Когда зацветёт пурпурник

Палящее солнце пустыни нещадно жгло путников, будто бы силясь испепелить их до серой горстки праха, слив их тела с бескрайними песками и заперев их души в этих, казалось бы, безжизненных просторах. Они уже привыкли к неприветливости золотистых песчаных гор, привыкли к до ужаса жестоким и жадным солнечным лучам, даже назойливые банды пустынников, изредка попадающихся на пути уже не доставляли особых хлопот. Время от времени в далеке виднелись караваны, где грузные, навьюченые всякой всячиной яки, медленно ступали по рыхлому песку массивными лапами, оставляя за собой вереницу следов , принадлежавшим как этим величественным животным, так и их хозяевам, которые то и дело подгоняли их вперёд. Яки жалобно мычали, иногда брыкались, но продолжали свой путь в далёкие земли, где какая-нибудь девушка из Мондштадта купит у их хозяев пару засушенных падисар, где после продолжительных торгов в гавани Ли Юэ их хозяева уступят покупателю партию столь ценного тамариска, а в Фонтейне местные мастера с охотой приобретут тришираит для своих творческих изысков. Яки будут смиренно наблюдать за торгами, но ноша их легче не станет — место проданного займёт только что приобретённое, и их путь вновь продолжится, не имея конечной цели и родного пристанища. Тяжёлые солдатские сапоги то и дело застревали в уже казалось дымящемся и искрящимся песке, шуршание которого под ногами начало сильно допекать. Раздражение и усталость уже булькало где-то в горле, грозясь преодолеть солдатскую выдержку и гордость, вырваться наружу, показать — вы люди, вы не вьючные яки, переход пустыни для вас — тяжёлое испытание, которое далеко не все из вас выбрали самостоятельно. Остановитесь, отдохните, не изводите себя до предела — и что, что не по уставу, и что, что не имеют права самовольничать - Стоять!, - донёсся протяжный крик из начала строя. Долгожданный отдых? Или очередное столкновение с уже порядком осточертевшими бандами пустынников? Пот градом катился по лицу, от жажды пересохло горло — главное чтобы голос не сорвался, главное не показать свою усталось остальным. Для своего отряда он пример, эталонный командир, на которого равняются остальные.Он не позволял себе лишнего — быть командиром для него не значило, быть на голову выше рядовых. Командовать отрядом для него значило быть ответственным за каждого здесь, быть ответственным перед их матерями, перед их отцами, братьями, сёстрами, жёнами и детьми — он лично отвечает за каждую жизнь, не ставя свою превыше их. Они все равны как перед яростным ликом войны, так и перед молчаливой жестокой пустыней, и это равенство находится под его ответственностью. Около семи лет назад военная карьера молодого человека пошла в гору, аккурат тогда, когда не стало его отца. Простой ремесляник, всю жизнь занимавшийся росписью керамики, даже предположить не мог, что дело всей его жизни явится причиной его смерти. К сожалению, в стране передовых технологий, науки и искусства никому не было дела до безопасного кустарного производства, коим в основном занимались переселенцы из деревень и небольших городков Каэнрии. Изящные узоры на посуде, искусно вырисованные рукой мастера-переселенца из глубинки, пришлись по вкусу столичным обывателям, благодаря чему он вскоре смог открыть и оборудовать свою небольшую мастерскую, вскоре заимевшую пару десятков постоянных покупателей. Нетрудно догадаться, что одним из таких покупателей была его будущая жена и мать его детей. Типичная история любви, чем-то похожая на сотни таких же историй, выпускаемых в типографиях Фонтейна тысячными тиражами — он простой работяга, а она дочь состоятельных родителей — и наоборот. Вряд ли, конечно, по меркам Каэнри’Ах её семья была чрезмерно богата, скорее всего она представляла стабильный средний класс, не особо жаловавшийся на отсутствие денег на базовые (и не только) нужды. Дальше всё как обычно — свадьба, дети, размеренная семейная жизнь, ничем не отличающаяся от жизни остальных подобных семей во всём Тейвате. Очаровательный голубоглазый мальчик с вороными влосами, так похожий на своего отца, не доставлял своим родителям особых хлопот, разве что наотрез отказывался есть суп, который в случае чего в долю секунды оказывался на полу. Но такие вольности и капризы ему всегда выходили боком — хоть в сыне родители души не чаяли, но хорошенько его наказывать совсем не гнушались, ведь если хочешь вырастить человека — воспитай его правильно и достойно. Мальчик, к слову, на своих ошибках учился быстро — может так на него действовал временами уж очень болючий ремень отца, то ли зарождающийся голос совести. При всём при этом отец для него был примером, на который он старался ровняться изо всех сил — честный, трудолюбивый, добрый, но при этом справедливый, обходительный и заботливый — он учил сына самым простым человеческим истинам с самого детства, которые тот резво перенимал. «Помогай слабым», «заботься о любимых», «не обманывай родных» и так далее. В двенадцать лет, по собственному желанию, вопреки ожиданиям родителей, он поступил в военную академию. Те, хоть и были рады за своего ребёнка, но надеялись, что тот пойдёт в отца не только харрактером, но и жизненным занятием. Они расчитывали, что мальчик будет личностью творческой: не художником, так музыкантом, не музыкантом, так поэтом. На это, в целом, были все основания: сын виртуозно обращался со скрипкой — на его обучении игре на этом инструменте с детства настаивала мать, сама в своё время обученная играть на нескольких музыкальных инструментах, что, в целом, свойственно аристократии от низших до высших слоёв. Но нет — предположения оказались всего лишь предположениями, ведь вскоре перед расстроганной матерью и отцом предстал одетый в парадную курсантскую форму уже молодой человек, лучезарно улыбавшийся своим родителям. «Какой же ты уже взрослый стал, Траин», - то и дело причитала мать, до блеска натирая золотые застёжки на его мундире. Она очень боялась за своего еднственного сына, впрочем, так боится за своего ребёнка любая любящая мать, особенно если он добровольно подвергает опасности свою жизнь (например — связывая её с военным делом). Отец, скорее всего, хоть и переживал не меньше матери, но за сына был горд — не каждый в Каэнрии сможет поступить в столичное военное училище — после него для выпускников открывались неплохие перспективы на жизнь, с возможностью служить при королевском дворе в элитных подразделениях. Юноша сам не мог для себя чётко сформулировать причину такого решения: он хотел защитить маму, папу, девочку из соседнего дома, с которой весело было играть, дедушку, который торговал в переулке газетами и постоянно угощал его леденцами, даже белого котёнка в подвале дома, который спрятался там от непогоды. Он хотел помочь, помочь слабым — как и учил с самого детства отец, хотел, чтобы на него можно было положиться как самым близким, так и всей стране, хотел, чтобы его уважали и признавали. Два года спустя его мир перевернулся с ног на голову. Будучи единственным ребёнком в семье, он никогда не предпологал, что их семья может насчитывать более трёх человек. Получилось так, что в свои пятнадцать лет он стал старшим братом в первый, и сразу же во второй раз. Для всей семьи рождение мальчиков-двойняшек было сильным потрясением, ведь что со стороны матери, что со стороны отца, ни у кого в роду такого прецедента не было. К присутствию маленьких детей в доме в количестве сразу двух штук было привыкнуть нелегко как родителям, так и старшему сыну. Юный курсант бывал дома лишь по выходным — специфика обучения требовала постоянного пребывания при учебном заведении. Именно тогда он понял, какого это — жить в казармах. Ничего лишнего — сплошной аскетизм, как, впрочем, и подобает будущему солдату. В целом, жизнь вне дома тогда его более