Forget past

Утро было тоскливым и мрачным.  Мрачным, потому что Антон очнулся ни свет ни заря — за окном ещё была темень — и плёлся на кухню за водой в вялом состоянии, еле перебирая ноги. А жуткую тоску наводила одна только мысль о человеке, чьё имя Антон на сегодня решил оставить под запретом. Неплохо было бы запихнуть эту мысль подальше, закопать в яму и приправить компостом. Но у него нет ни ямы, ни свежего компоста — только парочка коробок с наживкой, которые принадлежали папе. Папа через два дня собирался выезжать на зимнюю рыбалку. И Антона своими идеями он тоже докучал.  — Доброе утро, — буркнул он и подобрался на цыпочках к холодильнику, выудив оттуда бутылку минералки.  Отец оглядел его с ног до головы, прыснул в кулак и весело спросил:  — Чё, хорошо погуляли?  — Ага. Замечательно, — усмехнулся Антон с иронией и сразу же схватился за висок, поморщившись от простреливающей боли. Папа прознал его мучения и махнул рукой на ящик, в котором лежали лекарства:  — Аспирин выпей.  — Сейчас… Мама с Олей ещё спят? — поинтересовался как бы невзначай, опасаясь предстать в таком виде перед мамой. Та бы точно навешала «люлей» за вчерашнее, а у него и так голова раскалывалась.  — Дрыхнут как суслики, — хмыкнул папа. — Ты сам-то больше спать не будешь? Антон вздохнул и залпом выдул практически целую бутылку. Папа посмотрел на него и снова посмеялся. — Да нет, — выдохнул он с облегчением, сполна утолив жажду. — Я часа четыре поспал, больше не хочу. — Похмелье мучает, небось? — Д-да, — пролепетал Антон, клацая зубами от холода, — есть немного… Папа мечтательно вздохнул: — Эх, мне бы твои годы… Ты, Антон, если пить не умеешь — даже не суйся. Иначе всегда будешь ходить с больной башкой. — А я не собирался столько пить, — фыркнул он. — Да и вы с мамой мне сами шампанского наливали. — С родителями можно, — аргументировал отец. — Праздник же. Антон пробормотал неуверенное «угу» себе под нос и уже направился в сторону коридора, захватив с собой бутерброд, как папа его огорошил: — Девчонка какая-то на домашний звонила. Тебя спрашивала. — Какая… девчонка? — сглотнул он и повернулся, выпучив глаза. — Машей представилась, — улыбнулся отец. — Спрашивала дома ты или нет. Девушку наконец-то нашёл? Папа щурился с наигранным лукавством, пока Антон туго соображал, зачем Маша ему названивала. Разошлись они на неприятной ноте — та пыталась уговорить остаться на ночь, на шею вешалась, и виски всё подливала и подливала. Антон уже на девяносто процентов состоял из этилового спирта и еле как глазами двигал, но Кольцовой было мало. Маша как будто помешалась на идее его напоить. А когда у тебя в голове бесформенная каша — в ней вообще разбираться не хочется. Хочется вливать в себя до победного, чтобы отключиться и не думать. Не думать ни о нём, ни о его поцелуе. — Девушка — это хорошо, — продолжал папа, задумчиво клоня голову. — Главное, чтобы порядочная была и не гулящая. А то взяли моду мужикам по мозгам ездить да макароны на уши вешать. Вот была у меня одна в институте… — Пап, хватит, — остановил его Антон и поморщился. — Ты номер у Маши не записал случайно? — Так во входящих глянь. В новом аппарате ещё не разобрался? — Пока нет. — Это потому что дома надо чаще бывать, — буркнул папа и откусил бутерброд. — Шуруй давай, перезванивай ей. Ждёт небось. А, — он вскинул указательный палец и направил его прямо на Антона, — ты про рыбалку помнишь? — Да помню я… — Выезжаем послезавтра, как раз подморозит, — довольно подытожил он. — И друга с собой какого-нибудь можешь взять. Друзья-то имеются или только девчонка? Антон закатил глаза. — Даню с собой возьму, нормально будет? — Данька — хороший пацан, но я почему-то думал, что он это… творческая личность, — рассмеялся отец, — и что мужицкая рыбалка ему не по нраву будет. Мать про Рому что-то трындела, а я этого Рому даже не видел ни разу. Может его и позовёшь? Да блять. Почему когда хочешь хотя бы один не вспоминать человека — его начнут вспоминать другие? И напомнят ещё обязательно, чтобы масла подлить в разгорающийся алым пламенем огонь. У Антона не то, что огонь — у него грудь с ночи полыхает жутким пожаром. Губы горят бесконечно, даже после умывания ледяной водой горят. — Нет, я… Рома не в городе. — Антон отвёл растерянные глаза, боясь выдать себя одной лишь мимикой. — Уехал с мамой в деревню к бабушке на каникулы. Лучше уж так. Лучше соврать. А ещё лучше обманывать самого себя до конца и делать вид, что не тянет сорваться к нему, плюнув на всё остальное. — Ну… ладно, — папа пожал плечами. — Тогда Олю с собой возьмём. Она давно на рыбалке побывать хотела. — Пап, Оля через десять минут уже начнёт проситься домой, — фыркнул Антон. — Она же холод вообще не переносит. Послезавтра двадцатиградусный мороз обещают. — Всё, всё, не бубни! Нудишь как мать, — нахмурился тот. — Значит вдвоём съездим. Самогонку возьмём для тепла. — Папа, — грозно процедил Антон и кинул предупредительный взгляд. Когда отец трезвый — он ведёт себя нормально и находиться рядом с ним почти терпимо, но как только в него попадает капля алкоголя — начинается самый настоящий пиздец. — Шучу я, — протянул папа. — Если ты выпьешь — я с тобой там сидеть не буду, понятно? Мы договорились, что ты не будешь, и… — Иди уже, Антон, — вздохнул как-то устало отец, не дав ему закончить. — Звони своей подружке.

