Forget past

Рома «На нашем месте» Серьёзно? Забавно, что Кир считал, будто то забытое богом место до сих пор принадлежало им. Заброшенная постройка стала выглядеть ещё хуже, чем несколько лет назад — местные выбили все окна, исписали стены всякой хренью, а само здание разваливалось нещадно, так что вероятность разбить голову кирпичом была высокой. Но Рома всё равно туда попёрся, потому что интерес возрастал с каждой минутой. Кир определённо задумал устроить подлянку, но забыл учесть, что у Ромы, за столь долгое время, выработался иммунитет. Он больше не боялся его бесконечных угроз — теперь им двигало чувство мести и ничего больше. Отпиздить его — слишком простое наказание. Роме нужно было придумать план. Он жаждал подставить Кирилла. Сделать так, чтобы у этого урода в буквальном смысле отвисла челюсть. План требовал усилий и стального терпения. Рома наперёд знал, что в любом случае Кира спасёт его неугомонный батя. Это только добавляло сложности. Значит, надо действовать аккуратно — просчитать все риски и не лезть на рожон. Мысли полностью были заняты предстоящей встречей. Поэтому вчера, после полученных сообщений, Рома больше не мог спокойно сидеть на месте. Его трясло от разбушевавшейся злости, башка начала гудеть. Он распрощался со всеми скомканно, равнодушно, пытаясь не показывать истинных эмоций. Тоха закидал бы вопросами, а после того случая на чердаке… Рома в принципе старался его избегать. Но переодически всё равно напарывался на вопросительный взгляд, поэтому, в какой-то степени, Кир спас его своими сообщениями. У Ромы сразу появился повод свалить. Конечно, он мог бы остаться и ещё два часа сидеть с глупым ебалом, притворяться, что ему нисколько не стыдно. Хотя стыдно было до жути — Бяша пялился на него так, будто обо всём догадался. Катя тоже глядела с неким любопытством, понимая, что они с Тохой провели наедине целых сорок минут. Она любила совать свой нос в чужие дела, но вчера будто специально решила промолчать — чтобы Рома ещё целый год маялся и думал, почему его друзья в тот вечер сидели с хитрыми мордами. Или он просто себя накрутил? Впрочем, он может подумать об этом завтра. Или послезавтра. В любой другой день, но только не сегодня. Он бросил взгляд на часы — без десяти семь. Отлично. Эта улица, на которой стояла дряхлая заброшка, не освящалась фонарями. Здесь вообще редко кто бывал, кроме бомжей или детей, желающих взглянуть на антураж изрисованных граффити стен. Рома тоже оставил тут свой отпечаток, когда ему было четырнадцать, — на втором этаже накалял баллончиком член. Его так и не закрасили, потому что всем было похер. В посёлке всем на всё похер. Класть они хотели на реконструкцию зданий, ремонт дорог или что-то ещё. Поэтому Рома и хочет уехать отсюда, чтобы не слиться окончательно с местным колоритом, несмотря на то, что родился и вырос здесь. Просто ему настоебала такая жизнь — в разрухе, нищете и неспособности что-то изменить. Пока он пускал кольца дыма в воздух и размышлял, насколько отрешён от родного дома, из за угла выскочила худощавая фигура. Глаза успели привыкнуть к темноте, благодаря чему Рома смог разглядеть невозможно наглую, бледную рожу Кира. От удивления Рома даже рот слегка приоткрыл, но вовремя закрыл обратно и брезгливо нахмурился, чтобы не выдать лишние эмоции. А эмоции зашкаливали не по-детски — его палитра состояла из шока, злости, отвращения… Что-то во внешности Кирилла изменилось. Серьга в виде металлического чёрного креста, торчащая из левого уха, вызвала в Роме наибольшее удивление. Мда, блять. Пазл наконец-то сложился. — А не стрёмно тебе по улице с этой хуйнёй разгуливать? — Рома хмыкнул и указательным пальцем коснулся мочки своего уха. — Тебя пацаны зарежут. И пяти минут не пройдёт. Кир вытянулся. Растянул губы в медленной и надменной усмешке, словно угроза Ромы его нисколько не напугала. Может, так оно и было — Астафьев стоял в максимально расслабленной позе и, походу, даже гордился своим новым образом. Вырядился ещё, как клоун. На его плечах висела массивная чёрная куртка, а джинсы, грязно-серого цвета, были порваны на коленках. — Щас типа так модно? — прыснул Рома в кулак, испытывая искреннее удовольствие стебать Кира за позорный внешний вид, — Я, если честно, сам бы тебя отпиздил за эти шмотки, но не хочу руки пачкать. А это чё? — взгляд его упал на обувь Кирилла. — Берцы? Тот склонил голову набок и приторно улыбнулся. — Берцы, Ромашка. Всё правильно. Чё за голосок слащавый? — Я даже представить боюсь, нахуя ты меня сюда позвал, — процедил Рома низким тоном, непонятно чего ожидая. Кулаки на всякий случай сжал, а руки размял ещё по пути. Астафьев наигранно вздохнул, осматривая его то с интересом, то с пренебрежением. Определился бы уже. — Соскучился. По-моему, я уже говорил. — Так, бля, хватит, — Рома поморщился, будто сожрал что-то мерзкое. Вести обмен любезностями с тем, кто отхреначил Тоху до потери сознания, а потом трусливо съебался на несколько месяцев, как-то не хотелось. — Зачем ты мне написал? Чё тебе надо? — Ты торопишься, — монотонно проговорил Кир. — Я думал, что мы сначала поболтаем. Расскажешь, чё нового у тебя? Девушку нашёл? Если бы огромная заноза в жопе была человеком — это был бы он. Такой же надоедливый, неприятный и колючий. Об эти острые скулы можно было порезаться. Кир, судя по сброшенным килограммам, плотно сидел на системе. Объёмная куртка скрывала его худобу, но карикатурное лицо выдавало проблему. Рома прикинул, как быстро сможет уложить его на лопатки. Такого скелета можно сломать за три секунды. Но он забегал вперёд. — Нет, не нашёл, — ответил Рома спокойно, нарочно растягивая тупой диалог, чтобы выиграть время. — А ты? Завалить его прямо здесь, пока никто не видит? Или подождать немного и узнать, чего он хочет? Кирилл фыркнул. — Не довелось. Но я… попробовал кое-что другое. К горлу подобралось что-то липкое. Рома сглотнул с трудом, ощущая болезненное покалывание в области правого ребра. Тревога от услышанного разливалась по телу. Но не потому, что интонация показалась Роме странной, а потому, что Кир произнёс это налегке, не боясь, что Рома мог поступить непредсказуемо. Или он не испугался, потому что знает? Захотел устроить проверку? В данную минуту тревога звучала громко, подобно сирене, от которой появлялся гул в ушах. Рома крепче стиснул ладони, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Он был готов ударить первым, но Кирилл изначально не был настроен на драку. Напротив, ему нужно было что-то другое. Рома понял это, когда Астафьев вытащил из кармана мобильник и быстренько начеркал кому-то сообщение. Рома наблюдал за его действиями молча, выжидающе, проматывая в голове варианты дальнейшего развития событий. Либо он ждёт кого-то, либо… — Просто в Москве слишком много развлечений, — усмехнулся Кир, пряча телефон обратно. — Я бы показал тебе, но ты привык торчать здесь. Тебе же нравится оставаться бесперспективным говном. На последнем слове он сделал акцент, самодовольно хмыкнув. Кир испытывал настоящий кайф, когда смешивал людей с грязью. В этом деле ему