чем устраивала — неделя учёбе, выходные — семье. Братья росли теми ещё шалопаями, которым палец в рот не клади — дай куда-нибудь залезть, посмотреть и разобрать. Мать постоянно жаловалась, как сильно эти двое отличаются характерами от старшего, сколько хлопот они доставляют и как с ними тяжело, но всё же, как бы тяжело ей не было, говорила она это с искренней любовью, как и подобает настоящей матери, любящей своих детей несмотря ни на что. Так прошло ещё два года. Траин ещё не успел окончить училище, как его, по-видимому за личностные успехи и достижения, заочно распределили в один из полков королевской гвардии — пускай пока рядовым, но ведь все с чего-то начинали? А потом умер отец. Последние несколько месяцев он время от времени жаловался на тошноту и не прекращающуюся головную боль, что впрочем он списывал на банальную усталость. Чуть позднее он уже не мог держать в руках кисть. Чувствительность пальцев пропала, что подкреплялось мелким тремором, не дающим творцу сосредоточиться на своём творении. Обращения к лекарям мало чем помогли — те сами не знали как трактовать разноплановые симптомы и искать первопричину недуга. Да какого недуга? Предположений что это могло быть было множество, но не одно из них не представлялось возможным подтвердить. В их компетенции было лишь прописывать различные стимулирующие препараты, настойки и душевный покой. Ещё через небольшой промежуток времени появились проблемы с дыханием, ему стало тяжело не то чтобы работать, а просто доходить до мастерской. За полмесяца до смерти отец окончательно слёг. Мать не отходила от него, то и дело причитая у кровати. Не успев выпуститься из училища, на плечи Траина упала нелёгкая ноша заботы о семье. Это касалось не только денег, с которыми, к слову, в тот момент было крайне трудно, но и ведения быта — всё же ещё совсем маленькие братья, не способные понять происходящее, требовали к себе много внимания, которого мать не могла им дать. Она искренне пыталась, но бросить мужа в таком состоянии она не могла. Тогда было не известно, сколько ему ещё осталось жить на этом свете, не известно, в какой момент его состояние может ухудшиться, не известно, сколько времени у них осталось друг для друга. В свои восемнадцать лет юный гвардеец уже понимал, что дела с каждым днём становились всё хуже и хуже — отец уже вряд ли выкарабкается, а мать из-за этого всё больше и больше уходила в себя. Семью содержать тогда и правда было не на что — отец по понятным причинам больше не мог рабоать, мать не работала в принципе, а на его скромное жалование всех прокормить было попросту невозможно. Благо на просьбы о помощи отозвались неравнодушные соседи, помогавшие как по дому, так и материально, не требуя ничего взамен. Такое отношение было обусловлено тем, что семьи достаточно давно сдружились и всяко были друг другу не чужими людьми. Но даже не смотря на их помощь ситуация оставалась крайне плачевной. Мужчина поморщился, подкидывая в костёр очередной пучок сухой травы, от чего пламя затрещало, разгораясь и разбрызгиваясь сотнями искр, жадно пожирая иссохшиеся стебли пустынных растений, не сумевших выжить в столь неприветливом климате. Небольшой лагерь путников, разбитый в песках, естественно был лёгкой целью как для разного рода местных тварей, так и для тварей, но уже в обличии людей. Возможно, это клеймо для местных пустынников и звучит грубо, но увы, опыт диктовал полное соответстве данной харрактеристике. Каждый человек выживает здесь по-своему, они выбрали путь разбоя, можно ли винить их за это? Наверное, это не тот вопрос, на кторой ему стоит искать ответ — для каждого он свой. Закономерно возглавляя ночной караул у Траина всегда было много времени «на подумать» - мысли сами лезли в голову, невольно ослабляя собственную бдительность. А ведь тогда он позволил себе допустить мысль, что смерть отца это не так уж и плохо. Рассматривал он этот вариант, разумеется, в рамках сиюминутного положения дел семьи, а не из личных корыстных побуждений, но вина за подобные умозаключения и рассуждения терзала его до сих пор. Ведь чем бы быстрее умер отец, тем быстрее мать смогла бы оформить пособие и тем быстрее решились многие финансовые проблемы. Доход бы увеличился, а количество ртов уменьшилось — помимо еды, много денег уходило и на лекарства, которые бесплатно никто никому не предоставлял. Это был замкнутый круг — лекарства лишь подерживали его состояние, но никак не улучшали — конец в любом случае был бы один. Мерзко было от самого себя — от безысходности и нищеты он опустился до того, что хоть и не осознанно, но всё же желал смерти собственному отцу, который всю свою жизнь делал всё для своей семьи. Он чувствовал, как бездна совести и отвращения к самому себе с каждым днём затягивала его на дно всё сильнее и сильнее — один неверный шаг и он оступится, сорвётся, на что права он не имел. Подумать только — гвардеец, с отличием окончивший училище, вынужден был влезать в долги, просить помощи у соседей еле-еле сводя концы с концами. Казалось, что это какое-то проклятье, избавиться от которого практически невозможно, но однажды такая возможность всё же представилась. Повышение жалования, возможность крайне быстрого карьерного роста, льготы семье и многое другое за… опыты над собой? Звучало это в крайней степени абсурдно, но не для практически отчаявшегося человека. Не ясно — узнал ли кто-то сверху про плачевное положение одного из лучших выпускников и решил таким образом протянуть ему руку помощи, или же это явилось чистой случайностью, но когда на кухонном столе появилось внушительное количество мешочков с деньгами мысли об этом сразу отошли на второй план. Порядком осунувшаяся мать смотрела то на сына, то на стол, хватаясь за грудь и восклицая «не натворил ли он чего противозаконного», на что тот, криво улыбаясь, сухо ответил про повышение и ушёл к себе, не желая продолжать этот диалог. Мать тогда не знала, что её сын в тот день еле стоял на ногах перед ней, не знала, что под его униформой тело было туго перемотано бинтами, уже успевшими побагроветь от крови, не знала, что своего сердца у него уже нет. И она никогда об этом не узнает, думая, что ему просто повезло с повышением на службе. Ему не нужны были ни знания, ни возможности, о которых с упоением говорили окружавшие его люди — всё, чего тогда хотелось — спокойной жизни в достатке для себя и своей семьи, только и всего. Отец же умер через неделю. Траин откинулся назад, опираясь спиной на свой походный рюкзак. Спать хотелось невыносимо, но к несчастью сменщик ещё не проснулся, поэтому как командир он обязан был нести этот пост на себе (хотя надавать по шее излишне сонливому солдату тоже было одной из его обязанностей). В руках покоилась полупустая плашка с уже холодным пайком — та ещё гадость, на самом деле. Но в походах выбирать было особо не из чего — пустыня не блистала изобилием провианта, поэтому приходилось давиться заранее запасёнными сухпайками, которые после приготовления вызывали как визуальное, так и вкусовое отвращение. И всё же… За время безденежья он научился ценить любую еду, какой бы мерзкой она не была на вкус и цвет. Но сегодня есть не хотелось от слова совсем. Задрав голову к небу, он невольно улыбнулся — оно такое же удивительно яркое и красивое, как и всегда. Каждый раз небесное полотно радовало чем-то новым — на смену упавшей звезде всегда приходила новая, ещё более яркая, краски на небосводе то и дело смешивались, образуя новые, невиданные ранее цвета, будто бы и правда каждую ночь мастера и художники из яркого Натлана трудились над этой невообразимой картиной для всего Тейвата. И он всегда ценил её по достоинству. Может быть в этом самом Натлане сейчас на это же небо смотрит и его Мавуика, думая о своём рыцаре-страже из далёкой-далёкой Каэнри’ах.

