте — я метр шестьдесят пять с учетом пятисантиметровых каблуков, он — не меньше ста девяноста (знала бы, что жених такой высокий, надела бы шпильки). Он одет с иголочки — рубашка, классические брюки, пальто, я — как девушка, которую он подцепил на улице у клуба. Когда заходим в Кей, мне отчетливо видится, будто каждый в зале — персонал и посетители — думают, что я пришла сюда с богатым папиком. Хотя, по сути, разве это не так? — Вот ваш столик. Пожалуйста, присаживайтесь, — сдержанно провожает нас хостесс, и через секунду рядом вырастает официант с двумя комплектами меню. — Хотите сделать заказ сразу? — вдруг раздается японская речь, и я, наконец, понимаю, почему именно Кей. Потому что здесь есть японоговорящие официанты. Мой спутник бегло осматривает предложенное меню и быстро делает заказ…сразу для двоих. — Я вегетарианка, — несмело подаю голос, заметив, что в заказе два дегустационных сета, включающих мясо. Мадара смеряет меня пронзительным взглядом, будто я в чем-то провинилась, но затем вдруг кивает. Видимо, не хочет заострять внимание на том, что ему явно не по душе при посторонних. Прекрасно. Теперь чувствую себя рядом с ним еще более мелкой сошкой. Стоит официанту, приняв мой «не такой» заказ, уйти, как он произносит: — Давно ты на таком питании? — Не очень. Несколько месяцев как начала. И пока не полностью отказалась от морепродуктов, так что я скорее… — понятия не имею, как по-японски будет пескетарианство. — …не полная вегетарианка. — Это хорошо. Для того, чтобы выносить здорового ребенка, нужно много белка. Внезапные слова словно бьют меня током и одновременно прикладывают чем-то тяжелым по голове. Мы знакомы пять минут, а он уже говорит…о детях? Погодите-ка. Стоп. Наш брак — фиктивный. Сделка двух компаний, выгодопотребление и выгодоприобретение. Даже если мне придется жить с ним в Японии, светиться в прессе и ходить на званые вечера, исполняя роль примерной жены, в мои планы на ближайшее будущее не входило с ним спать. Конечно, если все пойдет хорошо и мы притремся, может быть, когда-нибудь… Но Мадара Учиха явно иного мнения. Я замираю с открытым ртом, пока вновь подошедший официант открывает бутылку вина и наполняет бокалы, затем беру свой и делаю глоток, совершенно не чувствуя вкуса. Уверена, такой силы шок не смог бы скрыть даже самый искусный актер. — Вижу, у нас разные ожидания от этого брака. Но мне уже сорок пять, давно пора обзавестись наследником. — Почему тогда не завели раньше? — невидящим взглядом пялюсь в его белоснежную рубашку, заставляя голос не дрожать, но не уверена, что получается. Мой японский плывет с каждой секундой все больше и больше: последнее слово на автомате вставляю на английском. Но он, кажется, и так понял. — Не было времени, — непосредственно произносит Мадара, наконец, слегка пригубляя из бокала. — А сейчас есть? — Полагаю, что будет. Я планирую передать часть обязанностей и назначить новым исполнительным директором своего преемника, а текущего – отправить в заграничный филиал. Пост председателя без дополнительных задач директора позволит более гибко распоряжаться своим временем. Это одна из причин, по которой я не стал настаивать на покупке контрольного пакета, а согласился жениться. Не стал настаивать…согласился… Что именно он хочет этим сказать? Что ему самому не по душе такой брак? Поначалу, когда родители сообщили мне новость, я подумала, что он извращенец, угорающий по девушкам почти вдвое моложе него самого. — Хотите сказать, мой отец сам предложил этот вариант? Мужчина изучающе рассматривает мое, уверена, полыхающее лицо. Я — словно маленькое несмышленое дитя рядом с ним, прикрывающееся папой, потому что