***

Привыкнуть к новому телефону получилось практически сразу. Он беспроводной, с качественными динамиками и ярким экраном. Теперь можно было часами болтать с кем-нибудь в своей комнате и не переживать, что с кухни могут услышать. Антон быстро нашёл номер Маши во входящих звонках и с затаенным дыханием нажал на кнопку вызова. Отчего-то присутствовал страх. Страшно было объясняться за свою чрезмерную импульсивность, страшно говорить, что на эту тусовку он попёрся только ради того, чтобы отвлечься, а не потому, что Маша ему действительно интересна. Нет, последнее он точно не станет озвучивать. — Алло. — Маш, привет, это я, ты звонила? — Антош? — раздался чуть ли не радостный возглас. — Господи, ты там живой вообще? Ты как добрался до дома… — Не помню, если честно, — хмыкнул он. — Я поздно ушёл? — Часа в три, — усмехнулась та. — Слу-ушай, мне твой папа адрес ваш дал. Может я к тебе в гости сегодня загляну? У него едва глаза на лоб не полезли. С какой радости папа раздаёт адреса налево и направо? Купидон недоделанный. Антон бы разозлился, если бы оставались на это физические силы. Но пока его штормит от похмелья, а руки трясутся, как у пропитого деда, — он даже голос повысить не способен. Можно сказать, что Маше значительно повезло, ведь её навязчивость раздражала гораздо больше отцовских дурацких поступков. — Чё… — всё, что он смог из себя выдавить, а на том конце провода звонко рассмеялись. — Да уж… я думала, что ты в курсе, ну ладно, — промолвила быстро Маша. — Поделись лучше, как себя чувствуешь. Голова не кружится? — Кружится до сих пор, — вздохнул Антон и машинально прислонил ладонь к затылку. — Но я таблетку выпил. Должно пройти. — Тебе пить не рекомендовано, — хихикнула она. — Помнишь, как ты вчера с Андреем на руках боролся? Это, конечно, то ещё было шоу! Кто такой Андрей?! — Блин, Маш… — взвыл он и зажмурился, осознавая, какую дичь вытворял на глазах у незнакомых людей. — Я ничего не помню после того, как… — …как ушёл Рома? — спросила с такой странной интонацией, что Антону резко стало неуютно. По позвоночнику пробежала толпа колючих мурашек, щёки обдало шипящим жаром. Сердце вдруг замерло на короткое мгновение, а сам Антон будто встрял. Если она что-то знает… Если он проболтался ей по пьяной дурости… — Да ты не комплексуй, Антош, всякое бывает, — добавила Маша. — Ну посрались вы, ну ударил он тебя разок, ничего страшного. У пацанов такое частенько бывает. Здесь Антон перестал что-либо понимать. — В каком смысле «ударил»? — сглотнул он слюну, чувствуя, как горло начинает пересыхать сильнее, — Он же… — Ты мне сам сказал, что он тебе врезал, — произнесла та сомневающимся голосом, — или я что-то путаю? Антон сам уже конкретно запутался. Рома не стал бы бить его просто так. И вообще не стал бы. Либо Антон был настолько в тумане, что забыл о такой важной детали, либо он специально наплёл Маше. Один вопрос: зачем? — Погоди, — нахмурился он и подмял под себя ноги. — Когда я тебе это рассказал? — Ну… Вы сначала отошли куда-то, потом ты вернулся спустя минут двадцать, весь замученный и красный. Я сразу к тебе подбежала, спросила, что случилось. Ты сказал, что Рома ударил тебя и ушёл… Вот. Пиздец. Вот к чему привело нажраться до беспамятства. Антон теперь начал сомневаться в реальности тех событий, которые заставляли его умываться холодной водой по пять раз за полчаса. Он мог наврать Маше по любой причине: чтобы она перестала докапываться, окончательно разочаровалась в Роме или чтобы не надумала ничего лишнего. Антон склонялся к последнему варианту и свято верил в то, что задурманенный мозг действительно мог выдумать такую идиотскую историю. Оставалось только грамотно разъяснить Кольцовой, что больше он на её вечеринках появляться не будет. — Маш, короче… Прости, что тебе пришлось всё это видеть, — начал он тихим голосом. — Мне капец как стыдно, и я даже не думал, что могу так… напиться. — Ничего страшного, — тут же заверила она и цокнула языком. — Пойми, я тебя позвала, чтобы ты повеселился и отвлёкся от своих проблем. Я же вижу тебя в школе, Антон… Ты, извини конечно, почти каждый день ходишь с такой мордой, будто у тебя кто-то умер. И мне не трудно проводить с тобой время. Даже в радость, знаешь. — Э-э… за «морду» спасибо, — проворчал он. — Но я как-нибудь сам дальше разберусь, хорошо? — Боже, — бросила Кольцова, — ты и вчера