не было равных. Но и Рома знал, как отвечать на тщетные попытки его задеть. Он подошёл ближе, прищуренными глазами вцепился в лицо напротив. И отчеканил каждое слово ровно, беспринципно: — А подставлять свою жопу ради развлечений — гораздо лучше, да? Кир отшатнулся на пару сантиметров, как от толчка в грудь, смахнул бесящую улыбку и напряг челюсть. Своей реакцией он только подтвердил, что Рома попал в нужное место. Ведь он правильно трактовал слова, уловил скрытый смысл, хоть Кирилл и не особо постарался его скрыть. Однако взгляд его, нахальный и развязанный, никуда не делся. Рома догадывался, что и этим он гордился тоже, как будто, блять, открыл Америку или попал в книгу рекордов Гинесса. Всё это создавало ощущение нереальности и абсурда. Рома едва сдерживался, чтобы не плюнуть ему под ноги. Ходячая мерзость. — Да, — неожиданно выдал Астафьев, не стесняясь, — да, лучше, Ромчик. Ты этого пока не понимаешь. Может, никогда и не поймёшь, но… Я тебе написал не для этого. — И слава Богу, — фыркнул Рома, кривясь от желания всё таки сломать ему ебало. — Бог тебе не поможет, — веселее произнёс тот и расправил плечи, выдерживая интригу. — Вообще, я даже не знаю, кто сможет тебе помочь в такой-то ситуации, — он отчего-то рассмеялся, а Рома, наблюдая за его нездоровым смехом, постепенно начал настораживаться. — На что намекаешь? — Я не намекаю, — подмигнул Кир. — Я говорю прямо. Вошкаться с тобой никто не будет. Всё гораздо серьёзнее, чем ты думаешь. Но для начала я у тебя спросить хочу: давно ты Пашка видел? А вот это уже интересно. Рома не собирался рассказывать подноготную, но знал, что Кир запросто раскусит ложь. Наверняка ему доложили о Пашином отъезде, и о том, что они с Ромой сдружились. Чуйка подсказывала, что лучше сказать Астафьеву половину правды, упустив некоторые детали. Цепляться за них он не станет, но ответом будет доволен. — Давненько, — Рома пожал плечами. — Он умотал куда-то в конце декабря и больше я его не видел. Кир плавно осмотрел его сверху вниз, обмозговывая полученную информацию. Рома был прав — ответ вышел более чем убедительным, но какой-то сумасшедший огонёк в глазах Кирилла продолжал действовать на нервы. Он будто специально не договаривал, чтобы изводить. Спустя минуты две гадкого молчания, Кир облизнул губы, и, затянувшись тонкой сигаретой, которые обычно курят девчонки, протянул: — Молодец… Я-то думал, что спиздишь, а ты нет… Правду решил сказать. Голос был пропитан ядом и сквозил иронией, которую Рома не мог разобрать. — Зачем ты его ищешь? — спросил он осторожно, стараясь понять чужие мотивы. Кирилл улыбнулся. — Ты опоздал с этим вопросом, Ромчик. Он был актуален три дня назад. Паша уже в посёлке. Рома выпучил глаза ошарашенно, и хотел было задаться очевидным вопросом: нахуя тогда он этот цирк устраивал, если и так всё знал? Но Ромина интуиция приказывала сохранять выдержку и не вестись на провокации, несмотря на потрясение. Паша вернулся. Но ничего ему не сказал. — Ясно, — кивнул Рома. — И чего ты хочешь? — Ой, да много чего, на самом деле, — выдохнул Кир и посмеялся. — Тачку крутую хочу купить. Волосы в чёрный покрасить. И чтобы батя наконец отъебался. Хорошие желания, правда? Рома фыркнул и закатил глаза. — Жаль, что не сбудутся. — Ну, я бы так не сказал. Недавно я нашёл непыльную работёнку, так что в батиных деньгах больше не нуждаюсь. Тебе тоже советую призадуматься, — он хитро прищурился. — Ты ведь у мамки на попечении живёшь? Не заебалась она такого лося на себе тянуть? — Тебя это ебать не должно, — сквозь зубы процедил он. — Ты же спецом нарываешься? Ждёшь, когда я тебе втащу… — Вот угрожать мне не надо, — хохотнул Кир и выставил перед собой руки. — Ты слишком переоцениваешь свои силы. На бокс ты ведь года три назад перестал ходить, да? Щас вообще на дохляка стал похож. Рома хмыкнул. — Необязательно боксом заниматься, чтобы такого, как ты, ушатать. Проверить хочешь? — Не хочу я ничё проверять, Рома, угомонись, — оправдался он, лихорадочно посмеиваясь. Его челюсть елозила туда-сюда, зрачки были огромными, как шары для боулинга. Неудивительно, что он зассал и отступил. В таком-то состоянии его ушатал бы даже хилый пятиклассник. — Короче. Мне надоело ходить вокруг да около, ты ещё какой-то… скучный, поэтому я перейду к делу. — Так бы сразу, — Рома натянул снисходительную улыбку и сосредоточился. Но Кирилл продолжал гнуть свою линию. Он цокнул языком: — Мне кажется, что ты несерьёзно относишься к этому разговору. — Если бы я относился несерьёзно — не припёрся бы сюда вообще, — парировал Рома и нахмурил брови. — Ты говорить начнёшь или как? Тот кинул бычок в снег и приблизился. — Я хотел преподнести это как-то особенно, красиво… — Кир наклонил голову и медленно облизнул губы, — но я так не умею. В общем, завтра вечером ты идёшь к Косте, выслушиваешь его предложение и соглашаешься на все условия. М-м… — он сделал вид, что задумался, — о, и твой дружок тоже будет тебя там ждать. Рома сглотнул. — Какой дружок? — Ха-х, а остальное тебя не волнует? — удивлённо поинтересовался Кир, широко ухмыляясь. — Я про Пашу. И пока ты не начал пиздеть, что вы не друзья — я знаю, что вы друзья. Пёс, в отличие от тебя, рассказал мне много всего интересного. Трудновато, конечно, было вытаскивать его из Норильска. Всё таки работу он себе там приличную нашёл, но как-то нехорошо оставлять своих пацанов без дела. Рома не находился с ответом — он пытался это переварить. Паша бы ни за что не согласился вернуться добровольно, если только его не запугали. Невозможно. Костян же был в зюзю. Долбанный Паша, даже если его правда кто-то запугал, не удосужился позвонить и ввести в курс дела — так бы Рома понимал, с чем им придётся столкнуться, и как выбираться из кучи дерьма, в которую их снова закинут. А их стопудово закинут. И будут они там барахтаться, как навозные жуки, пахать без устали. Кир был самым вонючим, противным жуком, копающимся в горстках говна уже несколько лет, но хитровыебанным способом умудрился отмыться и выбраться на свет. Хотя, для него это слишком громкое заявление. Рома был уверен, что тот просто вылизал Косте жопу, чтобы его не вышвырнули, как подзаборную шавку. — Я щас типа должен пойти и всё это сделать? — Рома усмехнулся, поражаясь его наивности. — Это и было твоим предложением? Взгляд Кира мгновенно сменился на пронизывающий, звериный, а от прежней ухмылки осталась только тень. Церемониться он устал — Рома заметил. — Не моим, — произнёс он, — в этом и суть. Я просто донёс инфу. Рома выдержал его взгляд всего несколько секунд, после чего опустил глаза вниз и устало хмыкнул себе под нос. В груди закипала ненависть ко всем этим людям — густая и вязкая, как тонна мазута. Она ползла по рёбрам, подбиралась к горлу и оседала там тяжёлым комом. Конечно. Как же иначе. Костян, притворявшийся бестолковой овечкой, оказался голодным волком, готовым безжалостно перегрызть глотки своим жертвам. А когда волк подстреленный — хуже вдвойне. Он становится опаснее и кровожаднее. Буквально свирепеет на глазах. — А если я не приду? Кир снова выпрямил