***

Гул от шагов солдатских сапог по мощёной площади эхом разносился по узеньким улочкам большого города, заставляя прохожих оборачиваться вслед прошедшему мимо отряду. Не смотря на раннее утро на улице было полным-полно народу — кто-то торопился на только-только открывший свои ворота рынок, дабы купить самые свежие продукты, кто-то только открывал свои уличные лавочки и палатки, аккуратно выставляя товары на витрины, кто-то уже хозяйничал по дому, протирая до блеска окна на верхних этажах, кто-то торопился на учёбу, волоча с собой сумки с учебниками и вкусной домашней едой. Путников приветствовали острые шпили домов, блестевшие под лучами искуственного подземного светила, плотная застройка казалась такой родной и в то же время непривычной — хаотичная и довольно специфическая архитектура Натлана, право, притупила искушённый взгляд жителей столь развитого по меркам Тейвата государства. Цветы на балконах, разнообразные лавочки на первых этажах, резные красно-коричневые крыши, крупная брусчатка под ногами - всё это после долгой разлуки казалось таким тёплым, родным и привычным, чувство ностальгии тут же брало верх, глаза высматривали знакомые лица, а шаг не сбивался только благодаря внутренней концентрации, которая держалась в буквальном смысле на волоске — ещё чуть-чуть и запах свежей выпечки из пекарни прямо за поворотом вот-вот сведёт с ума и заставит бросить всё, поддавшись искушению. Знакомый пекарь не пожалел бы буханки свежего хлеба для солдата, может даже угостил бы чаем, расспрашивая как идёт служба и как дела у семьи. Он обязательно к нему заглянет, но чуть позже — первостепенно дела. Сначала нужно появиться при дворе, предоставить отчёт о проводимых работах, о состоянии отряда, о расходах боеприпасов и предметов первой необходимости. Без отчёта о потерях, увы, тоже не обошлось. На этот раз домой не вернулись два солдата, погибшие при столкновении с Бездной. Их смерть было нетрудно объяснить, скорее тошно было от того, что эти души погибших — его подчинённые, его солдаты, которых он не смог уберечь. Ведь и у них были семьи, у них впереди была целая жизнь, которую они отдали сражаясь на чужой земле, невесть за что. Смерть на поле боя для солдата — лучший исход из возможных, про таких обычно говорят «умер героем», его помнят и чтят, представляют к посмертным наградам, только вот семье погибшего всегда вручают сухую по своему содержанию похоронку на скромном обрезке бумаги - «умер такого-то числа, в таком-то месте, сражался за короля и Родину», оставляя родных наедине со своим горем. Траин, столько лет посвятивший себя военному делу, уже привык к смертям, если так можно выразиться. Можно ли к ним вообще привыкнуть? Он не мог дать себе на этот вопрос внятного ответа — скорее это просто стало обыденностью, но не нормой. Неприятный осадок липкой горечью тревожил душу, несколько омрачая столь долгожданное возвращение домой. Всё же, он мог что-то сделать для этих двух солдат? Мог бы для них быть другой исход? Могли бы они сейчас идти вместе с ними по родным улицам, болтая о чём-то своём, а не лежать в чужой земле за тысячи километров от дома? Всё, что осталось от них — солдатские медальоны, да пара тройка личных вещей, которыми бойцы дорожили больше всего — тут и карманные часы, судя по именной гравировке, скорее всего ручной работы, пара фотографий и пара писем, которые были найдены в кармане одного из погибших. Эти вещи тяжким грузом лежали в небольшом свёртке в его походной сумке — он лично передаст их родственникам. «Представляешь, Гарди сегодня в первый раз сам смог пройти несколько шагов, мы с мамой ему совсем не помогали, честно-честно! Наверное, когда ты вернёшься, он уже сам сможет тебя встретить» - как же больно было читать это, стоя перед погибшим товарищем, будучи по локоть в крови. Он ведь надеялся вернуться, надеялся вновь увидеть жену, мечтал радоваться вместе с ней успехам маленького сына и прожить счастливую, полную радостей жизнь. Но он умер, умер, так и не услышав, как сын назовёт его папой, умер, так и не ответив жене на письмо. - Эй, дружище, ты чего опять такой хмурый?, - уже на выходе с территории дворца его нагнал Гутфрит, по привычкке хлопая его по плечу, - Не хочешь отметить начало отпуска? Я знаю пару местечек, где нам сделают хорошую скидку Траин чуть изогнул бровь, косо посматривая на друга - Разве тебя не ждут жена с дочерью? Мы не были дома почти год, неужели тебе не хочется встретиться с родными? Гутфрит хмыкнул, в привычной для себя манере закатив глаза - Их сейчас нет дома, они за городом у моей матери. Гитти опять болеет, уже несколько месяцев не ходит на учёбу, а болеть на природе всяко лучше чем здесь, - на его лице проскочила едва заметная нотка печали, что для прямолинейного и заносчивого мужчины было редкостью, - Не знаю уже чем её лечить, Траин, совсем не знаю Через мгновение, желая избежать неловкого молчания, блондин вновь улыбнулся, явно желая избежать дальнейших распросов о семье - Не хочешь как хочешь, я и один могу отметить, товарищ командир — моё дело предложить. Уже через час оба крайне заинтересованно и тщательно изучали вывески забегаловок по обеим сторонам главной улицы города. Утром народу здесь было меньше раза в два, а то и в три, сейчас же прохожих и зевак было столько, что яблоку было негде упасть. - Ты же говорил, что у тебя есть «выгодные знакомые с приятными скидками», так какого чёрта мы сейчас шляемся по принципу «лишь бы куда-нибудь»?, - Траин был на грани того, чтобы просто развернуться и уйти, проклиная друга всеми возможными проклятиями, которые знал сам, - Если ещё хоть в одном месте нас развернут, можешь писать рапорт об увольнении! - Сегодня, эээ… не сложилось, не получилось вообщем, но это разве проблема?, - прокричал Гутфрит откуда-то спереди, распихивая локтями толпу, из которой слышались недовольные возгласы. Траин то и дело извинялся перед проходящими мимо людьми, которые кидали подозрительные взгляды в сторону мужчин в форме. Вообще, в Каэенрии служение Родине считалось крайне почётным занятием, простые жители выказывали уважение солдатам, в том числе торговцы и держатели лавок, которые и правда могли делать скидки для служилых людей — это рассчитывалось как некая благодарность со стороны народа, благодарность за защиту и мир, за поддержание порядка и за поддержание авторитета страны. Как-никак армия Каэнри’ах считалась одной из самых подготовленных и боеспособных во всём Тейвате. Такой статус она приобрела не только благодаря передовым каэнрийским технологиям, но и благодаря безупречной подготовке солдат, а также грамотному командирскому составу. Только вот сейчас единственные военные конфликты, в которые ввязывались воины Каэнри’ах сводились к локальным столкновениям с пустынниками, которые то и дело грабили караваны или по неопытности нападали на проходящие мимо военезированные отряды. В целом, это, наверное, было лучшим исходом — довольно мирное время — минимум потерь личного состава, да и отсутствие военных действий позволяло в полной мере развиваться науке и культуре, отбросив на второй план военные разработки. Это ли не счастливая жизнь? Но ведь в Натлане, не смотря на непрекращающуюся войну, люди точно также жили своей жизнью, наслаждались ею, иногда даже казалось, что никакой войны там и не было — всё точно также как и здесь, дома. Только эти мысли улетучивались в момент, когда перед глазами представала картина многочисленных, ещё свежих захоронений, когда ещё живые тяжело раненные бойцы умоляли убить их, цепляясь за ноги, истошно крича от боли, захлёбываясь в собственной крови, они молили о смерти, молили, чтобы живые сжалились над ними, прекратили их страдания, отпустили в объятия Царства Ночи. Его солдаты тоже ушли, ушли в агонии, только вот Царство Ночи не могло их принять, даже при условии, что они сражались и погибли за Натлан. В последний раз он не смог воспротивиться просьбе умирающего — в его памяти навсегда отпечатался хруст крошащихся рёбер под лезвием его меча, он навсегда запомнит этот жуткий, хлюпающий хриплый звук, издаваемый умирающим человеком, его постепенно потухающий остекленевший взгляд… А на следующий день он, казалось бы, как ни в чём не бывало смотрел в глаза любимой девушке, держал её за руки, обводил ладонями контур её нежного, такого красивого лица. Ими же с десяток часов назад он убил своего же человека. Правильно ли он тогда