мне говорил то же самое. А сам на кухне сидел, пил в гордом одиночестве. Ну смешно, ей богу. Я же помочь тебе хочу… — Мне уже хватило. — Так… — выдохнула та. — Приходи в себя потихоньку, рассол выпей, если есть. Очень хорошо помогает. А вечером приходи ко мне, посмотрим какой-нибудь фильм! — Маш, это… — высказаться Антон не успел, потому что та перебила и продолжила, как заведённая, гнуть свою палку: — Давай начистоту, Антош, — она прочистила горло, — тебе сейчас плохо. Вы с Ромой, судя по твоими рассказам, сильно поссорились. Антон чувствовал, как его постепенно заволакивает непомерной усталостью. Лень было продолжать бессмысленный диалог. — Слушай, я, наверное, пойду дальше спать, — выдавил он кое как. — Ну вот, опять ты закрываешься, — буркнула Маша. — Знаешь, я ведь тебе пыталась кое что объяснить ночью, но ты… — она горько усмехнулась в трубку, — только жаловался вечно на Рому. «Рома такой придурок», «Рома думает только о себе», — цитировала она, — а знаешь, почему ты мне на него жаловался? Потому что остальным твоим друзьям пофиг было, где ты и что с тобой. — Я не помню, что бы я тебе плакался, — выплюнул Антон. Пальцы начали сильно потеть от тона, который резко переменился с лояльного на напряжённый. — Не помнишь, потому что напился, — насмешливо сказала она. — А я ухаживала за тобой, даже тазик тебе таскала! Кто-то из твоих друзей был там, а? Антош? — Я не… — Даже Рома свалил, — припечатала Маша. — Врезал тебе, потому что ему скучно стало и свалил. Знаешь, Антон… Мне просто обидно, что ты не ценишь хорошего отношения к себе. Ты привык, что люди относятся к тебе, как к игрушке, и позволяешь им так с собой обращаться. А мне казалось, что ты другой… Кажется, неугомонный словесный поток подошёл к концу. Антон протяжно выдохнул в уже мокрую от пота трубку и сбросил. Потому что надоело. Он кинул телефон на другой край кровати и лёг, свернувшись калачиком. Состояние превратилось в ещё более ужасное. Помимо кипящей головы леденели конечности — Антон никак не мог согреться даже под толстым слоем махрового одеяла. В мыслях крутились обрывки Машиных фраз, от которых щемило где-то под рёбрами. Антон задумался об этом так плотно, что довёл себя до паранойи. Его всерьёз встревожила чужая оценка. Возможно, что сам он не замечал изменений, произошедших в компании, или же желал смотреть на окружающий мир через призму розовых очков. Ведь если подумать — они и правда все порознь. Как будто никому нет дела. Полина с Даней поздравили только по телефону, Бяша перекинулся парочкой незначительных слов у Маши дома, Катя вообще куда-то пропала, а Рома… Рома. «Я не могу так, давай остановимся» В районе солнечного сплетения словно скручивалась пластмассовая пружина. По кончикам пальцев пробежал ощутимый электрический разряд, дыхание становилось прерывистым и раскалённым, как после бани. Стоило только вспомнить. Хотя… Он ни на секунду не забывал. Пока обсуждал рыбалку с папой, пока завтракал засохшим бутербродом, пока выслушивал Машины претензии — всё это время думал только о том, насколько приятно было целовать Рому. «Мне нужно уйти» Приятно и больно одновременно. Он и представить не может, что было бы, если бы Рома остался. Как он смотрел бы ему после всего в глаза? И где обзавестись такой смелостью, чтобы решиться спросить у него напрямую? «Прости меня, Тох» За окном темнело рано — уже в три часа дня солнце падало за горизонт и превращало его маленькую комнату в пыльную чёрную коробку. Так произошло и сейчас. Только коробка начала сжиматься и разжиматься, наводила жути, а пугающая темнота словно поглощала. Пульс разгонялся до сотни, отбивал чечётку в ушах, перекрывая своей долбёжкой посторонние шумы, включая голоса из телевизора и мамину болтовню по телефону. Дома обстановка была самой обычно и непринуждённой: папа возился со старыми удочками, чинил их, мама трепалась с подругой, Оля зависала в своей комнате и наверняка радовалась тому, что её никто не беспокоит. Только Антону было хреново и тревожно до скрипа в зубах. А вчера он был таким храбрым — посылал нахер Рому, курил, нарочно заигрывал с Машей, пытаясь вызвать в Ромке каплю ревности. Сука. Это же так по-девчачьи, так тупо и позорно. Алкоголь будто пробудил в нём те эмоции, которые он тщательно скрывал. Вынудил вести себя так, как того требовала каждая клеточка тела. И самое главное — Антону