невысказанное окончание фразы «Это невозможно!» так и зависло в воздухе между нами. — А вы с ним это не обсуждали? Колкий вопрос заставляет прикусить язык и замолчать. Конечно, он ушел в ту степь, где мой отец недостаточно компетентен, чтобы лично урегулировать все вопросы со строптивой дочерью. Ну уж нет. — Не в таких мелких подробностях, — встаю на защиту родителя. — Он подробно рассказал все условия, и мы пришли к соглашению. Просто стало интересно, потому что вы так выразились. Господин Учиха удовлетворенно хмыкает. Первые блюда сета ложатся на стол: передо мной изысканные трюфельные ньокки с сыром грюйер, перед ним — лобстер в трюфельном соусе, усыпанный мелкими гранулами черной икры. Мы заказали самый дорогой расширенный сет, но не похоже, что с таким спазмированным от нервов желудком я осилю хотя бы одно блюдо. Стоит официанту вновь покинуть нас, он продолжает: — Это правда, первое предложение поступило от твоего отца. Но у тебя нет повода считать, что я согласился, потому что выбора не было. Объясняю на случай, если я прав, и ты оскорбилась. В мой затылок словно вбили кол. — Я вовсе не оскорбилась, вы не правы. — Тогда хорошо. Давай есть. Как я и думала, вкус еды прекрасен, но в животе ложится тяжелым неперивариваемым камнем. Это все потому, что последнее слово осталось за ним? Тихий гул посетителей вокруг, звон посуды, разговоры, передвижения официантов — весь ресторан живет словно отдельно своей жизнью, и только лишь за нашим столом гробовая непроницаемая тишина. Я невидяще пялюсь в полупустую тарелку, пока мужчина заканчивает с лобстером, и чувствую себя чертовым экспонатом — неловким и неказистым ваянием цвета берлинская лазурь, уродливо блестящим посреди белоснежности ресторана с тремя звездами Мишлен. Напротив сидит мужчина, почти вдвое старше, с которым я познакомилась меньше получаса назад, и он хочет от меня детей. Хочет, чтобы я стала примерной японской женой, хочет мои акции и, чтобы в перерывах между его работой, которая теперь переходит на «гибкий график», я так же гибко раздвигала перед ним ноги. Потому что, вернемся к началу, он хочет от меня детей, хотя совершенно не знает меня. Для бизнесменов, придерживающихся традиционных японских ценностей, такие браки в порядке вещей, — говорил мне отец. Так вот это и есть традиционные японские ценности? Надеюсь, меня не забросают камнями, когда узнают, что я не девственница? Ведь нет же?.. — Не нравится еда? — доносится голос, словно издалека. Кажется, я окончательно впала в транс, пока размышляла о своем тщетном бытие: тарелка передо мной уже сменилась следующим блюдом, как и перед ним. Это настолько невежливо, что, будь здесь мама, прибила бы. — Всё очень вкусно, — пресно отвечаю, начиная ковыряться в каком-то суфле: прослушала, когда официант рассказывал, из каких ингредиентов состоит блюдо. Да, мой сет в Кей станет самыми бездарно потраченными шестью сотнями евро в жизни Мадары Учихи. — Тогда почему не ешь? — Я всегда ем мало. Мужчина хмурится, отпивая из бокала и, уверена, рассматривает мою худобу. Она природная плюс спорт, а ем я, в действительности, всегда хорошо. Но ему об этом знать не надо, а то оправдание полетит к чертям. — Тебе нужно пересмотреть свои пищевые привычки. Потому что, кто мало ест, тот не рожает здоровых детей от мужчин, которые разменяли пятый десяток. — Обязательно займусь этим вопросом в свободное время. Самое время для сальной шутки о том, что в свободное время мы будем заниматься другим. Мне приходится незаметно ущипнуть себя под столом за ляжку, чтобы сдержаться и не выдать чего погрубее. Заткнись, Катрин. Ты ведь не хочешь, чтобы сделка, спасающая ваши задницы, полетела в трубу из-за пары колких фраз. — Ты неважно выглядишь, — вместо того, чтобы ответить на граничащую с грубостью фразу, он откладывает приборы и внимательно смотрит на меня. