Вижу цель — не вижу препятствий

Пугод предприимчив, расчётлив и хитрожоп — вместе с гиперопекающей семьёй ты учишься выискивать лазейки и способы добиться больше свободы во всём. Так он узнал, как правильно улыбнуться родителям, чтобы уйти на ночёвку без лишней нервотрёпки, как тон голоса влияет на эмоции людей, в какое время лучше не заговаривать или наоборот подойти, считывать эмоции по интонациям и шагам. А ещё узнал, что брат очень быстро засыпает, ложась в определённое время. Нужная информация, особенно сейчас, когда от неё зависит то, насколько быстро Пугод сможет ускользнуть в соседнюю комнату. На улице наверняка пахнет приятной смесью ночи и речного воздуха. Комары жужжат у фонаря при входе, пока сверчки стрекочут в траве, отвечая на уханье совы — деревенская гармония. Отремонтированный дом не скрипит досками под осторожными шагами. Пугоду кажется, словно его оглушающее сердцебиение разгоняет ночную тишину; страшно немного. Страшно, что сейчас его брат поймает у самой двери, спросит, куда он навострил лыжи, или проснётся в отсутствие и застанет их в самом разгаре. А может, проскальзывает запоздалое осознание, Модди и Жираф собираются Душеньке всё рассказать — или уже — чтобы… Чтобы что–нибудь, не важно. Главное накрутить себя в самый ответственный момент, пока цель находится за дверью. Пока желаемое находится за дверью. Руку протяни — и получишь то, что хочешь. Всё остальное не имеет значения. Ты весь день шёл к этому, Пугод, не дрейфь в последний момент! Видишь цель — не видишь препятствий, вперёд! Тихий стук по двери разгоняет молчание ночи. Жираф, открывший её, обещает наполнить атмосферу ещё большим количеством звуков. — А ты не торопился, — ехидствует он, затягивая юношу за порог, и все тревоги испаряются, уступая место трепету предвкушения. — Я же должен был подготовиться как следует, — отбивает Пугод, и в его голосе придыхание томное проскакивает лёгкой ноткой. Жираф усмехается в ответ, закрывая за ним дверь на замок. — Ты действительно собрался оседлать нас обоих сегодня ночью, — его шёпот щекочет ушную раковину притягательным мурлыканьем. У Жирафа руки горячие — он прикосновениями обжигает, забираясь под футболку длинными пальцами. Он весь — печка, что жаром пышет, горячо выдыхает прямо в рот, даже не целуя — пытаясь съесть словно. От него жадность концентрированная волнами расходится, чувствуется в том, как он сминает пугодовские бока, прижимая к себе близко–близко. И резко обрывает поцелуй. — Правильно я понимаю, что ты не хочешь посвящать Душеньку в эту авантюру? — уточняет Модди напоследок, глядя на них с края постели. Пугод не видит его лица, но понимает по голосу, что он также предпочёл бы от Души их развлечение скрыть. Удобно. — Именно так. И этот ответ всех удовлетворяет. Колени Модди оказываются гораздо удобнее, чем казалось могли бы, а его шершавые ладони касаются пугодовского тела так же несмело, как и днём у реки. Он изучает его, касаясь, кажется, везде, где может дотянуться, и Пугод позволяет себе сделать то же, запуская длинные пальцы в ещё влажные длинные кудри. Жираф оставляет на его шее вереницу поцелуев — от лёгких и несмелых до почти кусачих — ищет эрогенные зоны, все возможные точки влияния. Пугод готов выдать ему атлас с теми, что успел исследовать ранее, но есть что–то будоражащее в том, чтобы партнёры облапали всё в их поисках сами. Губы Модди, сухие и обветренные, очень мягкие и податливые. Заставляют трепетать. Шорох одежды, покидающей тела, приземляющейся на покрывало или пол, теряется в оглушительных вздохах. Тьма ночи скрывает большую часть деталей, но лунный свет, просачивающийся из незашторенного окна, нежно очерчивает привлекательные тела. Взгляд Модди, внимательный, изучающий, пронизывает до костей, и Пугод уверен, что Жираф смотрит ничуть не мягче, пока прижимается торсом к его спине так тесно. Бусины пирсинга холодят кожу, гонят мурашки. Срывают с губ первый трепетный тихий стон. — Я видел твой взгляд сегодня днём, — мурлычет Жираф, носом проводя дорожку от затылка по шее — уязвимое место. Пугода встряхивает от щекотки и дёргает от волны возбуждения, когда чужие пальцы накрывают его соски. — Хочешь поиграть с моими, да? Тихое «мгм» срывается с уже искусанных губ. Два лёгких смешка оседают в паху. — Такое надо заслужить, — у Жирафа определённо фетиш на грязные разговорчики, пока Модди более молчалив и лишь изредка хмыкает, будоража взглядом и касаниями. Идеальный для Пугода баланс. — Ты определённо был сегодня плохим мальчиком, так что придётся немного поработать, что