нравилось это чувство. Ему хотелось быть развязанным, не следить за языком, быть с людьми на одной волне, а не избегать их, как обычно. Всё это давало ему мнимое ощущение свободы и вседозволенности. И целовать Рому, обнимать его — было легко и просто. Не нужны были слова, вопросы или уверенность в своих действиях. Необходим был глоток свежего воздуха, чтобы почувствовать себя неправильным, глупым, последним ебланом, но живым. «Мне правда нужно уйти» Рома забрал этот глоток сразу же, не позволив насладиться сполна. Ещё часа полтора Антон прогонял одни и те же мысли по триста восемьдесят девятому кругу, пока ему не надоело лежать на кровати и ничего не делать. Он никак не мог выдохнуть и успокоиться. Потому что требовал ответов, требовал объяснений. Слова Маши о том, что люди относятся к нему, как к игрушке, а он этому способствует, пробудили в нём негативные чувства, которые поглощали остатки здравого смысла. Толком неясно, говорила ли Маша от души или просто хотела подгадить, но одно Антон понял прекрасно: он правда позволяет себе плыть по течению и ничего не пытается исправить. Он почему-то боится прийти к Роме и спросить прямо, что происходит и кто он, блять, для него. А со страхом, как известно, нужно бороться традиционными методами. Простым языком — нужно взглянуть страху в глаза. С этой мыслью он вскочил с нагретого места и подошёл к шкафу, вытащив с полки джинсы и серую толстовку с капюшоном. В зеркало старался не глядеть — собственное отражение пугало и вызывало отвращение. Он наобум пригладил наэлектризованные от шёлкового белья волосы и выскочил в коридор. Там его заприметил папа. — Куда собрался в такую рань? В руке у него был пульт от телевизора. — Я вспомнил, что Даня вчера позвал меня к себе, — тихо произнёс он. — Ну, он сказал, чтобы я зашёл к ним на завтрак. Его мама пироги должна была испечь. — Захвати тогда домой пирожков, — хмыкнул папа и махнул рукой в сторону выхода. — Только дверью сильно не хлопай, а то мама проснётся. Антон кивнул, тихонько обрадовавшись тому, что не придётся два часа уговаривать отца выпустить его на улицу. Тот явно пребывал в хорошем настроении. А такое бывало редко и исключительно по праздникам либо особым случаям.

***

Утро первого января — самое приятное и любимое время. Улицы были гиблыми и пустыми, по пути встречались только редкие бабульки, торопящиеся куда-то по своим особо важным делам. Дул приятный ветерок, который слегка царапал щёки Антона, но одновременно с этим позволил ему полностью прийти в себя. Сердце билось неукротимо, но он специально упускал эти ощущения из виду, ведь на адреналине соображала лучше голова. Сегодня ему не помешают адекватно работающие мозги. Он пробирался через высокие сугробы, сбивая дыхалку, но тело, несмотря на крошечную дозу сна, не уставало и не ныло. Перед глазами была только цель, которую важно было достигнуть, чтобы успокоить, как минимум, свои расшатанные нервы. Обычно Антон заранее продумывал разговор и даже повторял одни и те же фразы по десять раз, чтобы ничего не забыть. Но сейчас ему не хотелось много думать или загадывать наперёд. Он на сто процентов был уверен, что Рома будет сливать и морозить его, а значит, в ход пойдёт импровизация. И там уже будет плевать, в какую сторону повернёт диалог. Главное, чтобы он вообще состоялся. Ещё одной немаловажной проблемой было наличие чужих людей у Ромы дома. Наверняка на празднование Нового года собралась вся семья, включая ту самую бабушку, о которой он рассказывал мельком и дядю Витю. Но даже это не останавливало. Не имеет значения, где они будут общаться. Во дворе, на лавочке или в Ромкином погребе. Антону нужно простое человеческое — увидеть его. Потому что в таком случае исчезнет тремор и внутри станет как-то приятнее. Спокойнее. Вопреки ожиданиям, спокойнее почему-то не стало, когда он подступился к деревянной калитке. А потом, когда эхо от звонкого стука кулака раздалось по тихому заснеженному двору, стало ещё тревожнее. И наконец, собственное сердце тщетно укатилось в пятки, стоило ему распахнуть дверь и нарисоваться на пороге. Немая глупая сцена, как в чёрно-белом кино: Антон смотрел пристально в его лицо, хмурое и испуганное, пока Рома глядел куда-то мимо — то на запотевшие линзы очков, то на лохматый скомканный шарф. И ведь нельзя было стоять просто так. Нужно было открыть рот и