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Всё отлично, — едва не отмахиваюсь и хватаю бокал и отпиваю, чтобы прикрыть судорожный вдох, рвущийся с губ. Мне, вообще-то, правда нехорошо: от всей этой нервотрепки и еды через силу разболелся живот. — Тогда, тебя что-то беспокоит? Не то слово. Беспокоит, да еще как. Например то, что я думала, что мы будем партнерами и будем действовать сообща в этом незавидном положении, в котором оказались, а ты, видите ли, уже без меня решил, как будет развиваться наш брак. Но я молчу. Конечно молчу, потому что это моя семья висит на волоске от банкротства, а не его. У него, вообще, есть семья? — Послушай, — вдруг тяжело вздыхает мой немолодой жених. — Мы отложим разговор о детях на потом. Сейчас от тебя никто этого не требует. Если я, конечно прав, и ты… — Вы правы, — предвещая окончание фразы, совсем некрасиво перебиваю я, но затем добавляю. — Мне нехорошо. Если честно, живот болит. Потому что не стоит давать понять, что одна только мысль о том, что мне придется делить постель с, между прочим, моим будущим законным супругом заставляет меня бледнеть и сдерживать нервную тошноту. Но, кажется, я сделала еще хуже. Прямым текстом сказала, что пора сворачивать встречу. — Можем уйти прямо сейчас. И выкинуть на ветер тысячу двести евро за ужин. — Не стоит. Встреча организована, чтобы мы познакомились, так что всё в порядке. Уверена, через несколько минут мне станет легче. Но он пальцем подзывает официанта. — На этом мы закончим, — деловито отрезает Мадара, и молодой парень в черно-белой форме, согласно кивнув, сообщает, что деньги спишутся с привязанной при бронировании карты, а чек будет электронный. Если я, конечно, все правильно поняла. — Не стоит заставлять себя и портить здоровье. К тому же, у нас еще будет достаточно времени, чтобы узнать друг друга. Пойдем, я отвезу тебя. Он поднимается с места и подходит, чтобы отодвинуть мой стул. По его лицу совершенно не разобрать, зол он, разочарован или ему вообще всё равно, но я, всё же, облегченно вздыхаю, что моя маленькая ложь о том, что я могу перетерпеть, не прошла. Не могу. Потому что хочу убраться отсюда как можно скорее, закрыться в своем номере и переварить случившуюся встречу. Или вообще, открыть какую-нибудь электронную книгу на телефоне и сбежать от реальности. Когда выходим из Кей, вижу все еще припаркованный черный седан: Мадара, кажется, арендовал местного водителя или и вовсе привез с собой своего. Договорился о том, чтобы машину не отгоняли на стоянку и она продолжала оставаться прямо перед входом — в месте, где, вообще-то, парковка для посетителей запрещена. Пропасть между нами просто феноменальная. Шофер в черном костюме открывает дверь — одну, затем другую — и вот мы уже в салоне, вместе на заднем ряду, почти как настоящая пара, катим по вечернему Парижу, пронизанному сотнями огней. Водитель не спрашивает адреса, потому что за сегодня едет к нашему отелю уже не в первый раз. — Где вы остановились? — решаю нарушить неуютную тишину нейтральным вопросом. Надеюсь, не в каком-нибудь дорогущем безвкусном Ле Мерис или Плазе — видела их, пока бронировала наш (это просто кровь из глаз) — иначе я серьезно разочаруюсь в своем женихе. — В Бристоль. Кстати, завтрашняя встреча с твоими родителями пройдет в ресторане при нем. Неплохой выбор отеля — все еще баснословно дорого, но хотя бы со вкусом. Без труда вспоминаю название ресторана при Бристоль — он во всех путеводителях и рекомендационных листах, но