спину, главенствуя над Ромой. — Тогда Паше отрубят пальцы, — спокойно ответил он. — Потом уже и тебе. В курсе, как неудобно жить без пальцев? — поинтересовался с ленцой в голосе. — Костя, например, живёт без мизинца и безымянного. И это твоя вина. Челюсть сомкнулась непроизвольно. Он вспомнил слова Дани про обморожение. Потом слова Паши про ампутацию. Рома сначала не верил, но сейчас, пока Кир раскидывался обвинениями, он вспомнил, что в тот вечер стоял тридцатиградусный мороз. И Костя вполне мог заработать настолько серьёзные повреждения. Однако Рома не испытывал чудовищного раскаяния. Костян ещё легко отделался, ведь вместо ампутации конечностей он мог гнить в гробу. Бесполезно было лить слёзы и отправляться на исповедь. Рома понимал, что его засовывают во что-то более кошмарное и нелегальное. Он заебался думать о других и хотел позаботиться о себе. Ещё он знал, что Кир берёт на понт. Костя не станет резать Пашу даже при огромном желании — ему не нужны лишние проблемы. — Ну, пусть отрубает, — фыркнул Рома равнодушно, сканируя реакцию. — Думаешь, мне дело есть до этого чмошника? — Есть, — уверенно кивнул Астафьев. — Не пытайся убедить меня в обратном. Я же не тупой. А знаешь, кто ещё тебе небезразличен? Кирилл внимательно следил за ним, словно ждал вспышки ярости, крика или чего-то ещё, но Рома держался достойно и, тихо скрипя зубами от едва сдерживаемой злости, молился, чтобы этот ублюдок не произносил то, о чём они оба думали. — Чего молчишь? — хмыкнул Кир, играя бровями. — Это тебе не Москва, Ромчик. Тут аккуратнее нужно быть, и в первую очередь думать, прежде чем засасывать другого пацана на левой хате. Вдруг кто-то заметил? Мудак. Какой же ты, блять… — Мудак, — озвучил Рома хрипло, с горечью, поднимая к небу глаза, в которых ощущалось жжение, будто он вот-вот отчаянно разрыдается. Сердце забилось рьянее — не хватало только заработать инфаркт в семнадцать лет. Рома перестал чувствовать холод и, кажется, перестал дышать. Грудь сдавило в грубых тисках, а шею будто обвязывали проволокой с колючими шипами. Настолько стало больно. — Я к тебе по-доброму, а ты обзываешься, — протянул Кирилл. — Почему мудак сразу? Это же не я вас заметил, а кореш мой. И ты явно ошибся, когда подумал, что хата Машки — надёжное место для лобызаний. С каждым словом его тон наполнялся ядом, необъяснимой злостью, словно Кирилл не просто выплёскивал эмоции, а хотел отомстить извращённым методом, показать, как сильно Рома проебался. Он и так это знал. Не говори ничего больше. Просто исчезни. — Как долго ты это скрывал? — следом прилетел вопрос, от которого волосы встали дыбом. — Просто как… я же, блять, догадывался. Не зря, получается, Антошку твоего отпинал? Когда кто-то упоминал Тоху, даже мельком, у Ромы срывало шестерёнки. — Я его пока не видел, — продолжил Кир издевательским голосом, — там вообще нормально? Больше всего досталось его смазливой мордашке, я помню… — он наклонился к его лицу, прицепился взглядом к Роминым губам, а после прошептал прямо в них: — Чё, теперь этот пидор не такой красивый, как раньше? Как же я… Рома больше ни о чём думал. Он резко оттолкнул Кира от себя. Тот со сдавленным мычанием свалился, приложившись башкой об лёд. Рома молниеносно рванул к нему и сел сверху, со всей дури схватив левой рукой его горло, перекрывая тем самым доступ к кислороду. Астафьев начал краснеть и судорожно ловить губами воздух, но Рома лишил его этой возможности, ударив кулаком по челюсти. …хочу… Кровь мгновенно хлынула из его нижней губы, начала стекать по подбородку, голой шее и запачкала Роме руки. Кир задыхался, пока Рома хреначил кулаком по чужому лицу, разбивая себе костяшки, желая превратить его ненавистное ебало в кусок раздробленного мяса. …убить тебя. Он бил неразборчиво, наблюдая за тем, как Кир пытался встать, отмахивался руками, но даже не дотягивался до Ромы, потому что не видел. Крови было так много, что она затекла ему в глаза и окрасила зубы в багровый цвет. Рома продолжал уродовать его, пока не появилось невыносимое жжение в кисти. Он остановился на секунду, придерживая Кирилла за воротник, хотя тот, вроде бы, уже отключился, и взглянул на свою правую руку — костяшки были разбиты в хлам. Кровь Кира, которая пахла чем-то кислым и синтетическим, смешалась с Роминой, и от мысли, что Астафьев может быть спидозным, захотелось блевать. Он быстро отпрянул от тела, лежавшего без сознания, но поскользнулся и больно стукнулся об асфальт бедром. Блять. Нога заныла, но Рома, игнорируя тупую боль, вскочил и рванул к сугробам, намереваясь отмыть снегом окровавленные руки. Несмотря на крепкую дрожь и жуткий холод, он до покалывания растирал собственные ладони, запястья, рукава куртки… Только пятна, въевшиеся в ткань, уже не поддавались. Снег под пальцами быстро превращался в кашу с алыми разводами. Рома смотрел на неё так, будто всё происходящее творилось не с ним. Будто он наблюдал за собой со стороны. За спиной продолжал лежать Кир, волосы которого слиплись, превратились в взлохмаченные грязно-красные патлы. Он не двигался, не издавал звуков, и на мгновение Роме показалось, что он правда… Убил его. Пока Астафьев не начал хрипеть и тихо покашливать. Его попытки подняться на ноги не увенчались успехом — видимо, Кира пиздец как штормило. Он плевался кровавыми сгустками, но из-за горизонтального положения тягучие слюни оказывались на губах. Твою мать. Рома конвульсивно втянул воздух и расправил плечи, чувствуя, как внутри всё начинает трещать по швам. Паника накатывала постепенно: сперва обдало жаром, потом тяжестью в груди, а затем — удушающим осознанием, что он избил человека до сотрясения или чего похуже. Перед глазами вдруг вспыхнуло лицо бати. С ехидной, довольной ухмылкой, словно он, сука, сверху за ним следил и наслаждался тем, как Рома превращается в монстра — жестокого, бесчеловечного, лишённого совести и моральных ориентиров. Превращается в того, кого боялся всю свою жизнь. В отца. Потом начали мерещиться другие воспоминания. Школьный коридор. Актовый зал, украшенный воздушными шарами. Третий класс. Их первое запоминающееся выступление ко дню Победы, георгиевские ленточки на белых рубашках, красные галстуки. Рома плохо выучил стихотворение, растерялся на сцене, хотел заплакать и убежать домой, но заметил маму, которая сидела в первом ряду и поддерживала его, смотря такими мягкими, добрыми глазами, излучающими любовь, что волнение сразу растворялось. Она приходила на все мероприятия и всегда громко хлопала в ладоши, даже если Рома забывал слова или неуклюже танцевал вальс. А за кулисами стояла Катюха — контролировала процесс, приглаживала мальчишкам волосы, отчитывала в своей строгой манере… Мамин ласковый голос. Как бы Рома не ошибался, не испытывал остервенелого желания послать всё к чёрту, его всегда успокаивала мама. Она твердила, что нельзя бросать начатое, нельзя сдаваться, ведь проблемы только закаляют, выращивают в человеке силу. Ещё мама учила решать спор мирно, без кулаков. Но Рома к этому совету не прислушивался никогда. За что и расплачивался. Рома хотел