выдавить хотя бы приветствие. Но Рома справился с этим быстрее. — Здарова, — шёпотом сказал он и поёжился от ветра. — Привет. Ты… ты один? — он зачем-то посмотрел ему за спину, ожидая столкнуться взглядами с мамой или бабушкой. Рома медленно покачал головой. Потом вздохнул, почесал переносицу и открыл чуть больше дверь. — Проходи. — Но у тебя же… — Зайди, говорю, — вздохнул он уже громче, бесцеремонно хватая Антона за локоть и протаскивая внутрь. — Спят у меня все. — А где мы будем сидеть? — спросил Антон шёпотом, на ходу снимая куртку и ботинки. — У тебя кто дома? — Бабушка, мама, дядя с детьми, — перечислял он торопливо, — если не будешь шуметь — сядем на кухне. Дверь там закрывается. «Если не будешь шуметь» — это такой тонкий намёк на то, что Антон собрался здесь кричать и что-то устраивать? — А если кто-то проснётся? — Ничё страшного, — буркнул тот и опять потащил Антона за собой, в сторону кухни, где вкусно пахло мылом, мандаринами и шампанским. Антону показалось, что Рома этой ночью совершенно не спал. Его лицо не выглядело сильно уставшим или сонным, а под глазами совсем чуть чуть виднелись синяки, но не такие, как после сна, а такие, будто Рома часов пять сидел и пялился в одну точку, беспрерывно о чём-то размышляя. И это, если честно, гораздо хуже. — Тебе чай сделать? — поинтересовался он буднично, вытаскивая с верхнего ящика две кружки. — Или кофе, если хочешь. — Нет, я ничего не хочу, — отозвался Антон, осторожно присаживаясь на знакомый диванчик. — Ром… мы можем поговорить? Вау. Получилось сказать без единой запинки, ровным, не дрожащим, как у стеснительного детёныша, голосом. Всё-таки решимость взяла верх, завладела другими чувствами и теперь готова была заполнить собой всё. Он и сам не понимал, откуда в нём столько энергии. Может потому, что картинка перед глазами, несмотря на очки, размывалась, как после бессонной ночи, а воспалённый мозг уже ничего не смекал и доверился чутью и интуиции. А интуиция подсказывала, что Рома тоже хочет поговорить. Просто никак не может взять себя в руки. — О чём? — послышался глубокий, тяжёлый вдох. Рома стоял к нему спиной, возился с кружками, делая вид, что протирает их. Со стороны, наверное, выглядело смешно. Но Антону было не до смеха. — О том, что произошло ночью. — А что произошло ночью? — фыркнул Ромка так нагло, что у Антона заискрилось в глазах. — Ты издеваешься? — Нет, — наконец развернулся он с натянутой, как струна, спиной и уселся напротив. — Просто захотел пошутить. Извини, если… — Тебе очень весело, я смотрю, — пробурчал Антон недовольно, тупя взгляд в разноцветные кружочки на скатерти. — Так о чём будем базарить? — вновь сменил тот тему, выпрямляясь на стуле. — Я как-то… даже хуй знает, что тебе сказать. Антон знал, что так будет. Чувствовал всем своим бешеным нутром. Надо было подумать много раз, прежде чем притаскиваться к нему домой и пытаться что-то там разузнать. Это было похоже на средневековую пытку — только вместо кола в спину он получал Ромкино отсутствие. Рома был не здесь. Он не смотрел так участливо и мягко, как раньше, не делился мыслями и даже не старался помочь. Он просто пялился мимо его лица и находился в своём комфортном мирке. Но Антон не планировал сдаваться раньше времени. — Послушай… — вздохнул он, — мне правда надоело бегать и делать вид, что всё нормально. Всё, что происходит — ненормально. И я хочу… я пытаюсь как-то поговорить с тобой, чтобы понять, зачем это всё было. Рома слегка наклонил голову и прищурился: — Было что? Прелестно. Теперь Антон всерьёз начал задумываться — а не слетел ли он с катушек? Может действительно ничего не было? Вдруг Маше он говорил правду, а самого себя тупо обманывал? — Ты ведь… знаешь, — произнёс он неуверенно, сгорая изнутри от гадкого ощущения. Рома молчал около минуты. Колупал ногтём несчастную скатерть, постоянно поворачивал голову к окну, странно морщился. Складывалось впечатление, что они оба находились в сюрреалистическом сюжете, где каждое их действие, каждое слово не имели логической цепочки. — Просто я не особо хочу это вспоминать, — выдавил он наконец и упал лицом в ладони. После чего начался непонятный бубнёж: — Блять, зачем ты… не понимаю. Лучше бы я дальше… Антон злобно фыркнул и несильно ткнул его пальцем в плечо. — Ром, ты можешь, пожалуйста, говорить нормально? Мы как дети какие-то… — А мы и есть