Всё, что я делаю

      — Дзёно-сан, ты помнишь наш спор в кафе «Узумаки»?       Слова слетели с губ Тэтте, казалось, невольно, вырвались из глубины, где прятались все несказанные мысли. Они прозвучали странно громко в тишине, которая повисла между ними.       Обычно Дзёно возмутился бы: "Нашёл время вспоминать!"       И в этот раз Тэтте даже не спорил — время и вправду было неподходящим.       Слишком много всего случилось за эти нескончаемые дни. Миссия, которая подвела их к самому краю, к границе, где, кажется, находится предел силы Ищеек и дальше ждёт только смерть. Она не просто пошла наперекосяк — она вывернула жизнь отряда наизнанку.       И самое страшное в ней не враг. Не враг заставил их разделиться, не враг разбил их отряд, ранил, сломил, предал. Их собственный командир, человек, которому они доверили свои жизни, своё будущее. Тяжёлая удушливая несправедливость давила. Даже какая-то детская обида.       Что теперь ждало Ищеек? Их глава был убит, репутация растоптана, доверие — предано. Их отряд расформируют? Или просто спишут, как бракованный инструмент, и бросят гнить и захлёбываться собственной кровью.       Их судьба повисла в воздухе.       И в этих мрачных, мучительных мыслях Тэтте зацепился за одну: воспоминание, такое далёкое, почти забытое, словно сладкий сон среди этого хаоса. Их спор в кафе. Тёплый аромат кофе, лицо Дзёно, до боли родное, снова хмурое: его светлые брови сходятся к переносице, он вызывающе предлагает:       — Тогда устроим соревнование.       — Я только за.       Помнил ли Дзёно об этом? Или предпочёл бы сделать вид, что забыл? Он ведь не из тех, кто любит признавать поражения.       Не из тех, кто сдаётся.       — Дзёно-сан, ты помнишь наш спор в кафе «Узумаки»? Ты тогда проиграл, а я так и не загадал желание.       Обычно Дзёно возмутился бы: "Нашёл время вспоминать!"       Но Дзёно молчал. Ответом Тэтте был только писк больничных аппаратов, считывающих состояние: уже давно приевшийся, но по-прежнему нагоняющий холод. Рука, которой коснулся Тэтте, оказалась ужасно бледной — весь Дзёно был бледным, будто из него разом забрали все краски. Только слабое движение грудной клетки под тонкой тканью и писк приборов говорили, что он ещё здесь. Борется.       Тэтте взял его руку — лёгкую, совсем безвольную — и сжал её в своей, словно в надежде согреть.       — Я загадаю своё желание теперь, — его голос сорвался на шёпот, уставший, измученный. — Я хочу, чтобы ты жил, Дзёно-сан. И не смей не выполнить его, слышишь?       Он вглядывался в лицо Дзёно, всегда такое выразительное, но сейчас пустое, точно высеченное из мрамора. Белое, как страница, с которой стёрли все слова. И от этой пустоты в груди всё болезненно сводило. Тэтте закрыл глаза.       — Не вздумай умирать.