думаешь? — Любопытный предлог, чтобы заставить его взять в рот, — и если МоддиЧат продолжит так соблазнительно хрипеть, то Пугод кончит прямо сейчас. Если с ним будут говорить так, он сделает всё, чего только не попросят. — Я уже говорил тебе, его язык просто напрашивается на это, — Пугод хихикает довольно, вспоминая свою выходку с трубочкой, и в целом не возражает. — Не хочешь опробовать? — Как ты великодушно уступаешь. — Как же ты язвишь. Они оба говорят так, словно Пугода нет между ними, и всё же всё их внимание — ему. Что за сексуальное напряжение… На коленях у Модди, несомненно, удобно, но на коленях перед ним ничуть не хуже. Он возвышается так величественно, касается пугодовского подбородка мягко, но настойчиво. И его член на языке ощущается восхитительно. Пугод не знает, от чего голову кружит сильнее: от недостатка кислорода из–за члена в глотке или от крышесносного ощущения из–за дозволения. А может быть и вовсе от настойчивых жирафьих пальцев, стянувших с него бельё и до костяшек скользнувших внутрь, бессовестно хлюпнув клубничной смазкой. — Забавный набор для поездки с братом, — хихикает он на принесённые Пугодом лубрикант и контрацептивы, но Пугоду некогда объяснять запутанные схемы их с друзьями «ночёвок». У него в заднице чужие идеально длинные пальцы раздвигаются на манер «ножниц», а его рот насаживают на чужой член, сжимая волосы в крепкой ладони. И среди хлюпанья слюны и собственных пошмыгиваний Пугод в восторге слышит тихие довольные вздохи. Похвала за старания. Но главная награда его только ждёт. Пугод стон гортанный сдерживает едва-едва, чувствуя, как в него проникает второй член, и глаза закатывает от удовольствия, цепляясь за каштановые кудри. Жираф шикает ему утешительно на ухо, задевая кожу лёгкими поцелуями, и сам с трудом не позволяет и звуку сорваться с губ. Модди целоваться к ним лезет, мягко накрывая сначала рот Жирафа — в первый раз за вечер! — разделяя восторг на двоих, а потом — Пугода, чтобы отвлечь от возможных неприятных ощущений. Не то чтобы они были; единственное, ему привыкнуть бы к экстремальной растяжке, к распирающему чувству, к двум чёртовым членам в его заднице, и можно будет снова дышать. Наслаждение и восторг заполняют голову, вытесняя все мысли, которые только могли остаться; у Пакета в голове набатом: «глубже, сильнее», но с языка ни слова не слетает, потому что, во–первых, губы Модди всё ещё на его, а во–вторых, если он позволит себе заговорить, то больше не заткнётся, а такого им сейчас не надо. Широкие ладони Модди сжимают его ягодицы жадно, сминая собственнически, и от этого Пугод насаживается на них сильнее, скулёж восторженный топя в поцелуе. Жираф ситуацию лучше не делает: оглаживает пугодовские бока, прочерчивающийся пресс, бёдра у самого члена, слегка задевает ногтями соски, и в этих прикосновениях Пугод чувствует то же самое восхищение, что сам от их тел испытывает. Он привлекает их так же, как и они его. От такого член дёргается, выпуская вязкую каплю предэякулята, что живот Модди пачкает, но этого не замечает никто. — Порядок? — шепчет Модди участливо, разрывая поцелуй. Пугод кивает, заводя руку за спину, чтобы ухватиться за жирафье плечо, освобождая вместе с тем моддичатовские кудри из цепких пальцев. Рот свой затыкает ладонью. Мужчины обмениваются взглядами, перехватывают его бёдра и ноги поудобнее, чтобы немного выскользнуть из тесного нутра и до предела войти снова. Пугод думает, что хочет сорвать голос, крича во всю глотку от удовольствия, от ощущения двух крупных членов внутри, от резких толчков, терзающих его простату, от трения собственного возбуждения о чужой пресс, от жадных рук, от того, как невероятно правильно он зажат между этими крепкими атлетичными телами. Как же он хочет просто отпустить себя и, не затыкаясь, поощрять партнёров брать его больше–больше–больше своими мольбами, комплиментами. Но вместо этого только закатывает глаза от восторга, кусая губы и пальцы, неосознанно сжимается, вызывая судорожные вздохи своих партнёров, и восхищается. Именно так он себе всё и представлял, именно так он этого и хотел, именно так всё и происходит. Глаза Модди скользят по пугодовскому лицу, отслеживая каждое малейшее изменение, и в конце концов не выдерживает. — Жираф, ты должен это видеть, — он толкает друга на постель, разворачивает Пугода к нему лицом, заставляя встать на четвереньки, и помогает им обоим войти снова, чтобы через несколько секунд услышать под собой два взбудораженных вздоха с разницей в пару мгновений. — Не жмурься, — шепчет Жираф едва