дети, — резко ответил он и усмехнулся, положив руки перед собой. — Только, бля… Проблемы у нас, почему-то, взрослые. — Ну… да, — согласился Антон, — да, так и есть. И мы должны с этим что-то делать. Рома цокнул языком и посмотрел на него с насмешливой ухмылкой: — Да? А что ты теперь сделаешь? Подобие его ухмылки было отчаявшимся и горьким. Нижняя губа немного подрагивала, как бывает это перед истерикой или после нервного срыва. Но Рома не собирался срываться. Наоборот — держался стойко, отшучивался, играл в понятную только ему игру. — Я не знаю, — развёл он плечами. — Но я хотя бы пытаюсь. — Я тоже пытался, Тох, — шёпотом проговорил Ромка и сглотнул. — К сожалению, у меня нихуя не выходит. И если ты реально хочешь обсудить то, что было… Извиняй, короче. Из меня сегодня хуёвый собеседник. Вот так вот. Хотел как лучше, а получилось как всегда. Рома выдохнул и приземлился на стол головой, положив её себе на согнутые руки. Антон, увы, не мог залезть в его голову и узнать, крутится ли в ней такая же вереница мыслей, как у него, или там настолько пусто, бездонно и оглушительно тихо, что любому станет страшно. Страшно уже не было. Послевкусием на языке осталась только невыносимая горечь. Теперь Антон убеждал себя, что всё, абсолютно всё — неправильно. Не только их разговор, но и поцелуй, общение, чувства, всё, что было ему так дорого. Он поднялся, нарочно кивнул Роме в знак понимания и громко усмехнулся. Самый настоящий бред. Но ещё более бредовым оказалось спросить: — То есть, вот так просто, да? — Что «так просто»? — глупо переспросил Рома, поднимая на него стеклянные глаза. Антон набрал в грудь воздуха. Украдкой посмотрел на дверь, прислушался к посторонним звукам. Кроме журчания воды по трубам и завывания ветра на улице ничего слышно не было, поэтому он подошёл ближе к Роме и выплюнул: — Ты легко и просто можешь взять и всё перечеркнуть.  Тот попытался изобразить намёк на улыбку: — Я ничего не перечёркивал, Тоха. Успокойся.  Антон даже на секунду опешил от его взгляда. Как бы ни старался поверить в искренность этой улыбки, всё равно казалось, что она ненастоящая и вынужденная только для того, чтобы его заземлить. Ноздри раздувались шире от поглощающей злости. — Успокойся, пожалуйста… — повторил Рома чуть тише, и отвернулся снова к окну, словно ему самому этот разговор был не по душе. — Да я, блин, спокоен, — хмыкнул он нервно. Ромка постучал костяшками пальцев по столешнице, покачал головой как-то растерянно и начал говорить едва слышным, забитым и очень испуганным голосом: — Я не перечёркивал. Я просто… блять, я просто не знаю как с этим жить сейчас, понимаешь? И в его глазах, в сгорбленной позе и взгляде плескалась такая сильная паника, что Антону невольно захотелось убежать — чтобы так называемая «проблема» разрешилась сама по себе или вовсе испарилась. Потому что труднее всего ему было наблюдать за тем, как близкий человек убивается и страдает. Хотелось срочно исправить это, сменить тему или вообще забыть. Можно ведь поставить точку и сказать Ромке, что ничего ужасного не случилось, что они и дальше могут дружить и ни о чём не волноваться. Можно было бы. Если бы не ропот бабочек, застрявших в районе груди. Они только и делают, что просятся наружу и больно кусаются. Настолько, что у Антона уже вся грудная клетка исцарапана вдоль и поперёк. — Я понимаю, — кивнул он и сделал шаг вперёд. — Но я ведь как-то с этим живу… — Да ты не понял нихрена, — взвился Рома. — Я, сука, не понимаю, как мне жить с тем, что… — он взглянул на него, и на этот раз его глаза отражали что-то живое и мучительно настоящее, — что я поцеловал тебя, — произнёс на выдохе и зажмурился. А в башке словно бабахнула петарда. — Но я наоборот… — Антон не смог закончить мысль, потому что за закрытой дверью послышались шаги. Тяжёлые, но очень медленные, как будто кто-то захотел незаметно подкрасться, прислониться к стене со стаканом возле уха и подслушать, о чём они здесь говорят. — Тихо, — шикнул Рома и вскочил. — Жди здесь, — приказал он, наобум дёргая ручкой и вываливаясь в тёмный коридор, откуда шаги стали ещё более заметными и грозными. Антон уже собрался прятаться в шкаф, как делают это в фильмах, но на кухне не было ни единого шкафа. Только тумбочка под раковиной. Он на цыпочках подобрался к тумбочке и открыл её, сразу же обращая внимания на заполненное мусорное