поступил? Он старался себя в этом убедить, но получалось с трудом. Так или иначе неупокоенная душа погибшего солдата будет скитаться в одиночестве на чужой земле, обречённая на вечные муки без какого-либо права на возвращение домой. Мог ли он как-то это изменить? Вряд ли. Он ведь просто прервал его земные мучения, неизбежно обрекая на новые. Удивительно, но искуственное сердце было чувствительно не только к вечному знанию, но и к душам, которые находились поблизости. Особенно ярко это ощущалось в Натлане — Мавуика рассказывала ему, что Царство Ночи может принять далеко не все души — например, люди, ушедшие из жизни по собственной воле не могли расчитывать на загробную жизнь под землёй, также на неё не могли расчитывать иностранцы, никак не связанные с артериями земли Натлана. В итоге получалось так, что душа человека находилась в пограничном состоянии, не имея возможности найти приюта, обречённая на многовековые мучения, а затем на вечное забвение. - Нет, ну ты представляешь, видят же, что два уставших, потрёпанных жизнью солдата с рюкзаками на плечах, уже падают от изнеможения и желания выпить, битый час бродят в поисках забегаловки хоть с каким-нибудь посредственным пойлом, а у них один ответ «мест нет, приходите позже»! Где хоть капля уважения?!, - сетовал Гутфрит на очередную забитую людьми пивнушку, из дверей которой его вежливо попросили удалиться. - Ну а на что ты рассчитывал вечером в пятницу в самом центре города? По-моему исход вполне очевиден, - хмыкнул Траин, всем видом демонстрируя своё «ну я же говорил» - Я расчитывал на людскую солидарность, которой, как оказалось, нет от слова совсем. Да чёрт с этой солидарностью, откуда у нас столько выпивох развелось? Это у них от безделья? - Не будь так критичен, все работают и хотят отдохнуть. Ладно я, ты куда-то торопишься? Можем и подождать, ничего не случится, если постоим в очереди. Тем более…, - он замялся, посматривая на витрины противоположной стороны улицы, - Я бы хотел сначала кое-что купить. Если хочешь, можешь подождать меня здесь, не думаю, что тебе это будет интересно. Гутфрит озадачено оглядел друга, отойдя чуть в сторону, чтобы не мешать движению пешеходов - И что тебе нужно купить?, - Гутфрит проследил за скользнувшим взглядом Траина и резко нахмурил брови, моментально осознав что за покупку тот хочет совершить, - Ты же сейчас несерьёзно? Шутишь, да? Ювелирный магазин, расположившийся напротив, сыскал немалую славу среди знати всей Каэнри’ах — его хозяин был не только одним из самых известных ювелиров в стране, славившийся своими искусными работами высочайшего качества, но также держал при себе небольшую школу для «передачи собственных знаний новому поколению» - об этом ему рассказывала Эльви, работающая преподавателем каэнрийской литературы и письма в лицее, ещё до того, как его отряд был отправлен вместе с экспедицией в Натлан. Именно её семья помогала Траину в период болезни отца, без них он тогда вряд ли смог справиться со всем самостоятельно. Их семьи были знакомы давно, светловолосая девушка с фиалковыми глазами и длинными волосами, которые всегда были собраны лентами в два пучка, была его подругой с самого детства — он многое от неё узнал и совсем не был удивлён, когда узнал, что она, закончив университет, пошла работать школьным учителем. - Смотря о чём ты говоришь, - Траин нахмурился, явно подозревая к чему клонит друг - О чём я говорю? А о чём ты думаешь? Может мне и не положено по статусу такое говорить, но как твой друг и как человек, который страше тебя, я скажу — это ужасная идея, Траин. Просто ужасная. Беззаботный и приземлённый тон общения приобретал нотки приближающегося конфликта, что сейчас явно было не кстати - Гутфрит, позволь мне распоряжаться своей жизнью так, как хочу этого я. Я благодарен тебе за заботу и за беспокойство, но как твой командир я запрещаю тебе перечить мне и наставлять в вопросах моей личной жизни. Это тебя не касается. - Ты хоть понимаешь, что ты всю жизнь себе так загубишь? Ты понимаешь, что твой дом здесь, её дом — там. Ты готов предать Родину и свои идеалы, лишь бы быть рядом с этой девочонкой? Серьёзно? Неужели тебе не хватает девушек здесь? Как ты вообще представляешь себе жизнь и службу вдали от дома? Или ты готов вступить в племя местных аборигенов, сражаться чем придётся, лишиться статуса и рода, и всё ради чего?, - он стал говорить земетно тише, не желая привлекать лишнего внимания, - Ради того, чтобы залезть под юбку местной девчонке? После его слов Траин моментально залился краской, озираясь по сторонам, дабы никто не услышал их разговора. Сейчас сие действие было больше похоже на публичную порку, причём подчинённым сосбственного начальника, нежели чем на попытку вразумить молодого человека - Так ты уже…, Гутфрит ахнул, нервно протирая рукой лицо, - Чем ты вообще думал? Одним местом? Зачем тогда строить из себя такого принципиального, такого всего из себя правильного солдата? Стоило оно того? - Я хотя бы не женюсь по расчёту, лишь бы спасти свой зад от смерти в нищите, - прошипел сквозь зубы Траин, очевидно желая надавить на больное место друга. Их жизненные ситуации были во многом схожи: оба пережили сильный кризис, оба в определённый период времени остро нуждались в деньгах. Гутфрит лишился семьи в довольно раннем возрасте, из-за чего вынужден был работать с малых лет. Получилось так, что в довольно родовитой семье ни у кого не оказалось возможности пристроить к себе сироту, от чего тот вынужден был обеспечивать себя сам. Родители оставили ему какое-никакое наследство, которое, что не удивительно, молодой парень по глупости просадил за короткий промежуток времени, окончательно оставшись у разбитого корыта. Став старше, Гутфрит решил для себя, что работа чернорабочим для него — далеко не предел мечтаний, поэтому, получив образоване медика, между прочим с отличием, он стал работать лекарем, ходившим на частные вызовы и разбираясь с теми или иными случаями обращения. Денег, заработанных таким путём более чем хватало на жизнь, хватало до того момента, пока из-за роковой случайности ему пришлось завязать с врачеванием и вновь еле-еле сводить концы с концами. С ним приключился довольно стандартный сценарий: пришёл, помог чем смог, а пациент всё равно умер ввиду тяжёлой болезни. Родственники же, собственноручно запустившие своего уже покойника, не придумали ничего лучше, чем свалить всю вину на врача, который был у них в последний раз. К сожалению, правосудием в Каэнрии интересуются в разы меньше, чем, к примеру, в Фонтейне — достаточно было факта смерти человека из знатного рода и иска от его семьи. Итогом этой случайности закономерно стало лишение врачебной лицензии и жизнь на грани полнейшей нищеты. В этот период как назло вновь усугубился продовольственный кризис в стране — поставки с поверхности сократились, в связи с чем и так высокие цены взлетели до небес. Местные алхимики не справлялись с вызовом по обеспечению целой страны искуственно воссозданной продукцией, от чего даже самые низкосортные продукты стоили баснословных денег. Перспектива побираться на улицах города становилась всё реальней и реальней, пока один из родственников по материнской линии, о чудо, не вспомнил о загибающемся в бедноте племяннике. У того на горизонте маячила крупная сделка, и дабы подкрепить её делом ему поступило предложение о закреплении кровного родства между обеими сторонами. У этого родственника по материнской линии, увы, не было ни жены, ни детей, тут-то ему на ум и пришёл брошенный всеми племянник, который вряд ли бы смог отказаться от такого выгодного предложения. И правда, в его положении упускать шанс вернуться к довольной и сытой жизни было бы равно подписанию себе же смертного приговора. Уже через несколько месяцев он озадаченным взглядом рассматривал кольцо на своём пальце. И всё же, обретя возможность есть вдоволь, выбравшись наконец в люди, он всё равно чувствовал себя не на своём месте. Вроде теперь рядом есть и красавица-жена, и дом у её семьи отменный, и проблемы с деньгами как-будто бы и не бывало, но всё же… С женой они совершенно друг друга не знали — она робкая, скромная, совсем не избалованная, и что греха таить довольно симпатичная, но оба совсем не знали что друг другу сказать. Для обоих этот брак был сумбурным, спонтанным, ни один из них опомниться не успел, как они уже оказались под одной крышей, официально закрепив