только одного — извиниться перед ней за то, что не оправдал ожиданий. Беззубая улыбка мелкого Бяши. Он был рядом всё детство и юность, напоминая Роме о том, что настоящая дружба существует. Они воровали яблоки и огурцы с соседних участков, когда были маленькими, пока один мужик не спалил их и не настучал по шапкам. Рядом с Бяшей трудные дни пролетали быстрее, детство казалось беззаботным и счастливым. Бяшин позитивный настрой передавался Ромке, благодаря чему мысли о болезни отца отпускали. В последнее время Рома отдалялся от него. И очень сильно об этом жалел. Хотелось бы всё исправить, наладить общение, позвать Бяшу кататься на великах, как раньше, но отец Кира ни за что не предоставит Роме эту возможность. Нравоучения Полины и вечерние посиделки у неё дома. Полина была слишком умной и сообразительной для своего возраста — Рома равнялся на неё и мечтал учиться так же хорошо. Раньше она ему нравилась. Он восхищался ей, видел красоту, даже хотел предложить встречаться. Оглядываясь назад, Рома чувствовал, будто этого не было вовсе. Полина внесла неизмеримую пользу в его развитие, вбила в голову, что мальчики должны относиться к девочкам с уважением несмотря ни на что, однако сама не учла, что девочки тоже должны считаться с чувствами пацанов. Она разбила Дане сердце, как бы тупо это не звучало. А Рома, пускай и злился на этого дебила, никак не мог ей этого простить. Возможно однажды, в далёком будущем, ему удастся поговорить с Полиной, расставить всё по местам. Они обязательно вспомнят прошлое, посмеются, и пойдут дальше. Только если Рома сможет пойти дальше. Бесячие кудряшки Дани, которые щекотали нос, когда он дурачился и преграждал Роме путь. Он не отрицал, что скучал по нему. Рома не считал, сколько прошло времени, и как долго Даня валяется на больничной койке. Иногда Рома неосознанно сравнивал себя с ним — мысль, что они во многом схожи, не давала покоя. Даня тоже совершал ошибки, которые трудно было исправить, тоже связывался с сомнительными личностями, делал неправильные выборы. Но им овладевала болезнь. Ромой овладевала тупость. И ещё что-то непонятное. Под «непонятным» он подразумевал крышесносные чувства к определённому человеку. Они диктовали правила, они сбивали Рому с толку, заставляли меняться, поступать необдуманно, импульсивно, жертвовать собственной жизнью и свободой. Могло ли быть всё по-другому? Моменты, проведённые с Тохой, проносились в голове ослепительными вспышками, не позволяя Роме задержать внимание хотя бы на одном.  Потому что их было слишком много. Либо же Рома так сильно зациклился исключительно на нём, что остальные люди — семья, друзья, приятели — перестали иметь большое значение. Они теперь маячили где-то сзади, как актёры третьего плана в фильмах. Тоже с расплывчатыми лицами, которые невозможно было разглядеть, даже как следует прищурившись. А крупным планом был Тоха. Он стоял неподвижно, хлопал длинными светлыми ресницами и рассматривал Рому до ужаса обеспокоенным взглядом, чуть дёргая бровями, словно изо всех сил сдерживал слёзы. И Рома, как бы не старался, не мог дотянуться до его лица — оно было далеко, а казалось… Казалось, что его глаза смотрели прямо в душу. Царапали там каждый миллиметр, вынуждая Рому корчиться от боли. Но он сжимал зубы и терпел дальше, потому что не видел иного выхода, пока глаза напротив становились острее, пронзительнее, как заточенное лезвие охотничьего ножа. Тоха смотрел на Рому, как на предателя. Он больше не хотел плакать или жалеть его. Взгляд наполнялся отвращением и враждебностью. Он как будто спрашивал у Ромы: «Что ты, блять, натворил?» А Рома не мог ничего ответить. Ему было стыдно. В первую очередь за то, что своими руками, в буквальном смысле, разрушил всё хорошее, что между ними было. Зачем? Зачем я всё испортил? Вся жизнь пронеслась какими-то рваными обрывками, от которых стало только хуже. Потому что всё это теперь словно отделялось от него пуленепробиваемым стеклом. Нет. Хватит. Хватит ныть. Если бы была возможность отмотать время назад… Да в пизду эту возможность. Роме и так предоставили шанс пожить нормальной жизнью пару месяцев. Он уже истратил лимит. Теперь судьба распоряжалась так, как угодной ей, и он не мог препятствовать. Или не хотел. Он ведь правда совершил море ошибок, которые привели к тому, где он оказался сейчас. Ему подозрительно везло раньше, когда его не упекли за решётку после найденной травы в кармане, которую подкинул Кир. Повезло, когда он согласился помочь Паше — отделался испугом и синяком на коленке. Хотя остальные действительно пострадали — Пашиного брата посадили, Костян чуть не умер, а Кир… Кир по-прежнему лежал. Рома мог только гадать, какие увечья нанёс бывшему другу. Он сглотнул и глянул на него украдкой, но тот почти не шевелился — лишь мычал что-то себе под нос и постанывал от боли. Посадят. Желудок скрутило. Рома прижал язык к нёбу, набрал воздуха, чтобы не блевануть от вида запёкшийся крови. Он ненавидел Кирилла, но не до такой степени, чтобы серьёзно желать ему настолько мучительной смерти. Теперь меня точно посадят. Не хотел… Но всё равно сделал. Рома начал подозревать у себя расстройство личности. Пока он анализировал свой поступок, Астафьев начал подниматься. Рома повернул голову на источник шума — Кир, хрипя и теряя равновесие, встал на колени и положил бледную ладонь себе на живот. Он морщился, тяжело дышал и старался проморгаться, чтобы восстановить зрение. На его лице была куча ссадин и потёртостей — они медленно опухали и густели, наливаясь лиловым цветом. Рома адаптировался к темноте, поэтому видел всё. Даже больше, чем следовало. Кир никогда не плакал. До этого момента. В данную минуту по его щеке скатывалась единичная слеза. Она не была наигранной или болезненной. Скорее вымученной и какой-то разочарованной, словно Кир потерял всякую веру. Рома считал, что Астафьев лишён человеческих эмоций, не способен сострадать или любить, но, увидев, как за первой слезой скатывается вторая, а губы кривятся — Рому прошибло чувством вины. Он даже не испугался, когда Кирилл с трудом поднялся, трясущейся рукой зачесал назад волосы и начал приближаться к нему, напоминая Роме полуживого зверя, которого подстрелили браконьеры. Он сдавленно хрипел, дышал через рот, брызгая красными слюнями. Неприятное зрелище усиливало тошноту, но Рома контролировал порывы. Не хотел выглядеть в его глазах слабаком, хотя давно уже им стал. Ещё тогда, когда позорно скрылся с места преступления. Он должен был взять ответственность. Кир был прав в том, что потерянные пальцы Костяна — частично Ромина вина. Это же он его набухал и привёз. — Почему… не убежал? — еле слышно спросил Кир, откидывая голову назад, наверняка борясь с очередным обмороком. — Нет смысла, — выдавил Рома и вздохнул. Астафьев ухмыльнулся и сразу же зашипел, хватаясь за щёку. — М-м… — Я не собираюсь бежать, — повторил он зачем-то. — Я знаю, что виноват. Хотя тебе ещё мало досталось. Рома сказал это искренне, потому что считал, что если и отбывать срок, то за что-то существенное. Теперь же он будет гнить в