ведро, от которого исходил красноречивый аромат. Рядом с ведром было немного места — в принципе, если правильно согнуться и сесть в позу эмбриона, то поместиться можно. Правда ноги будут неудобно упираться в кладезь мусорных пакетов, но это уже мелочи… — Ты чё творишь? — со сдавленным смешком прервал его Ромка, стоя в дверях в расслабленной позе. — Решил заныкаться в мусорке? — Я… нет, — пробубнил Антон и закрыл дурацкую скрипучую дверцу, — я подумал, что это мама твоя проснулась. Неудобно как-то… — Ага, поэтому ты не придумал ничего умнее, как залезть в помойку, — фыркнул Рома и закатил с издёвкой глаза. — А чё в окно сразу босиком не вышел? Он не смог сдержать смеха и прыснул в ладонь: — Вообще-то я в носках. — Вообще-то комната освободилась, можем там побазарить. — Комната? — Антон нахмурился. — А где… а кто только что проходил? Рома пожал плечами: — Бабуля ушла домой. — А чего так рано? — Потому что она всегда рано просыпается, — хмыкнул Ромка. — И у неё дома свои дела тоже имеются. Тем более, автобусы до деревни уже ходить начали. Время-то… Антон неловко почесал шею: — Так она ведь даже не поела ничего… Мне кажется, она поняла, что я у тебя здесь на кухне сижу, и поэтому решила домой уехать. Ты ей что-нибудь сказал? — Бля, — устало протянул Рома, — я и забыл, что ты постоянно задаёшь дохуя тупых вопросов. Пошли уже ко мне в комнату. И он опять собирался повести за собой, схватив за локоток, как Антон его остановил: — Подожди! А мама? Она ничего не скажет? — Да ёб твою, Тоха, — гаркнул Ромка, — Они до четырёх утра бухали. Им щас ваще похуй, кто здесь и зачем. Они ещё часа три будут спать, как минимум. Андерстэнд? Антон мягко опустил плечи, а потом расплылся в неторопливой, кошачьей улыбке: — Ты что, английский поднатаскал? — Делать же мне больше нехуй, у меня репетитор уволился, — фыркнул Рома, хотя у самого уголки губ дёрнулись. — Наверное, ты слишком мало ему платил. Ромка сверкнул коротко глазами и, всё-таки ухватив Антона за предплечье, прошептал чуть ли не в ухо своим горячим дыханием: — Да-а? А мне показалось, что после вчерашнего мы с ним в расчёте. После чего отпустил руку и поплёлся в комнату, пока Антон боролся с желанием зарядить ему по морде чем-нибудь железным. Потому что нельзя так, блять, издеваться. Потому что от подобного тона в груди что-то предательски ёкает.

***

Когда они зашли в комнату, весь лоск Ромкиной самоуверенности куда-то делся. Он устроился на кровати и опять превратился в загнанного зверька, которого поймали в ловушку — бледный, запуганный и осознающий, что из этой самой ловушки ему никуда не сбежать. Антон не хотел, чтобы он себя так чувствовал, поэтому начал аккуратно: — Так ты, ну… жалеешь? Лучше бы вообще ничего не говорил, ей богу. Формулировка вопроса была такой дебильной, что стыдно стало моментально. Он хотел осторожно подвести к сути, но… — Нет, — глухо ответил Ромка. Антон пропустил вдох. Или выдохнуть даже не успел, потому что дыхание мигом перехватило. Кожа на щеках защипала, слегка подкосились ноги. Состояние стало ватным, одурманенным, совсем как ночью, когда в нём оказалось пять стопок виски. Только он не знал совсем, радоваться ему или плакать. — Тогда почему ты ушёл? — задал вдогонку следующий, волнующий его уже как десять часов вопрос. Рома почти рассмеялся, но вовремя вспомнил о том, что они дома не одни: — А ты бы чё, остался? Ну правда, — развёл он руками, — что бы ты делал, а? Я не знал, как… Как смотреть тебе после такого в глаза. — Ты сильно преувеличиваешь, — хмуро произнёс Антон и подошёл чуть ближе, к изголовью кровати. Сесть рядом он не решался. — Нет, Тоха, я не преувеличиваю, — огрызнулся тот. — Я просто понятия не имею чё мне делать, блять. — Для начала перестать относиться к этому, как к трагедии, — ответно раздражился он. — Мы ведь можем обсудить всё, как взрослые люди, и… — О господи, блять, — Ромка всё же расхохотался. — Тох, давай без этой хуйни… Ты фильмов зарубежных, что ли, пересмотрел? Какой-то кривой базар… Понятно. Антон шумно выдохнул через рот и снял очки, растирая и без того красное лицо. Рома проследил за его движениями украдкой и на пару минут даже завис, так и продолжая пристально всматриваться его лицо, пока Антон, теряя остатки терпения, не сбил его с толку своим шиканьем: — Ну и что, блять, тогда? — Да тише ты, — плюнул Рома и с опаской глянул