свои отношения. Забавно, что в такой, казалось бы, прогрессивной стране, традиции брака по расчёту должны были давным-давно кануть в лету, но всё оказалось совсем не так. Благодаря опять таки, связям со стороны родственников жены Гутфрит смог устроиться на работу, да не абы куда, а при королевском дворе. Всего-то год военной подготовки, повторная сдача медецинских экзаменов и вуаля — он уже военный медик. Жизнь в то время потихоньку начала налаживаться — наконец-то появилась постоянная и престижная работа, с женой общий язык нашёл, нашёл настолько, что буквально через месяц после получения им новой должности у них родилась дочь, которую решено было назвать Гитти. Тогда-то он и познакомился с Траином, который в то время был ещё рядовым гвардейцем, отчаянно искавшим любые подработки и залезавшим в долги перед своими коллегами. Тогда же Гутфрит на мгновение увидел в нём самого себя — подумать только, несколько лет назад он был точно таким же — практически отчаявшимся, безнадёжным, еле-еле сводившим жизнь с концами. - Гутфрит, пожалуйста, я всё до последней моры верну, могу с процентами. Мне, право, неловко просить тебя, если ты откажешь — я пойму. Он никогда не забудет, как тогда Траин смотрел на него — в глазах усталость, переплетённая с отчаянием, стыд за свою беспомощность. Он не мог вернуться домой ни с чем — не позволила бы совесть, ведь если он и может обойтись без еды, то больной отец, обессиленная мать и младшие братья - нет. Казалось, что его жизненная ситуация всё же была в разы хуже его собственной, ведь он был ответственен только за себя, тогда как этому юноше приходилось одному заботиться о всей своей семье. Не смотря на то, что дочь была совсем маленькой, что в разы увеличивало расходы семьи, всё же он мог себе позволить помочь другу, за что тот был чрезмерно ему благодарен. Через некоторое время Траин словно по щелчку пальцев смог быстро подняться вверх по карьерной лестнице — даже не смотря на его заслуги, для его возраста занимаемый им пост был несоизмерим, что наводило на соответствующие вопросы. Его проблемы с деньгами решились будто бы в один миг, что очевидно было связано не только со смертью отца. Но как бы не допытывался до него Гутфрит — ответа он не получил. К слову, воспользовавшись своим положением Траин сумел подсуетиться и выцепить Гутфрита в отряд под собственным руководством, чему второй особо и не противился. Только вот у него самого в семье не всё шло гладко — Гитти в последнее время стала сильно болеть, причём никто из врачей, включая его самого не могли определить чем конкретно. Многие склонялись к тому, что это что-то генетическое, но что конкретно — неизвестно. Он сам пытался разобраться в первопричине плохого самочуствия дочери, но ни к каким более ли менее разуимным выводам так и не пришёл. Единственное что удавалось, так это не давать болезни прогрессировать, но не более того. Когда их отряд послали с долгосрочной экспедицией в Натлан, Гитти уже пошла в первый класс — Гутфрит постоянно получал от жены письма, которая то и дело рассказывала об успехах дочери, иногда она сама что-то писала, прося мать отправить их письма вместе. Что удивительно, не смотря на свой скверный харрактер, не смотря на все его колкости в адрес собственного командира, которые он время от времени мог себе позволить по старой дружбе, он был любящим и внимательным отцом для своей Гитти, хоть особо о своей семье и не распространялся. Недавние новости сильно его обсепокоили — сколько не лечи дочь, ей неумолимо становилось всё хуже и хуже. Она больше не могла ходить в школу, из-за чего ей с матерью пришлось уехать за город в семейное поместье, где всяко было спокойней, чем в шумной столице. Как только он закончит с делами при дворе, он обязательно к ним приедет и привезёт с собой кучу подарков. Наверное именно поэтому Гутфрит и не понимал беспечности своего командира относительно его любовных похождений в Натлане. Изначально он думал, что тот завёл себе этакую интрижку, которая ни во что серьёзное по итогу не выльется — тогда его беспокоило лишь то, что он уделяет этой своей интрижке слишком много времени, что по уставу было недозволительно. Нет, работу он свою выполнял безупречно, но вот когда их отряд стал участвовать в отражении атак Бездны на Натлан, тогда уже появились вопросы — для чего они вообще лезут в это дело? В их компетенцию входит обеспечение безопасности исследовательской базы, но никак не защита местных аборигенов. Гутфрит тогда не раз высказывал Траину собственное мнение на этот счёт, на что получал в ответ «это одно из условий сделки относительно исследований флогистона». Возможно, так и было, но условия эти Гутфрита совершенно не устраивали. - Я не хочу подыхать здесь за чужую страну, ради чьего-то там благополучия и безопасности! Мне самому кто эти гарантии благополучия и безопасности обеспечит?!, - сокрушался он каждый раз, когда речь заходила об очередном столкновении. Благо, остальные солдаты свидетелями данных разборок никогда не были, что никак не отражалось на репутации Траина как командира. Вскрывшиеся сейчас подробности повергли его в шок. Даже при том, что Гутфрит знал, какой его друг романтик и человек чести, он не мог поверить, что тот сможет добровольно отказаться от всего, что есть у него на Родине. Иначе он этого союза представить себе просто не мог. Вспоминая, как он из кожи вон лез, чтобы прокормить свою семью, он не мог поверить, что Траин променяет их на какую-то чужеземку, из страны, которая живёт племенами, которая отделена от остального мира и едва ли может похвастаться хоть какими-нибудь технологиями и новшествами. Гутфрит даже не пытался скрывать, что считает каэнрийцев минимум на голову выше в сравнении с другими регионами, когда речь заходила о развитии собственной страны и о способностях её жителей. Особенно контрастировал на фоне Каэнрии Натлан, который не мог похвастаться как минимум в рамках мировой торговли почти ничем. Еденицы из них имеют доступ к технологиям, которые и так не были ими изобретены, а достались «по наследству» от древней тысячелетней цивилизации драконов, которые не смотря на всю свою «технологичность» были повержены Фанетом, а после во всём Тейвате был установлен новый Небесный порядок. В Каэнри’Ах детей с ранних лет учили тому, что Небесный порядок по сравнению с правящей династией — ничто. Для их страны он не играет никакой роли, они не должны признавать искуственно воздвигнутых богов и в самой Каэнри’Ах этих богов не было и не будет — они сами определяют свою судьбу и никто свыше не будет диктовать им условия. Государственная политика иногда перетекала из крайности в крайность: не смотря на то, что никаких войн сейчас не велось, король Ирмин решил обратить силы своей армии против своих же подданных — тотальная слежка за неугодными элементами общества, чистки и репрессии против противников династии — всё это приводило к волнениям в обществе и зарождающемуся страху преред властями и армией. Нет, вторая до сих пор была уважаема и почитаема в народе — нельзя отворачиваться от тех, кто в любой момент готов защитить народ от внешнего врага ценой собтвенной жизни, но новые формирования, набираемые в крайней спешке и ставящие перед собой цель выслеживать «неугодных государству элементов» заставляла мирных жителей напрячься и следить за каждым своим действием. - Траин постой, - он ухватил за руку явно обидевшегося, собравшегося уходить друга, - Не веди себя как ребёнок, подумай. Здесь у тебя есть семья, работа, имя и репутация, а что там? Там на таких как мы косо смотрят, я уверен, ты сам замечал это и не раз. Ты знаком с её семьёй? Нет? Ты уверен, что они тебя примут? Где ты там будешь работать? Тебя же просто сочтут за каэнрийского агента, который по непонятной для них причине решил обосноваться в Натлане. А если получится так, что у вас в итоге ничего не сложится, куда ты пойдёшь? Во дворце тебя уже не примут, так и будешь до конца жизни искать себе шабашки? Траин, пойми, иногда «хочу и люблю» нужно разделять с «могу и должен». Неужели ты здесь не найдёшь себе невесту? Ты перспективный, порядочный и состоятельный молодой человек, на тебя девушки вешаться будут, главное просто себя подать. Да даже далеко ходить не надо — сколкьо лет ты уже знаком с Эльви? Вы с ней с детства дружили, она явно задумывалсь о ваших отношениях, уж поверь мне. Чем тебе она не