тюрьме лет пять или больше, а Кир продолжит разгуливать на свободе и кошмарить его друзей. Кирилл выдохнул. — Ты же понимаешь, что тебе теперь пиздец? Рома как-то грустно улыбнулся. — Понимаю. — Мне хочется блевать, — хмыкнул Кир. — У меня сотряс из-за тебя. — Заслуженно, — без эмоций кивнул Рома, не испытывая почти ничего по этому поводу. Все чувства будто отключились, уступая место пронизывающей до костей агонии. Кир рассмеялся, но сразу же начал кашлять. Выглядел он ещё ужаснее, чем прежде. Рома уже видал таких людей в наркологическом отделении, куда мама часто водила батю. Там обычно сидели бомжи, от которых за километр воняло дерьмом и перегаром, но были и такие, как Кир. Их рожи было расписаны, зубы выбиты наполовину, но при этом они заливались нездоровым смехом, скручиваясь пополам. — Заслуженно? — переспросил тот с иронией, открывая шире глаза. — Ты мне лицо расхуярил. На нём и правда почти не было живого места. — Да, — подтвердил Рома. — И тебе меня даже не жалко? — Нет. — Это… больно, — сглотнул Кир и опустил голову. — Если ты так хотел отомстить за Петрова, то ты… переборщил. Рома молчал. — Башка кружится, — снова пожаловался он и срыгнул кровавым сгустком вперемешку с желчью, от чего Рома моментально нахмурился. После Кир неаккуратно вытер рот новенькой курткой и шумно вздохнул. — Бля… — Ты сломал Антону ребро, — напомнил Рома. — А у тебя просто сотрясение. Он две недели лежал в больнице, пока ты торчал в своей Москве. Кир растянул губы в усмешке. — Как ты ещё не понял, что мне похуй на него? Мне похуй на его ребро, похуй на… — он запнулся и взглянул на Рому. — Ты за него, как за бабу вступаешься. — Это не так, — процедил Рома. — Так, — прохрипел тот. — Иначе ты бы не стал меня бить. Рома покачал головой. — Я это сделал, потому что по-другому ты не понимаешь. Ты ведь сейчас спокойно на ногах стоишь. В чём, блять, проблема? — Я пытаюсь стоять на ногах, Ромчик, а это не одно и то же, — отрезал Кир. — Мне хуёво. И я почти не вижу… твоего лица. — Как нибудь переживёшь. — И за что ты так со мной? — он прищурился, как от яркого света, а голос сквозил обидой. — Почему… Бля, почему за него ты готов убить? Ответ пришёл сразу же, но завис на кончике языка. Рома не собирался его озвучивать. Отчасти потому, что сам до последнего не хотел признаваться самому себе. До дрожи пугала эта фраза, как и сама мысль, которую он вообще допускал. В башке громыхнуло, как от удара монтировкой. Рома проглотил горечь вместе с правдой. Он бы даже не нашёл в себе силы сказать эту правду тому, кому она принадлежала, не то, что Киру. — Потому что он мой друг. Астафьев рассмеялся снова. Уже безумнее. — Не знал, что друзей хотят выебать. Ты всегда таким был, Ром? — поинтересовался он внезапно, чем вынудил задуматься. — Я имею в виду… тебе всегда нравились мужики? — Рот свой закрой. Ты опять нарываешься, — рыкнул он громче. — Тебя это в принципе не касается. Ты уже всё сказал. Я это понял и не собираюсь отказываться от предложения Кости. Дай мне адрес и я просто уйду отсюда. — А-а, — протянул довольно Кирилл. — Теперь уже так? Конечно, ты не откажешься. Потому что Костя тоже обо всём знает. Я ему рассказал. — Это сразу было ясно, блять, — прошипел Рома, чувствуя, как ретиво пульсирует в висках. — И он к этому относится не так лояльно, как я, — добавил Кир. — Так что будет непросто. Тебе и так уже конец, — он улыбнулся. — Отец увидит синяки и в любом случае узнает, кто это сделал. Я бы мог сказать, что это Паша, потому что он всегда меня бесил, но… — Кир сделал ещё шаг, придерживаясь за живот, — мне, почему-то, становится пиздец как хорошо, когда я представляю, что с тобой будут делать в тюряге. С таким очаровательным ебалом ты будешь нарасхват. И, знаешь, что… — Просто завали, блять, — оборвал Рома, заново сжимая кулаки. — …я бы тоже хотел тебя, — Кир противно оскалился и наклонил голову. — Наконец-то я могу тебе это сказать. Наверное потому, что я вмазанный. Но это не меняет моих… желаний. Просто ты никогда этого не замечал. Рома машинально отпрянул. Эти слова плотно засели внутри, отравляя внутренности токсином. Ещё чуть-чуть и его вырвет. В носу до сих пор стоял запах, похожий на кошачью мочу. Он никогда не испытывал такой сильной неприязни к кому-либо. Кир отталкивал не только внешностью и поведением, но и каждым своим жестом, каждым словом, которое вылетало из его помойного рта. — Ты, сука, самое мерзкое, что я видел. — Пускай будет так, — хмыкнул тот и пожал плечами. — Я позвоню сейчас Косте. Его товарищ заберёт нас на машине. Мне бы на осмотр. — Надеюсь, тебя там усыпят, — на автомате выдал Рома, ибо им овладевала ненависть. Кир усмехнулся. — Не дождёшься.

***

Рома поднимался по лестнице, ведущей на пятый этаж. Спереди маячила чья-то широкая спина, закрывающая обзор. Он уже бывал в этом подъезде, когда забирал отсюда Даню. Стены здесь были обшарпанные, пропитанные запахом спирта. Какой-то чел — который, видимо, тоже работал на Костю, — вёл его в квартиру чуть ли не под ручку. Будто Роме обязательно нужно было сопровождение, как беглому преступнику. Ебаный цирк. Ещё бы наручники нацепили. Когда они поднялись, чел, примерно Роминого возраста, но внушительного веса и с отросшей щетиной, открыл ему дверь и пропустил вперёд. Где-то играла иностранная музыка, а из зала доносилось множество голосов — мужских и женских. Костян за это время успел подняться — Рома пригляделся и заметил, что в квартире сделали ремонт. Теперь она выглядела прилично по сравнению с тем, что было год назад. В коридоре висело зеркало, пол больше не скрипел, а когда Рому чуть толкнули в спину, как собачонку, намекая пройти дальше, он напоролся на любопытные взгляды и огромный стол, напитанный разными нарезками, бутылками коньяка и хрустальными рюмками. Дома у Ромы тоже были такие, но они уже много лет хранились в сервизе. Мама не доставала их даже на праздники, объясняя тем, что они легко бьются. Мама… Под рёбрами что-то зашевелилось. Однако Рома сразу вернул себе фокус, когда Костян лениво поднялся с дивана и подошёл к нему. Он протянул ему руку. Рома крепко её пожал, но пока не понимал, в чём подвох. — Роман, — улыбнулся тот широко зубами, — сколько зим. — Да не так уж и много, — тихо фыркнул Рома и нахмурил брови. — Прав, — хмыкнул Костя и отпустил его ладонь. — Будешь что-то? У нас тут и коньячок, и водка… — Нет, спасибо, — буркнул он. Рома чувствовал себя затравленным мальчишкой. Костя хоть и строил из себя добренького, но нужно быть дураком, чтобы спутать доброжелательность с очевидной манипуляцией. Тот пытался расположить к себе, заполучить доверие, а после прибить Рому, как надоедливую муху. Костян принимал его за наивного и тупого идиота, не способного прочитать откровенную ложь. — Ну, тогда может перекусишь? — продолжал он подмазываться, натягивая фальшивую улыбку. — Света сварила борщ. И сальце домашнее нарезала. Ты обязан попробовать. Света? Рома напряг мозги. «Красивая, да? Светик мой» Девушка Кости с медными волосами. Рома как-то громко шмыгнул носом. — Я не голоден. Костян осмотрел