на дверь. Её он, кстати, зачем-то закрыл на замок, когда заходил. — Ты просто объясни мне, — продолжил он терпеливее, с расстановкой, сохраняя нейтральность интонации, — вернее… Скажи мне как есть. Зачем ты это сделал, раз сам сейчас сидишь и пытаешься отвертеться? — Нужно же было тебя как-то заткнуть, — вполне серьёзно проговорил Рома и поджал губы. А Антон, понимая, какую дурь тот только что выдал, практически взорвался: — Что?! — Хватит уже орать, — повторно пригрозил Ромка и подпрыгнул на месте, неопределённо махнув рукой. — Ты сейчас маму разбудишь! Вдох-выдох. — Ты… ты, блять, — захлёбывался он собственными словами, пребывая в полнейшем шоке от подобных ответов. — Для тебя это всё шутка, что ли? Я ради этого сюда припёрся, к тебе, чтобы… — Чтобы понять, какое я хуйло, — кивнул Рома неохотно. — Ну что мне ещё нужно сказать, Тоха? — Да хоть что-то, — усмехнулся Антон, — хотя бы не делать вид, что ничё не произошло. Потому что мне не упёрлось каждый раз приходить к тебе и что-то выяснять. Мне кажется, что я и сейчас зря пришёл, потому что от тебя… От тебя никакого толку. Рома на последней фразе осёкся и напрягся. Вытянул голову, впечатался туманным взглядом в его багровые от возмущения щёки, скользнул расширенными зрачками по губам, как делал это ночью. Антон словил каждое микродвижение его зрачков. И захотел застрелиться. Невыносимо. — Я не спал, — пробормотал Рома. — У меня даже полчаса поспать не получилось. Не смог уснуть. Я хочу с тобой поговорить, но… Бля, просто не сегодня, Тох. Не сегодня. И, скорее всего, даже не завтра. И не послезавтра, потому что Роме, по всей видимости, нужно время. А ждать он не любил ещё с самого детства, когда от нетерпения всё внутри переворачивалось. Но по-другому было никак. — Но ты же всё равно что-то чувствуешь, — выдавил Антон практически шёпотом, смотря на него с отчаянием.  Рома измученно простонал и зарылся пальцами в свои беспорядочно взлохмаченные патлы. Казалось, что он плачет, но глаза его были широко открыты и внимательно рассматривали какую-то потёртость на обоях. Взгляд излучал что-то, похожее на страх, граничащий с полнейшим безумием. Антон уже хотел было кивнуть в пустоту и молча удалиться, как Рома резко подскочил с кровати, навис над ним и проорал прямо в лицо:  — Да, блять, да! Сука, ты клещами вытащишь. После чего сел обратно на кровать с такой же космической скоростью и снова схватился за голову. — Спасибо. Это я и хотел услышать, — сглотнул он и направился к выходу, пока не заслышал сзади звук, отдалённо похожий на собачий скулёж. — Права была цыганка, блять… — Что? — поморщился Антон, не понимая, о чём идёт речь. Рома хлопнул себя по бёдрам и встал с кровати. Остановился напротив него. Улыбнулся слабо: — Ничего… Слово пацана даю, что мы в ближайшее время встретимся и поговорим. Договор? Ромка был близко. Можно было ощутить, как по лицу пробегает волна опаляющего, знойного дыхания. Перед глазами тут же непроизвольно выскочила картинка, как Рома сжимает его запястья, дышит сбивчиво в шею, а после разворачивает и притягивает к себе с такой силой, что цепенеет сердце. Сердце летело кубарем и сейчас, пока Рома неотрывно смотрел на его губы и тоже не пытался шелохнуться. Их словно гвоздями к месту прибило, а ноги всё равно подгибались сами по себе. Антон хотел бы быть сильнее. Сдержаннее. Но чёртов Ромин взгляд заставлял его в одночасье становится неадекватным, конченным придурком. Потому что только конченный придурок способен поцеловать после того, как его же и пытались отсюда выпереть со словами «поговорить сегодня не получится». Просто Антон терпел. С самого утра терпел и желал прикоснуться хотя бы ещё разочек, чтобы испытать на жалкое мгновение неописуемую эйфорию. И это получилось. Он поцеловал Ромку аккуратно — едва коснулся его губ своими, но успел уловить чужой рваный выдох и ощутить, как губы Ромы становятся немного влажными и мягкими. Антон быстро отстранился и улыбнулся ему понимающе, а спустя несколько секунд вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. К счастью, Ромка за ним не пошёл. Поэтому удалось в спокойной тишине, несмотря на пульсирующие шумы в ушах, пробраться к коридору, натянуть на себя куртку и выйти на улицу. И вдохнуть свежий, морозный воздух с полной уверенностью в том, что это не последний раз, когда он чувствовал себя таким счастливым.