нравится? Хорошая, порядочная девушка, учителницей вроде работает, так ведь? Обрати на неё хоть раз внимание не как на друга, а как на девушку, может что-то и получится? Я зла тебе не желаю, я хочу, чтобы ты был счастлив, чтобы тебя ничего не беспокоило, чтобы ты не жил всю свою оставшуюся жизнь с чувствовм вины. Траин вновь повернулся к другу. Обычно он никогда так не разговаривал — всё сводилось к очередным подколам, иногда упрёкам, но сейчас чувствовалось, что Гутфрит и правда беспокоится за него - Гутфрит, я…, - он глубоко вздохнул, озадаченно запуская ладонь в собственные волосы, - я не знаю что сказать. Ты думаешь я не думал над этим? Я чувствую себя как между двух огней: я впервые в своей жизни так полюбил девушку, я даже не знаю как это описать… Я только о ней и думаю, когда закрываю глаза — вижу только её, как она мне улыбается, как зовёт по имени…, - Траин невольно улыбнулся, на мгновение погрузившись в столь приятные воспоминания о недавнем прошлом, - Понимаешь, мне хочется, чтобы она со мной могла почувствовать себя настоящей девушкой — она привыкла всегда быть сама за себя, но я вижу, как она искренне хочет любить и быть любимой, ей нужно на кого-то положиться, и она выбрала меня. - Ты уже не маленький мальчик, учись принимать взвешенные и логичные решения. Даже если ты и правда её так сильно любишь, ты не можешь отрицать факта, что здравыми для тебя эти отношения быть не могут. Она не может покинуть свой дом, ты же также сильно привязан к своему. Так или иначе ты будешь винить себя, только вот любовь со временем всё равно притупляется, её можно пережить, отпустить, смириться, а вот предательсво самых близких тебе людей навряд ли возможно самому себе простить. - Гутфрит, я никого не предаю и не бросаю. Ты думаешь я забуду про свою семью? Или брошу своих солдат? Исследования флогистона по расчётам растянутся на долгие годы, в связи с чем наш отряд будет дислоцироваться в Натлане ровно столько же, сколько будет идти это исследование. К окончанию работ мы уже сможем выйти на пенсию по выслуге лет, а там уже как дальше пойдёт - Траин, ты понимаешь, что ты обрекаешь своих же солдат на существование вдали от дома? У людей тоже есть семьи, которые и так годами ждут их дома. Чего ты добьёшься, исполняя свои хотелки? - Это не мой выбор, это распоряжение вышестоящего начальства. Не я назначаю экспедиции и не я их завершаю. Я никого не держу насильно — ты это прекрасно знаешь. Ты можешь без проблем перейти под придворное руководство, постоянно находясь в столице и никуда не выезжая - я пойму. - Я может и не учился в военной академии, может таких титулов как ты и не имею, да и сражаюсь посредственно, но я всё ещё такой же солдат, у которого есть свои принципы и честь. Если я предам командира, который взял меня в свой отряд — я не смогу считать себя полноценным подданым короля. Хорошо, давай рассмотрим ситуацию с другой стороны: как ты представляешь совместную жизнь с девушкой, если ты привязан к своему отряду? Ты выполняешь приказ короля, ты не сможешь тольком наладить семейный быт. Ни дома, ни хозяйства — это вечная жизнь порознь? Ты в солдатском лагере, она у себя дома? Серьёзные отношения так не строятся. - Гутфрит, эти вопросы я решу сам. Чем в данной ситуации отличается наша служба здесь и там? Чем отличаются местные командиры, живущие в собственных домах и ежедневно проверяющие состояние подчинённых им ячеек? В конце-концов я могу назначить заместителей, повысив им жалование. Гутфрит нервно выдохнул, потирая пальцами переносицу. Он прекрасно понимал — свою позицию человеку вряд ли докажешь, особенно это бесполезно в отношении влюблённого друга, который предпочитает вместо стабильности положиться на авось и удерживать хрупкий баланс между своим долгом и личной жизнью. Не смотря на то, что они отошли к самой обочине, практически прижимаясь к холодной каменной стене дома, их плечи то и дело задевали прохожие, постоянно куда-то торопящиеся, шумные и далеко не всегда вежливые. Парочка из них отхватила от медика пару ласковых словечек вслед, некоторые умудрялись что-то кричать в ответ. - Так ты идёшь или нет?, - Гутфрит указал рукой на входную дверь ювелирного магазина, безмолвно принимая позицию друга. Это не было поражением — оба остались при своём мнении, просто не ему решать как жить чужую жизнь. Всё же Траин и правда не решал когда им отправиться в экспедицию, а когда её закончить — вина за то, что солдаты долгие месяцы были отлучены от дома никоим образом не лежала на его плечах, а то, что в ходе этой экспедиции он нашёл себе любовь — простое стечение обстоятельств, не связанных с его собственной волей. А как дальше рушить собственную жизнь он уже решит сам. Траин улыбнулся краешками губ, благодарно кивнув другу в ответ. Он искренне не хотел продолжать очередной конфликт на эту тему и рад был тому, что спор сошёл на нет. Он знал, что не убедил Гутфрита в правильности и логичности своего решения, но хотя бы смог убедить его в том, что это его жизнь, где он может принимать решения самостоятельно. Даже если он сейчас совершает ошибку, то он не будет жалеть о том, что хотя бы не попытался. Как только открылась дверь, сразу же раздался мелодичный звон маленького колокольчика над ней, оповещающий хозяина магазина о новых посетителях. Внутри магазин больше напоминал мастерскую, нежели чем место, где состоятельными людьми совершаются очень недешёвые покупки. О том, что здесь расположился ювелирный магазин напоминали, пожалуй, лишь пара витрин, расположившихся вдоль стен небольшого помещения, которые так или иначе заставляли обратить на себя внимание: расположившиеся на них украшения причудливо отражали свет, который был подобран так, чтобы драгоценные камни украшений показывали себя во всей красе, заставляя потенциальных покупателей обратить на них внимание. Не смотря на довольно скромный и совсем не привлекательный интерьер, магазин был весьма популярен — даже сейчас помимо Траина здесь было ещё несколько человек, придирчиво рассматривающих ассортимент на витринах. Не долго думая, мужчина подошёл ближе к выставленным на всеобщее обозрение украшениям, растерянно смотря из стороны в сторону, не зная на что стоит обратить внимание в первую очередь. Каждый меттал, каждый камень по разным поверьям всегда означал что-то разное. Да и он в целом никогда не интересовался этим — не в его привычке было верить в чудодейственную силу неодушевленных предметов. Но всё же ему хотелось подобрать такое кольцо, которое несло в себе не только эстетическую составляющую, которая будет радовать глаз, но и духовную, которая будет гармонировать с личностью будущей владелицы украшения. Он совершенно не разбирался ни в камнях, ни в их сакральных смыслах, от чего на мгновение стало неловко — стоящие рядом люди о чём-то увлеченно разговаривали, активно жестикулируя и то и дело указывая на витринные экземпляры. - Вам что-нибудь подсказать?, - из ниоткуда рядом с ним возник молодой парень в строгой коричневой жилетке, по низу расшитой аккуратными узорами. Отлаченные до блеска чёрные ботинки, отглаженные брюки со стрелками в цвет жилетке и прилизанные каштановые волосы — работника, и, видимо, студента мастерской в нём выделяли лишь закатанные рукава рубашки, что для местной интеллигенции считалось крайне дурным тоном, а также перевязанные бинтом в некоторых местах кисти рук. - Было бы очень кстати, - Траин немного замялся, думая как лучше сформулировать своё пожелание, чтобы в случае чего не сойти за безграмотного дурака, который совершенно не разбирается в украшениях и вообще забрёл сюда совершенно случайно, - Я хочу подобрать кольцо, - он чуть понизил голос, - чтобы сделать своей девушке предложение. Можете что-нибудь посоветовать? Юноша напротив смерил покупателя оценивающим взглядом — то ли хотел определить ценовой сегмент предложения, то ли думал над подходящими вариантами. Через несколько секунд он задумчиво, в довольно аристократичной манере приложил пальцы к подобродку, нахмурив брови - Может есть какие-то конкретные пожелания? Металл, камень, форма, размер? Обычно мы подбираем украшения под его непосредственного владельца, ведь многим важно как оно будет совпадать с личностью получателя. Например, я никогда самостоятельно не предложу условный кор ляпис людям со светлыми волосами — этот камень банально потеряется на фоне внешности своего обладателя. Камень может многое рассказать