там, опять-таки, почти невозможно зарезервировать столик (хотя один раз мы все же там были, кажется, года три назад). — В Эпикюр? — я впервые за всю поездку поворачиваю голову к нему и он делает то же. — Да, — внезапно мужчина опускает взгляд, скользит им по моему платью – второй раз за вечер – и склоняет голову в непонятном мне жесте. — И на случай, если ты вдруг снова соберешься взять такси: я пришлю за вами машину. От его взгляда неуютно. Черные глаза горят, смотрят, будто в самую душу и раздевают. Он слишком взрослый. Слишком состоятельный. Слишком самоуверенный. Он ведь не может…меня хотеть, верно? Мое лицо начинает пылать, а желудок сжимается в очередном спазме, когда машина, замедляясь, останавливается перед моим скромным, по сравнению с его, отелем. Две с половиной тысячи евро за ночь против пяти сотен. Сорок пять лет против двадцати четырех. Метр девяносто против метра шестидесяти. Огромный японский холдинг против стремительно банкротящегося французского сельхоза. Мне становится дурно — всё хуже и хуже с каждой секундой. Водитель выходит из машины и на ходу жестом руки тормозит подбегающего портье, не позволяя подойти ближе. Я судорожно вцепляюсь пальцами в сумочку и хватаюсь за ручку изнутри, в надежде как можно быстрее покинуть замкнутое темное пространство, в котором осталась только вдвоем с незнакомым мужчиной, с которым мне, видимо, полагается провести остаток жизни. — Катрин? — вдруг слышится голос, когда я уже поворачиваюсь, чтобы открыть дверь. Водитель, видимо, вышел не для этого, а чтобы оставить нас наедине. — Да? — диафрагма будто окаменела, не позволяя вдохнуть полной грудью, а потому я звучу почти пискляво. Трусливо. Как ребенок. Которым я и являюсь по сравнению с ним. Господин Учиха легким движением проводит по моим идеально уложенным локонам — не надавливая, не касаясь кожи плеча, но тело все равно покрывается неконтролируемой дрожью. А затем, наконец, отпускает меня. Но только на сегодняшний вечер. — Спокойной ночи.

***

Мама спустилась сразу, как только получила от меня смс, что я вернулась. Мне не хотелось ее впускать, потому что ее приход означал допросы на ночь глядя. Так и случилось. Сначала она долго выпытывала, почему мы так рано разошлись. Потом — о чем говорили. Когда я попыталась ее сбагрить и сказала, что болит живот и хочу поспать — принялась вызывать врача. Чудом мне удалось выставить ее за дверь, предварительно приняв обезболивающее, и, наконец, я осталась одна. Тишина. Прошло уже несколько часов — я помылась, высушила волосы, полистала новости в соцсетях, почитала книгу — в общем постаралась отвлечь себя всеми возможными способами — но сонливость так и не пришла. Удивительно, ведь сегодняшний день — один из самых эмоционально-тяжелых в моей жизни. После кучи переделанных «дел» бросаю взгляд на часы — два часа ночи. И мои мысли все еще в той черной машине, в замкнутом пространстве с Мадарой Учиха. Мне хочется сорваться с места и побежать в номер родителей — сказать, что так нельзя, что нужно найти другой выход из сложившейся ситуации, но я не нахожу в себе смелости. Посмотреть в глаза отца и заявить, что это мой предел, что я ничего не могу сделать для своей семьи, которая сделала всё для меня. Что мне плевать на будущее Марго и на своё. Марго… Открываю мессенджер и с трудом нахожу диалог с ней — вот так давно я последний раз общалась с сестрой. Возможно, если бы она знала, прилетела бы первым же рейсом и надавала бы всем нам по шее — это она может. Сказала бы, что мы кучка недалеких идиотов, и нужно объявить «зеленым» войну. С ее характером только горы сворачивать. Она бы точно что-то придумала. Но я не