его, заострив внимание на пятнах крови, застывших на рукавах кофты. Рома прятал руки в карманах, опасаясь вопросов, но Костя уже всё понял и без этого. Может, ему заранее доложили. — Лихо ты, — вдруг сказал он, кивнув подбородком на запястья. Рома притворился, что не понял. Изогнул бровь. — Да ладно, не дрейфь, — прыснул тот и грубо приобнял его за плечо, — ругаться не стану. Кирюше иногда не помешает взбучка. Рома ничего не понимал. Но случайно его взгляд упал на Костину ладонь, сжимающую его сбоку, и на пальцы, которых… не было. От мизинца и безымянного действительно почти ничего не осталось. Кир не пиздел. Роме стало дурно. Он устал молчать и хотел расправится с этим как можно скорее. — Кость, перестань со мной любезничать, я же знаю, что тебе от меня что-то нужно, — прошептал Рома ему в ухо, чтобы другие не услышали. Несмотря на то, что половина присутствующих пялилась в телевизор, а другая бухала. Улыбка на чужом лице постепенно растворилась. — Да, ты прав, что-то я слишком мило с тобой общаюсь, — хмыкнул он себе под нос и, сжав Рому сильнее, повёл его в другую комнату, подальше от лишних глаз. — Ты ведь уже был в этой квартире? — Да. — Отлично. Тогда, наверное, помнишь, что у меня есть высокий такой шкаф, — Костя нарочно произносил слова елейной интонацией, которая резала слух. — И там хранится дедовское ружьё. Оно, кстати, заряжено. Ну, это я так… к слову. — Ага, — пробурчал Рома, — понял. — Проходи. Костя открыл дверь в комнату, в которой царил полумрак. На тумбочке лежали вскрытые упаковки каких-то таблеток, сбоку стоял одинокий торшер, а в самом дальнем углу, на старом кресле, кто-то сидел. Роме не удавалось разглядеть силуэт с первых секунд, но это и не понадобилось — парень вскочил, когда услышал шаги. — Какого хуя я сижу здесь уже пять… — он замолк и резко спрятал правую руку за спину, когда увидел Рому, лишая попытки разглядеть, что там было. И у него как будто спёрло дыхание. А взгляд, до этого гневный, ненадолго смягчился. Ключевое слово — ненадолго, потому что спустя мгновение Паша поджал губы и зажмурился, борясь с новой волной злости. Сквозь зубы он процедил: — Зачем ты его сюда притащил? Ты обещал, что это между нами останется. — Упс, — хмыкнул Костян и переключился на Рому. — Располагайся пока. — Мне тоже пять часов тут сидеть? — спокойно спросил он, надеясь, что Костя просто издевается. — Не пять уж, — хохотнул тот. — Максимум час. У нас со Светой важные дела. — Заебал ты уже, — рыкнул Паша, встревая в разговор. — Дела подождать не могут? Костян удивлённо вскинул брови и подошёл ближе к нему. Вытянулся, навис в назидательной позе. Рома не видел, как он смотрит на Пашу. Зато прекрасно видел, как Паша смотрит на него. Этот взгляд тяжело было спутать с чем-то другим, потому что он содержал в себе и накопившуюся ярость, и страх. — Как думаешь, Павел, я с тобой уже закончил? — полюбопытствовал Костя, и Рома заметил, как напрягается его спина. — Я ведь опять могу метнуться в гараж и принести игрушку. Паша шумно сглотнул. Его острый кадык дёрнулся. Он мельком глянул на Рому встревоженными глазами и опустил голову в пол. — Не надо. Я… Мы подождём. Костя довольно хлопнул в ладоши. — Славненько! Роман, я бы всё таки посоветовал тебе выпить, — он хлопнул его по плечу и направился к двери. — Так будет… легче. Нехорошие мысли полезли в голову. — Легче для чего? — О, это узнаешь потом. Пока подержу интригу. Костя махнул им рукой и скрылся, закрыв за собой дверь на долбанный замок. Рома услышал, как что-то звякнуло. Он, блять, специально поставил замок, который открывался и закрывался ключом. Похоже для того, чтобы жертвы пыток не смогли сбежать. Больной. — Он ещё на пять часов съебался, — раздражённо проговорил Паша, падая обратно в кресло. — Сука… Паша, под наплывом эмоций, закрыл ладонями лицо и тогда Рома обнаружил то, от чего сердце начало разрываться. Пашина рука была перебинтована, но бинт, вместо привычного белого цвета, стал красным. Практически полностью. — Что он с тобой сделал? Паша встрепенулся и убрал руки с лица. — А? — У тебя дохуя крови, — кивнул Рома, слыша, как собственный голос дрожит. — Что он сделал? — А, ты об этом, — Паша горько усмехнулся. — Вырвал мне ногти на двух пальцах. Он ебанулся, Рома. Знаешь, что у маньяков в какой-то момент срабатывает триггер, и они начинают убивать? У Костяна триггер охуенно сработал. Ты бы видел его лицо, когда… — Пашу передёрнуло и он резко побледнел, — когда он делал это. — Я… что-то мне херово стало, — Рома схватился за шею, прикрыл глаза и сел на кресло напротив, ощущая, как вздымается от страха грудь, как горсть тошноты движется к горлу, и как картинка перед глазами размазывается, становится темнее. — Пиздец. Это… это пиздец, — промолвил он одними губами, пока фигура Паши двоилась. — Успокойся, — монотонно пробурчал тот. — Отрастут. Жжётся, правда. Но уже не больно. Он мне в глотку полбутылки водки залил. Только после, а не до. — Конченный, — на полу выдохе констатировал Рома, — урод, блять, конченный. Куда он ушёл? — По делам со своей швалью, — нахмурился Паша. — Почему швалью? — Потому что Света раньше ублажала всяких алкашей и уродов за бабки, — выплюнул он. — А Костя решил её вытащить оттуда. Благородный, бля. Я слыхал, что летом у них свадьба. Какой долбоёб станет женится на проститутке? Рома плохо осваивал информацию — в ушах стоял гул, холодный пот осел на позвоночнике и сделал кофту мокрой. В таком состоянии трудно было воспринимать что-либо. Паше нужно было трындеть, чтобы не отключиться. Теперь Рома понял, почему в комнате так воняло спиртом. Паша был пьян благодаря Косте, поэтому у него заплетался язык, когда он говорил. — Он пока не ввёл тебя в курс дела? — громкий вопрос выудил Рому из круговорота мыслей. Он помотал головой. — Нет. Паша закивал быстро и фыркнул, но как-то странно. — Ясен хуй. Хочет сначала наказать тебя. Но я… я не дам ему этого сделать. Рома приоткрыл рот от лёгкого изумления. — Тоже благородством заняться решил? — Ты здесь из-за меня сидишь, — виновато сказал он. — Один раз я тебя уже подставил. Больше не стану. Если Костян захочет что-то с тобой сделать… Рома перебил его. — Хватит, Паш. Башка и так раскалывается. Никонов вздохнул и замолчал примерно на минуту. Потом ему приспичило спросить: — А у тебя что на руке? Рома по инерции посмотрел вниз. — Ничё, — он прикрыл веки и принял удобную позу. — Не важно. — Я из вежливости спросил, — Паша закатил глаза и тоже развалился на кресле. — Слышал, как Костян базарил по телефону. Ему сказали, что Кира отмудохали. И я как-то сразу на тебя подумал. — Понятно. Нахуя спросил, если уже известно? Просто дай мне поспать. — Я бы тут вообще глаза не закрывал ни на секунду, — предупредительно заявил Паша. — Не засыпай, Рома, — сказал он уже громче, от чего Рома дёрнулся. — Мёртвого достанешь, — буркнул он себе под нос. — Чё ты прицепился ко мне? — Я пытаюсь понять, почему ты на меня злишься, — шёпотом промолвил Паша, поднялся с кресла и подошёл к окну. — Пятый этаж. Выпрыгнуть не получится. — Получится, но вряд ли