о личности владельца, поэтому советую вам узнать предпочтения вашей возлюбленной точнее. Но не переживайте, если у вас нет такой возможности, то я могу помочь подобрать более подходящий вариант. Камни часто подбирают под цвет глаз, иногда под цвет волос, не посвятите меня в эти подробности? Хочу предупредить сразу — сейчас мы не берём индивидуальных заказов — очень большой поток желающих, - он выудил из кармана пару тонких белых перчаток, намереваясь открыть витрину и наглядно показать ассортимент - У неё глаза цвета рубина, с золотыми отблесками, будто солнце, а волосы рыжие-рыжие с внешней стороны, а ближе к шее и голове они тоже цвета будто солнце, - он отвёл взгляд, опасаясь, что выразился чересчур сентиментально для человека, носящего при себе оружие и облачённого в военную форму. Он не знал как по-другому должен был описать её внешность — он ляпнул первое, что пришло на ум, - И если говорить от себя, мне бы очень хотелось видеть на ней что-то аккуратное, знаете, не вычурное. Юноша несколько секунд безмолвно стоял, натягивая на руки перчатки, после чего достал из кармана жилетки маленький незамысловатый ключик и открыл витрину — оказалось, что то, что было выставленно на обозрение публике, явилось лишь малой частью того, что могла предложить мастерская. Множество коробочек, скрытых от посторонних глаз аккуратно лежали друг на друге, распределённые по определённым секциям, которые известны были лишь работникам и ученикам. Шепча себе под нос ассоциации, пришедшие на ум, он наклонился и стал рыться во всём этом многообразии, дабы отыскать подходящие варианты, которые по полученной информации он мог бы предложить. Спустя минут десять перед Траином лежало пять разных коробочек с кольцами, из которых предстояло выбрать только одно. - Смотрите, я подобрал те варианты, которые исходя из ваших слов могут подойти больше всего, - он указал рукой на первую и вторую коробочку, - Кор ляпис, прямиком из Ли Юэ, очень благородный, и надо сказать редкий и сложнодобываемый камень — оттого и ценный. Видите, на нём есть своеобразные узоры, которые, к слову, никогда не повторяются. Он очень красиво смотрится с рыжими волосами. Принято считать, что те, кто носит украшения с данным камнем благославлены гео-владыкой, он приносит в дом удачу и достаток. У нас не принято говорить о покровительстве элементальных властителей, но я всего лишь доношу до нашей мастерской поверья с поверхности. Верить им или нет — личное дело каждого. Ещё, как вы можете заметить, я не предлагаю вам какого-то другого металла кроме золота. Думаю иные варианты тут будут ни к чему. Третий вариант, наверное, самый бюджетный, не смотря на то, что доставляется прямиком из Натлана. Дело в том, что драколит не несёт в себе особой ценности, как тот же кор ляпис — он часто встречается в природе и его запасы легко восполняемы. Он чем-то похож на янтарь, не находите? Хоть он не особо ценен, но что-то чарующее в этом камне как ни крути есть. Ещё могу предложить вам Тришираит — он также высоко ценится как и кор ляпис, родом из глубоких пещер Сумерской пустыни. Кольцо с ним выйдет несколько дешевле, так как его транспортировка к нам гораздо легче и доступнее остальных относительно приблизительных по стоимости вариантов. До обработки этот камень выглядит уж очень невзрачно, зато уже непосредственно в самих украшениях он раскрывается и показывает себя крайне благородно. По поверьям сумерцев тот, кто сумел достать тришираит наделён немалой смелостью и отвагой, а в последсвтии он же и наделяет этими качествами своего конечного владельца, - юноша ненадолго прервался, давая себе небольшую передышку, - ну и последний вариант, который я могу вам предложить, думаю, как и мне, прийдётся по вкусу вам больше всего, - он пододвинул ближе к Траину последнюю коробочку, - это агат, буквальное воплощение пиро стихии, застывшая элементальная энергия, скованная этими искусными гранями. По вашему описанию этот камень, да и его оправа подойдут вашей избраннице лучше всего. Сами увидите, как он переливается на солнце, ни один из предложенных мной ранее камней так не проявляет себя. Траин взял в руки любезно предоставленную коробочку, чтобы разглядеть кольцо повнимательнее. И правда — оно было невероятно красивым. Он не мог представить, какую кропотливую работу проделал мастер, чтобы получилось такое изящное, аккуратное и искусное украшение. В золотой оправе, формой напоминающей тоненькие, переплетенные между собой стебли цветков, с вкрапленными между ними маленькими листиками, находился полупрозрачный бордово-красный камень, грани которого солнечными зайчиками отблёскивали прямо ему на руку. К кольцу он крепился изящными золотыми листочками, которые были уже чуть побольше тех, которые находились на самой окантовке. Они будто бы обнимали рубин с двух сторон, от чего тот светился ещё ярче, заставляя золото вокруг себя блестеть подобно ему. Он представил, как красиво это кольцо будет смотреться на руке Мавуики, как оно ей подойдёт. Всё же хорошо, что он помедлил с предложением руки и сердца, не стал говорить об этом сумбурно, ставя себя и Мавуику в неловкое положение. Зато сейчас он будет при всём параде, придумает заранее что сказать, как себя вести и продумает многое другое. «Пусть только попробует не согласиться!» - шутливо откликнулась мысль в голове. - Я беру, - сдержанно ответил Траин после нескольких секунд раздумий - Хочу сразу предупредить, что этот вариант будет подороже остальных, так как камень встречается на порядок реже и ценится, соответственно выше. Вас устроит? - Вплоне. Парень кивнул головой, забирая у него из рук бордовую коробочку и спешно убегая куда-то в подсобку. Через несколько минут он вышел, держа в руках эту же коробочку, но аккуратно перевязанную золотистой ленточкой. Траин без колебаний заплатил озвученную ему сумму, передав работнику мешочек с денгами и получив взамен заветноое кольцо. Теперь-то у него дороги обратно нет. - Спасибо большое за покупку, ждём вас снова, - юноша улыбнулся, - очень признателен, что вы по достоинству оценили мою работу. Траин с непониманием посмотрел на него - Так это вы сделали это кольцо? В ответ он кивнул, чуть прищурив глаза от предстоящей похвалы. Он явно был горд собой, чего совершенно не скрывал, а даже наоборот. - У вас золотые руки, такая кропотливая и качественная работа мало кому под силу. Ещё раз спасибо, берегите себя, - рыцарь откланялся и спешно покинул магазин, ведь снаружи его ждал явно недовольный столь долгим ожиданием Гутфрит. Последнюю фразу он, к слову, сказал не просто так: иметь выбивающиеся из общего восприятия каэнрийской особенности рассечённые зрачки, напоминающие крест, а не традиционную звезду, было сейчас крайне опасно. День-другой и за этим парнем могли явиться специально обученные люди, и больше он не смог бы создать ни одного такого же произведения ювелирного искусства. Как он не боится так открыто взаимодействовать с покупателями, неужели он не в курсе о массовых облавах по столице? И почему такой известный магазин и такая известная мастерская не боится держать у себя прямого представителя гонимого народа? Что ни говори, король Ирмин в последнее время совсем обезумел, его следующий шаг и решение невозможно было предугадать — назревала смута, которой простому народу совершенно не хотелось. Он не политик, он простой воин, который верой и правдой служит своей стране, не омрачая при этом свою репутацию и честное имя кровожадными преступлениями против своего же народа. - Ну где ты там так долго ходишь?, - послышался знакомый и явно раздражённый голос. Гутфрит стоял чуть поодаль дверей магазина, скрестив руки на груди и недовольно поглядывая на друга, - Тебя хоть за смертью посылай, купил хоть? Траин кивнул головой, довольно улыбаясь и показывая ему покупку - Ну как? Гутфрит фыркнул, всем видом показывая, мол «убери» - Красивое-то оно красивое, но ты лучше убери его подальше, а то тебе ещё на колено встать осталось и считай мне уже предложение сделаешь. Люди не то подумают и всё, пиши пропало - Не поясничай, мог бы порадоваться за друга; - Так я и радуюсь, не видно что ли?, - Гутфрит натянуто улыбнулся, оголяя зубы, даже не пытаясь скрыть очевидной издёвки в своём действии - Уволю к чёртовой матери, гада, вот доведёшь меня однажды и точно уволю Гутфрит рассмеялся, хлопая друга по плечу, еле слышно говоря себе под нос «ну и дурачьё».