такая. Трусиха, — как-то раз, смеясь, дразнила меня она целый день после того, как я, увидев в спальне паука, устроила целую истерику и требовала вызвать дезинсекцию. Я уже давно не боюсь пауков — когда ездишь на виноградники три-четыре раза в неделю, и не к таким тварям привыкаешь, но я все еще трусиха, ты была права, Марго. И именно по этой причине не нахожу в себе силы написать сестре и слова, вместо этого — сворачиваю мессенджер и начинаю бесцельно листать страницы с приложениями, пока не натыкаюсь на одно особенное. На иконке Lingva красный значок с уведомлением о шести не прочитанных сообщениях — еще одно доказательство моей трусости. После того, как отец сообщил о переносе сроков, я больше не созванивалась с Итачи, хоть мне и порекомендовали уделить все свободное время занятиям. Я просто не смогла: написала ему, что буду загружена работой и дам знать, когда освобожусь. Потому что как, черт возьми, можно смотреть в его потрясающие добрые глаза, когда я знаю, что через несколько дней мне нужно предстать невестой перед другим мужчиной? В последний наш разговор он хотел обсудить личную встречу — это уже явно переходит рамки учебного общения. Я ему небезразлична, и было бы ужасным лицемерием продолжать отмалчиваться на его вопросы, преисполненные надеждой. А еще меня до чертиков пугало, что он все узнает. Понятия не имею как: увидит по глазам, по лицу, загуглит нашу компанию и по своим каналам узнает, что все плохо, да как угодно. Узнает и разочаруется. И, все же, в последнее время он единственный, с кем мне так легко общаться. Подружки уже давно отдалились, сестра уехала, родители сейчас по уши в проблемах. А Итачи — словно остров спокойствия. Спросонья, с кофе в руках на бегу, в офисе — он всегда мне рад. Я нажимаю на иконку и перехожу в чат. От кого: Итачи [Fan] Привет, как работа? Ты еще не освободилась? От кого: Итачи [Fan] Привет, это снова я, помнишь такого? От кого: Итачи [Fan] Катрин, я начинаю думать, что тебя похитили. Шучу. Видел тебя онлайн в Снэпчат. От кого: Итачи [Fan] Мой французский начинает деградировать, я серьезно. От кого: Итачи [Fan] Просто напиши мне, что все ок, ладно? От кого: Итачи [Fan] Пропущенный вызов. Он звонил? Почему уведомление не пришло? Увидев вчерашнюю дату, понимаю, что в это время как раз была в самолете, и телефон стоял на авиарежиме. Прекрасно, теперь он думает, что я его игнорю. Хотя, по сути, так и есть. От кого: Кэтрин [Cat] Привет. Отправляю сообщение и только потом спохватываюсь посчитать, который час сейчас в Нью-Йорке. Восемь вечера, и сегодня суббота. Он сегодня не работает, и может быть в баре с коллегами или друзьями — мы редко созванивались по субботним вечерам. Раньше меня это мало заботило — вернее не заботило вообще — но теперь я, почему-то, придаю этому значение. От кого: Кэтрин [Cat] Извини, что не отвечала. Была целая куча дел. Снова вру и чувствую себя еще более отвратительно. Лучше бы вообще не писала ему, если собиралась сделать свое положение еще хуже, но почему-то не могу остановиться. От кого: Кэтрин [Cat] Если не занят, можем поболтать? Ему наверняка приходят уведомления на телефон, планшет, ноутбук — мы общались со всех его девайсов в зависимости от того, где он находился. Если продолжу писать, может, он увидит? Когда он писал, ты тоже видела и вполне успешно игнорировала. Он даже звонил. Что мешает ему поступить так же? В итоге я буду выглядеть просто навязчивой дурочкой, не так ли? Но он ведь звонил. Значит искренне переживал. Положа руку на сердце, могу с уверенностью сказать, что звонок бы я проигнорировать не смогла, увидь я его во время. Хватая эту наивную, до ужаса глупую и беспечную мысль, дрожащим