выживешь, — съязвил Рома. Паша едва слышно хмыкнул, продолжая пялиться в окно. Там даже смотреть не на что было — сплошные деревья, яркие звёзды и ничего больше. Дом находился на окраине посёлка, а задние окна квартир выходили на трассу, за которой был густой лес. Рома ходил туда за грибами в четырнадцать лет. — Если и прыгать, то в снег, — шепнул Паша и развернулся, облокотившись одной рукой об подоконник. — Сугробы достаточно плотные. Их никто не убирает. Рома устало вздохнул. — Мы разобьёмся. — Я думаю, прыгнуть с пятого этажа в сугробы не больнее, чем если тебе вырвут ногти ржавыми плоскогубцами. Роме опять стало хреново до покалывания в пальцах. Он словно ощутил эту нестерпимую боль. И не представлял, как с ней справился Паша. Его взгляд метнулся к таблеткам. — Что это? — Анальгин, — пояснил Паша и прикусил губу. — Нашёл в ящике. Срок вышел ещё год назад, но… Вроде подействовало. — Тебе легче сейчас? — Немного. Может, стало легче, потому что я сижу здесь уже шестой час, — Паша поморщился. — Кир… — произнёс он шёпотом, но собрался с духом и прочистил горло, — этот упырь позвонил мне несколько дней назад и сказал, что если я не приеду — Костя сдаст меня ментам. Потому что он всё помнит. Он специально выждал время, чтобы развернуть свою наркоманскую лавочку, а потом шантажировать нас. Я… — Паша не покалеченной рукой хлопнул себя по лбу, — блять, я реально думал, что он был настолько бухой. И что, даже если вспомнит, не станет мстить. Потому что испугается, что мусора найдут у него клады. А ему как будто похуй… — Значит, он всё хорошо спрятал, — предположил Рома. — И предупредил тех, кто с ним. Или подкупил кого-нибудь в ментовке. Как делал это твой брат. Паша осёкся на последнем слове и медленно кивнул. — Его закрыли неделю назад. — И сколько ему дали? — Двадцать, — равнодушно бросил Паша. — Как я и говорил. Вернётся уже седым и старым. Хотя лучше бы его посадили навсегда. Рому никак не отпускала тема с тюрьмой. Она, кажется, отныне будет преследовать его по пятам, пока он не увидит перед собой железную шконку и заплесневелую кружку со времён союза, в которую будет заваривать чифир. Маму, наверное, хватит инфаркт. Как же хочется разреветься. — Меня тоже скоро посадят, — выдал он буднично, на что Паша выгнул брови. — У Кира сотряс. Тяжёлый, я думаю. Там вообще всё в мясо… — Думаешь, его батя… — Да, блять, — ответил Рома, заранее понимая, что Паша хотел спросить. — Он уже ему растрепал, я уверен. Хотя он заслужил это всё. И даже больше. Я просто хотел… даже не знаю. Паша долго глядел на него. Изучал. В его взгляде читалось сожаление. Этого Роме хотелось меньше всего — чтобы его жалели, как ребёнка. Но Никонов был не из тех, кто разводит сопли на ровном месте. У Паши имелся какой-то гениальный план, раз он бодрился и старался не унывать. — Тебе нужно согласиться, если Костя предложит работу, — серьёзно проговорил он и кивнул для убедительности. — Ты дурак? — Так надо, — шикнул Паша. — Собрался геройствовать, что ли? У тебя мозгов и сил не хватит, Ром. Тебя уже загнали в угол. Вот под каким предлогом Кир заманил тебя сюда, скажи? Блять. Рома жопой чуял, что Паша станет докапываться. Не оставалось другого варианта, кроме как соврать. — Ну, сказал то же, что и тебе, — надломленно произнёс он, хотя в груди горело от панического ужаса, что Костян сейчас мог не тусоваться со своей любимой, а разыскивать адрес Тохи, чтобы привезти его сюда ради забавы. — Мы же вместе были в тот вечер… — Как-то неубедительно звучит, — Паша сощурил глаза и вытянул лицо. — И ты поэтому его побил? — Потому что он меня заебал, Паша, — взбесился он. — Как и ты. Зачем доёбываешься? Паша развёл плечами. — Меня это беспокоит. — Побеспокойся о себе лучше, — Рома тонко намекнул на его травму. — У тебя может быть заражение. — Это малая часть того, что у меня может быть, — саркастично изрёк он. — Ты ещё не понял, что я буду делать всё, что Костя скажет? Иначе присяду на десяток лет за покушение. Он провернёт всё так, что это я окажусь виноватым, а не Саша. Это из-за меня у него обморожение и дырка в боку. Рома понимал. Понимал и всё равно надеялся, что Костян будет снисходительным. Хотя… Окровавленный бинт на Пашиной руке говорил об обратном. — Чё он сказал? Тебе придётся заниматься раскладками? — Хуже, — процедил тот. — Мне придётся искать покупателей на вшивый Костин товар. Он объяснил это тем, что у меня после Сани остались связи. И я должен буду звонить взрослым мужикам, составлять с ними сделки, а потом докладывать Косте. Знаешь, в чём прикол? Я ни копейки за это не получу. Пока этот гондон будет купаться в шоколаде и трахаться — я буду батрачить на него, пока он не сдохнет. Или пока не сдохну я. Одно из двух. Каждое слово Паша выговаривал с ненавистью и остервенением. — Я уже жалею, что не грохнул его в тот день, — усмехнулся он. — Сейчас бы всё могло быть иначе. — Но твой брат остался бы на свободе, — учтиво подметил Рома. — Было бы лучше? Паша тяжело выдохнул. — Нет. — Ну и всё тогда. Теперь можно поспать? — едва не умоляющим голосом попросил Рома. Он давно так не выдыхался и хотел использовать свободное время на сон. Неизвестно было, когда вернётся Костя и вернётся ли сегодня вообще. Они могли застрять в этой каморке надолго, пока за дверью раздавались радостные голоса других людей. — Ну спи, раз хочется, — фыркнул Паша. — Можешь даже одеялком укрыться. Тут как раз валяется обосанное. Нас отсюда не выпустят, ты в курсе? — зажёгся он снова, — А кому-то в школу надо завтра. Исправил свои несчастные тройки? — Задолбал, — промычал Рома и измученно откинул голову. — Я просто хочу отдохнуть. А ты… Он мигом заткнулся, когда мобильник в кармане штанов начал вибрировать. Эта дурацкая вибрация показалась недобрым знаком. Рома не хотел доставать телефон, не хотел даже смотреть на время и думать о том, кто ему звонил. Это точно не мама — она сегодня работает в ночную. Если не мама, то… — Кто тебе названивает? — Паша от чего-то разозлился. — Выруби телефон, пожалуйста, пока его не отобрали. — Щас, — Рома полез за мобильником, но через две секунды вибрация прекратилась. Пока не началась новая, и будто более громкая. — Бля, да ответь уже тогда! — прикрикнул Паша. — Только тише, умоляю. Рома вытащил телефон и обомлел, когда увидел имя. — Блять, — выругавшись себе под нос, он нажал кнопку сброса и почувствовал, как по лбу стекает капля пота. — Блять… — повторил он опять, когда раздался третий звонок. — Да ёб твою, Рома, — психанул Паша и встал с кресла. — Возьми ты трубку. Он ненароком глянул на светящийся экран и застыл в странной позе. Пашу словно прибили толстыми гвоздями к полу. — Ты не хочешь с ним разговаривать? — поинтересовался он с неким подозрением, смотря на Рому слишком уж осознанным взглядом. Как будто протрезвел в одночасье. — Я не хочу впутывать его, — сглотнул Рома. Пульс застучал в горле. — А если его уже впутали? — надавил Паша, чем напугал ещё хлеще. — Он без причины вряд ли бы стал звонить три раза. Перезвони. — Нет, — Рома отрицательно покачал головой. — Костя этого и добивается. Паша