***

Домой Траин пришёл лишь под вечер. В Каэнри’ах времена года практически не менялись — лишь небольшое изменение температуры на улице свидетельствовало о потеплении или похолодании в остальных частях Тейвата. В целом, в пустыне, под которой располагалось подземное государство, была идентичная погодная ситуация. Импровизированный закат в Каэнрии, если это можно было так назвать, происходил относительно поздно в отличие от того же Натлана, где в девять вечера на улице уже была непроглядная тьма. Постепенно темнота оседала на столицу чёрной пеленой, народу на улицах становилось всё меньше и меньше — оно и не удивтиельно. Ночные патрули, усиленные по последнему указу короля, были наделены полномочиями, явно превышающими их должностные обязанности — они спокойно могли забирать с собой людей на так называемые «проверки» - паранойя, разведённая правительством, относительно готовящегося заговора оставшихся в живых потомков представителей династии Алой луны с каждым днём всё усиливалась, соответсвенно в жернова репрессий могли попасть все те, кто так или иначе не приглянулся как представителям высшей власти, а также и простым пешкам, которые в свою очередь вкусили эту самую власть над мирными жителями. Нередки были случаи, когда с подобных «проверок» люди не возвращались. Никто не говорил где они, как они и живы ли они вообще. Задавть такие вопросы в целом было чревато последствиями. Иногда Траин ловил себя на довольно эгоистичных мыслях — как хорошо, что вся его родословная, особенно по линии матери была потдверждена. Ни один сотрудник специальных ведомств не смог бы докопаться, мол «как это так — грязнокровка и предатель защищает страну и отстаивает её интересы». К слову сказать, эти мысли были не беспочвенны — он видел своими глазами как молодых курсантов выгоняли из училища лишь потому, что уполномоченные органы имеют все основания предполагать, что тот был прямо или косвенно связан с представителями неугодной современному властителю династии. Что было дальше с этими курсантами — неизвестно. Хорошо думать, что ты в полной безопасности и тебе ничего не грозит — твоё происхождение решило это за тебя. Но как быть другим? Как быть продавцу в ювелирном магазине, как быть девочке, торгующей цветами в переулке? Они не могут просто взять и исчезнуть, не могут скрыться, не могут откупиться и доказать что они никак не причастны к мнимому заговору. Им нужно обеспечивать себя, может быть даже семью — они не могут спрятаться и ждать, от чего вынужденны ежедневно рисковать, прятаться от патрулей и всячески прикрывать отличные от других глаза. Забавно, что в Натлане местные жители тоже обращали на это внимание. Чужак для них в такое непростое время — не только объект интереса, но в первую очередь - объект опасения. Но всё же, в Натлане никто не доходил до физического уничтожения людей, отличавшихся от местных жителей. Происходящее в стране напрягало многих, но идти против обезумевших властей было равно самоубийству. Наверное, где-то в подполье собирались вполне многочисленные повстанческие отряды сопротивления, но Траина это мало интересовало. Он был обязан государству своей жизнью, жизнью своей семьи, своим положением в обществе, работой и многим другим. В трудной жизненной ситуации, когда он был готов окончательно опустить руки, именно государство подарило ему надежду на лучшую жизнь. Разве он мог выступить против своего спасителя? Только вот если «спаситель» скажет выступить против своих сограждан? Против женщин, детей, стариков? Страна могла оказаться на грани Гражданской войны, которая явилась бы бессмысленным и жестоким кровопролитием без целей, без смысла и без какой-либо логики. Он не знал и предпочёл бы не знать что происходило между Королём и павшей династией — его устраивала служба в Натлане, которая позволяла максимално дистанцироваться от происходящего в стране. Но при этом он чётко понимал — его мать и братья, его друзья и знакомые находятся здесь, где до сих пор царит видимость благополучия и идилии. И правда — приезжий торговец или турист никогда в жизни не догадается и не почувствует что в стране и в её обществе есть столь серьёзные проблемы. Даже сейчас, имея на руках все доказательства чистоты своего происхождения, он не мог быть уверен на сто процентов в том, что все его близкие в безопасности. Одно его взаимодействие с продавцом в ювелирном магазине могло послужить поводом для ареста и предъявления ему обвинений в связях с подпольем. Будь он простым гражданином, да даже будь он простым солдатом, эта ситуация заставила бы его сильно напрячься, но из-за его тесного сотрудничества с властями, из-за его рекомендаций и досье, подозрения к нему были минимальны. Но всё же… если всё зайдёт так далеко, что и ему придётся наводить здесь порядки? Что если и ему когда-нибудь отдадут приказ хладнокровно убивать людей, с которыми он вчера здоровался за руку, с которыми он учился, служил, да и просто выпивал? Что если его заставят убивать детей? В чём они виноваты? Что они могли сделать такого, чтобы заслужить смерть? Иногда он смотрел на свои руки и не верил, что сможет когда-либо сделать это. Он сможет расправиться с бандитом, с преступником, он может безжалостно убивать тварей Бездны, которые регулярно терроризируют Натлан, он может многое, но убить ребёнка… Испачкать свой клинок и кипельно белую униформу в детской крови — он никогда бы не решился на это. Даже женщины, даже старики могут осознанно творить зло, но точно не дети. Есть ли у государства хоть какие-нибудь моральные устои и ценности, если оно приказывает воевать с детьми? Есть ли что-то святое у государства, когда оно видит врагов в немощных стариках и простых женщинах? Господи, лишь бы всё это скорее закончилось, лишь бы он больше не боялся за жизнь своей семьи, лишь бы никто больше не погибал от этой слепой и бессмысленной ненависти… От тяжёлых мыслей отвлёк тёплый и родной голос, раздавшийся сразу же, как только Траин переступил порог дома.