слышно, притягивая юношу ближе, сталкиваясь с ним лбами, — Смотри мне в глаза. Вот так. Едва слышные звуки их поцелуя мешаются со шлепками. Жираф в его глаза смотрит с благоговейным восторгом, наслаждаясь пугодовской податливостью и восхищением. Пугоду это нравится, искренне нравится, и он позволяет эмоциям отражаться на своём лице. Пальцами тянется к обещанному: ногтями задевает пирсинг в жирафьих сосках, срывая с его губ несдержанный стон, который моментально глушит в поцелуе. У Жирафа брови красиво заламываются, пока Пугод его соски терзает, и смешки Модди только подначивают измываться сладко. Широкая ладонь Модди оглаживает бугорок на его животе — свидетельство их двойного в нём присутствия — надавливает легонько, отчего дыхание спирает. Текущий член игнорирует полностью, заставляя довольствоваться только трением о жирафовский живот, и ласкает его бёдра мягко. До трясучки хорошо. Пугод никогда не думал, что внутренняя сторона его бёдер окажется настолько чувствительной. — Ты чёртов джекпот, — хрипит Жираф, опуская ладони на пугодовскую задницу. Похвала переворачивает что–то внутри, заставляя заскулить в удовлетворении едва слышно. Его подбородок перехватывают, разворачивая голову так, чтобы Модди смог захватить его губы в плен. Так много, так хорошо. И всё это без учёта непрекращающихся толчков. Довольное мычание глушится во влажных чмоках. Мокрый расфокусированный взгляд прекращает распознавать хоть что–то, а пальцы скорее бездумно цепляют несчастные штанги раз за разом. Приглушённая громкость. Шлепки, вздохи, едва слышный скрип кровати. Хлюпанье, мычание и скулёж. Шорох простыней. Духота. Запахи пота, кожи и химозной клубничной смазки. Голова кружится. От сладкой наполненности, от обжигающей смеси чужого дыхания, от жадных прикосновений. От пьянящего осознания запрещённости происходящего. От наслаждения переполняющего. — Какой ты, оказывается, хороший мальчик, — доносится как сквозь толщу воды до Пугода. Ехидный Жираф его щёку гладит, пока он целуется с Модди, и взгляд не отрывает — это чувствуется. Как и приятная щекотка похвалы. Пугод думает, что, когда мама и бабушка снова назовут его так, он будет вспоминать об этой ночи, о горячих мужчинах в одной с ним постели и о греховном удовлетворении. Ни единого сожаления он не находит. Оргазм накрывает спонтанной вспышкой с особенно глубоким толчком. Глаза закатываются сами собой, пока Пугод пытается скулёж восторженный утопить в ладони под жадные взгляды. Ещё больше звуков приходится прятать на груди Жирафа, покрывая кожу укусами под одобрительное мычание, пока его чересчур чувствительным телом всё ещё пользуются, торопясь нагнать собственное удовлетворение. Партнёры очень заботливы. Терпеливо ждут, пока он отойдёт и сможет отдышаться в объятиях Жирафа, перебирая его волосы успокаивающе. Модди подаёт ему стакан воды, помогает сесть. Такое внимание льстит и греет душу. Пугода до ванной доводят, и в ярком свете он наконец может разглядеть в отражении наливающиеся следы чужих пальцев на своих боках и бёдрах. У Жирафа грудь его засосами пестрит, один Модди «сухим из воды вышел». Это заставляет Пугода тихо рассмеяться, и его веселье оказывается заразительно, отчего принятие душа сопровождается перебрасыванием шутками и отсутствием неловкости. Даже наутро смущение не появляется, пусть они и дружно зевают за завтраком, в «Уно» перебрасываются лениво все вчетвером, и только Душенька пышет активностью, пытаясь растолкать их на какую–нибудь активность до отъезда. В итоге брат фыркает беззлобно, что «компьютерные домоседы» даже вечно шебутного Жирафа заразили ленью, и всё ещё ничего не подозревает. Перед самым отъездом Пугод всё–таки решается — вылавливает Модди у машины, пока остальные заканчивают со сбором вещей, и предлагает обменяться контактами. Тот теряется немного, явно сомневаясь в том, хорошая ли это идея, и уже отказать собирается, но на пугодовскую удачу Жираф подлетает к ним вовремя и свои диктует, помогая вписать без ошибок. Модди вздыхает, глядя на друга выразительно, но тот только отмахивается и подмигивает: — Не душни, я хочу всё–таки обыграть его. Душеньке никто не говорит и об этом. Старший со спокойной душой снова трещит за рулём, радостный, что выходные прошли чудесно, что братишка с его друзьями нашёл общий язык, и Пугод только кивает ему в ответ, провожая взглядом чужую машину, когда они–таки разминаются на въезде в город, отправляясь разными маршрутами. Очередная цель достигнута и новая уже на пороге: столкнуться с этими мужчинами снова Пугод совершенно не прочь.