пальцем жму на кнопку вызова, почему-то все еще испытывая странное плохое предчувствие. Обычно я никогда не звоню без предупреждения. Никогда. Стараюсь успокоить себя. Не ответит — ладно, убежу себя, что ему просто не удобно. А если ответит… Экран приложения мигает и с черного ожидающего превращается в так по-знакомому зависшую картинку. Вот только человек на нем — совсем мне не знаком. — Хай! — щебечет некая блондинка, непонятно как оказавшаяся в моем телефоне. Я моргаю и смотрю на никнейм, проверяя, точно ли ничего не перепутала. Но других контактов в Lingva у меня нет. Да вы издеваетесь… Едва удерживаюсь, чтобы не бросить от испуга и неловкости смартфон куда подальше через весь номер и судорожно выдыхаю: — Хай… — Извини, было столько сообщений, а потом звонок, что я подумала: вдруг что-то срочное? И ответила, — голос на том конце съезжает на высокие тона, она глуповато хихикает и выглядит до безумия непринужденно и карикатурно: как девушка из типичного подросткового голливудского фильма. Пшеничного цвета волосы ниспадают «влажной» укладкой, бронзовая кожа сияет, как и ее белоснежные зубы с, на вид, дорогостоящими винирами. И глаза. Ясные, голубые, на несколько оттенков светлее моих, словно прозрачные кристаллы. Так по-американски. Незнакомка выглядит слишком доброжелательно, чтобы я даже в собственных мыслях могла задаться вопросом: «Ты кто такая, сучка?» — А, ничего серьезного, — наконец отмираю, спохватившись, что в два часа ночи в выходной день из номера отеля в Париже общаюсь через аккаунт Итачи с какой-то американкой и насколько это чертовски нелепо. Наверно, это какая-нибудь подруга, пришедшая в гости (я отчетливо вижу кусок кирпичной настенной кладки в правом верхнем углу картинки — точно такой же, как в гостиной Итачи). Возможно, у него дома тусовка, а тут я со своим нытьем. Но мои жалкие потуги самоубеждения быстро рассыпаются прахом, стоит девушке слегка отодвинуться от камеры. Вот, почему она сидела так близко, чуть ли не уткнувшись лицом в экран планшета. Потому что на ней лишь одно гребаное белое полотенце. И укладка у нее не «влажная», а действительно волосы мокрые. Потому что, судя по всему, она только из душа. Меня начинает мутить. — Если срочно нужен Итачи, можешь подождать пару минут. Он скоро должен выйти из ванны. Кстати, я Кэмерон! А ты… — снова приблизившись, американка щурится и вглядывается в экран. — Кэтрин? Так написано в твоем нике. — Кэм, с кем ты говоришь? — вдруг глухо доносится у нее из-за спины, и у меня в животе все переворачивается. Как безумная тычу пальцем в кнопку завершения вызова несколько раз, чтоб наверняка, и замираю не дыша. Что это сейчас было? Немигающий взгляд остается прикованным к экрану телефона, я слежу, словно вот-вот оттуда может что-то выскочить. Или кто-то. Через полминуты всплывает сообщение о входящем вызове, разрывая мертвую тишину отельного номера до боли знакомым звуковым оповещением. Вот черт! Как сумасшедшая вскакиваю с кровати, не зная, куда себя деть, и заношу палец, чтобы кликнуть на отмену вызова, но медлю. Ну, он бы все равно узнал, что я звонила и говорила с его подружкой, не так ли? Вернее, уже знает, потому и перезванивает. Не тупи, Катрин. Ответь. Это глупо. Палец медленно движется с кнопки отмены на кнопку принятия вызова, и через секунду в кадре высвечивается раскрасневшееся после душа лицо Итачи. О боже. После душа я его еще не видела. — Катрин? Почему скинула? — зачем-то на французском спрашивает он, хотя, очевидно, находится не рядом с той девушкой — за спиной темно-синие шторы его рабочего кабинета. Но я по инерции замираю, не изменяя своему маленькому ритуалу, а может и слишком взбудораженная, чтобы ответить сразу. Широкие обнаженные плечи тяжело вздымаются, словно он спешил, чтобы перезвонить. Лицо вытянулось то ли от удивления, то ли от волнения. С мокрых распущенных волос на разгоряченную покрасневшую кожу капает вода. И всем этим сегодня (а может, и не только) пользуется некая Кэмерон, сидящая в его гостиной. Ох, как не во время я позвонила. — Ты где? — хмурится парень, явно рассматривая незнакомую обстановку за моей спиной. — В Париже. Голос почему-то звучит так, словно это что-то само собой разумеющееся, и он, как минимум, должен быть в курсе. — Эм…ясно. У тебя все нормально? Вот так. В иной ситуации Итачи бы непременно задал как минимум три вопроса: Как там Париж? Что ты там делаешь? Покажешь Эйфелеву башню? Но не сегодня. Сегодня его в соседней комнате ждет потрясающая блондинка (уверена, еще и длинноногая), а я игнорила его сообщения почти неделю. — Все супер. А что? Парень хмурится, словно я несу полную чушь. — Ты не отвечала на сообщения и звонки. А теперь звонишь в… — взгляд черных глаз сползает куда-то вниз. — …в два часа ночи из Парижа. Что-то случилось? Считать цифры у него получается намного быстрее, чем у меня, когда я прикидываю его местное время. Наверно, его должность связана с вычислениями… Нашла время об этом думать. — Ты чего? Все отлично, — усмехаюсь нервно и глупо отмахиваюсь рукой. — Просто скучно было, захотелось поболтать, вот и позвонила, не подумав. Ты извини, что не во время. Не хотела отвлекать. Мне кажется, что Итачи не верит ни единому моему слову, но допытывать, все же, не берется. Возможно ли потому, что я так виртуозно обошла тему своего игнора и лишь усугубила ситуацию тем, что дала понять, будто позвонила ему только от скуки? Не возможно, а, наверняка, так и есть, ведь в прошлый наш звонок именно этот парень хотел встретиться вживую, и тогда я тоже съехала с темы. И, возможно, именно исходом всех этих событий стала сидящая в гостиной полуголая Кэмерон. Не то, чтобы я думала, что Итачи девственник или хранит целибат, раз кем-то заинтересовался, но чтоб вот так и сразу… в прочем, у него есть на это полное право, и не мне со своей неадекватной ревностью (на которую я-то, как раз, права и не имею!) что-то тут возникать, пусть даже в собственной голове. Тем более, что я выхожу замуж. У него есть подружка и будет их еще сотня, если он захочет, а захочет — и сам женится, и это абсолютно нормально, не так ли, Катрин? В общем-то, и уроки японского мне скоро станут без надобности: через несколько дней меня каждый божий день будут окружать одни лишь носители, хоть обговорись с ними до смерти. Мы можем продолжить общаться как друзья, ему ведь все еще нужен учитель французского? И на этом всё. Стоит ему уехать в Лион, и наши пути разойдутся окончательно. Уже расходятся. Ведь у каждого своя жизнь. И это нормально. — Катрин? — слышится тихо из динамика телефона. — М? — Ты хотела еще что-то сказать? Итачи не нервничает и не суетится, чтобы можно было подумать, будто он спешит вернуться к той девушке. Он просто хочет на сегодня закончить. — Нет. Еще раз извини за беспокойство. Буду предусмотрительнее. — Ничего. Главное, все хорошо. Спокойной ночи, Катрин. Он устало вздыхает, а я даже не моргаю, когда произношу с натянутой дрожащей улыбкой: — Спокойной ночи. Номер погружается в одинокую тишину. Настолько одинокую, что мне хочется плакать. У всех своя жизнь. У подружек, что встречаются, выходят замуж за возлюбленных и строят карьеру. У Марго, следующей за своей мечтой в Америке. У Итачи. И только мой мирок сжался и забился в темную маленькую коробку, а в ней лишь загруженные проблемами родители, я и Учиха Мадара.