напрягся. — Чего добивается? — Чтобы все мои друзья прибежали сюда, а потом он начнёт запугивать и их тоже. — Друзья… — перекривил Никонов, — Костя хочет запугать только нас. Ему другие не нужны особо. — Ты ошибаешься. — Пояснишь? — Паша непонимающе нахмурился и смотрел то на мобильник, то на Рому. — Типа, нахуя ему нужен Антон, если он во всём этом даже задействован не был? Да гори оно всё. Рома измотался до усрачки, и больше не чувствовал ничего, кроме желания зарыться в землю или исчезнуть, чтобы не создавать новых проблем. Он понял, что раньше был зациклен не на тех вещах. Абсолютно. Когда вокруг творится такое — начинаешь переосмысливать свою жизнь, свои принципы и собственную значимость. Всем, на самом деле, глубоко плевать на тебя, если ты не богатый или не бандит, запугавший до смерти своих врагов. Роме тоже нужен был враг. Чтобы в жизни появилась цель. Чтобы был таким же, как он — измученным, слабым подонком. Рома проебался по всем фронтам и терял всё, что ему дорого. Он уже забыл, когда в последний раз делал домашку или учил стих по литературе. Потому что думал совсем о другом. Потому что сейчас он сидел в квартире ублюдка, который отрывал людям ногти из пальцев и наслаждался этим. Потому что он боялся не того, что его покалечат, а ответить на блядский звонок — услышать на том конце провода голос, который делает его уязвимым и податливым. Боялся, что Паша обо всём прознает и отвернётся от него. Рому контролировал страх. Рома стал заложником своего страха. И очень сильно от этого устал. Он устал приносить близким несчастья. Из-за его ошибок страдали люди. Так будет даже лучше. Какая уже разница? Об этом скоро узнает весь посёлок. Эта информация скоро дойдёт до мамы. Она больше не будет смотреть на Рому ласковыми, тёплыми глазами. Она вообще перестанет на него смотреть. И когда это случится — Рома уедет. Чтобы больше никогда её не расстраивать. Она не виновата в том, что её сын стал таким. Если Паша ударит — пожалуйста. Пусть хоть ногами пинает. Надоело притворяться. Он поднял на Пашу каменный взгляд, испытывая лишь потребность наконец высказаться кому-то, даже если этот кто-то — ярый ненавистник пидорасов. Роме уже было плевать. Правда и так вскроется в ближайшие несколько дней, так что хранить тайну дальше не имеет смысла. Он, конечно, мог скрываться остаток жизни, но после вчерашнего понял, что у него нихера не выйдет. Он залез в это болото с головой. Кто знает, может, сегодня его прикончат, и не придётся больше стыдиться? В данную секунду эта мысль странно успокаивала. Рома скривил губы. Ему реально проще умереть, чем признаться кому-то, что… — Потому что он мне нравится. В голове словно лопнул какой-то сосуд, когда в комнате повисла гробовая тишина. Слышен был только гул с улицы и сбитое дыхание Паши. Рома не удивился бы, если б Паша от полученной информации упал в обморок. Такое трудно переварить, а на вкус, как жжённая резина. По крайней мере, именно таким был взгляд Паши — как будто он сожрал резину. — Нравится… это как? — кашлянув, спросил тот, ничего не соображая. Рома сжал челюсть. — Ты щас, блять, издеваешься? Никонова точно прибило. — Нет, я… Ты пиздишь? Лучше бы Рома пиздел. — Блять. Паша, просто… Щелчок открывающегося замка заставил обоих усесться обратно в кресла. Протяжный скрип двери вернул в реальность, напомнил о том, где они находятся и что с ними планирует делать Костя, чьи глаза сейчас пылали огнём. От него пахло водкой и женщиной. Он осмотрел каждого по очереди, задержал взгляд на Паше и приторно улыбнулся. — Как мне нравится наш новый формат общения, Пашуль. — Нахуй сходи, — бросил тот. — Аяй, — хохотнул Костян. — Плохой мальчик. Кусаться я не разрешал. — Фу, Костян, перестань разговаривать со мной, как с… — он вдруг мельком посмотрел на Рому, словно о чём-то задумался. — Как с кем? — протянул Костя, наклоняясь к его лицу. — Ну? Вижу, вы успели пообщаться, — не дожидаясь ответа, констатировал он факт и отлип от Паши. — От тебя я пока отстану. А вот с тобой, Рома, хотел бы побеседовать наедине, — он взглянул на Рому более грозными глазами. — Но сначала… Костя пошуршал перед его лицом обычным мусорным пакетом чёрного цвета. Потом достал оттуда плоскогубцы, запачканные чужой кровью. Улыбнулся довольно и закусил нижнюю губу. Паша вскочил сразу, как только заметил их. Взгляд его отражал ужас, не сравнимый ни с чем. Пальцы Ромы невольно заныли. Кожа будто стягивалась сама по себе. Сердце задолбило, а холодный пот, с которым, казалось, Рома расправился, начал стекать по спине и лицу с удвоенной силой. Каждая клетка тела требовала защищаться. Сделать что угодно, чтобы сбежать. Рома начал подумывать об идее с окном, но дурацкая совесть и здесь перечеркнула его планы. Роме страшно было оставлять Пашу одного. Паша, в своём состоянии, не сможет даже сдвинуться. Он стоял как вкопанный, сверля взглядом инструмент для Костиных пыток. Рома начал думать. Думать лихорадочно и непоследовательно. В комнате, помимо торшера, смятой пачки анальгина, двух кресел и одеяла не было почти ничего. Ни одного тяжёлого предмета, чем можно было вырубить Костю. Это конец. Сейчас ему вырвут ногти, а кровь будет хлестать, пока Рома не потеряет сознание. — Чё ты? — Костян склонил вбок голову. — Не хочешь почувствовать, каково это? Вы оба, — он кинул озлобленный взгляд в Пашу, — испортили мою жизнь. Вы чуть не убили меня. Лишили навсегда пальцев. Заметь, Роман, я не собираюсь тебе их отрубать. Просто сделаю маникюр, как Светик любит говорить, — Костя хмельно рассмеялся и вытащил из пакета ещё и бутылку водки. — Это на потом оставим, да? Или нет? Ладно, я тебя пожалею, — он по-детски сомкнул губы, — ты же не хотел в меня стрелять. Значит будет не так больно. Костя убрал плоскогубцы в карман, выкинул пакет куда-то за спину, открутил крышку на бутылке и не стал медлить — грубым движением схватил Рому за подбородок, раскрыл грязными пальцами рот и начал вливать водку. Рома впился в его руки. Замотал головой. Подключил ноги и начал отталкивать Костю от себя, но силы не хватило — голова начала затуманиваться, а руки стали какими-то ватными. На заднем плане что-то кричал Паша, но Рома будто проваливался в сон. Неужели от пару глотков водки может быть такой эффект? Его вело. Глаза становились тяжёлым грузом, начали закрываться сами по себе. Что происходит? Мышцы расслаблялись против его воли. Складывалось впечатление, что его накачали сильнодействующим снотворным. — Что ты под… — язык не слушался, и почти не чувствовался, словно онемел. — подмешал? — Старый добрый клофелин, — хмыкнул Костян. — Я же сказал: больно не будет. Двойная доза. Отключишься через минут пять и почти ничего не почувствуешь. Рома физически не смог ничего ответить — действие препарата оказалось сильнее всякой злости. Он совсем немного приоткрыл глаза, когда услышал возглас Паши. — Нахуя ты над ним издеваешься?! Костя повернулся к нему, отвлёкшись от дела. — Чего, Пашуль? Повтори, не расслышал. — Перестань, говорю, издеваться над ним. Ты внатуре ничего не боишься? — А чего мне бояться? — надменно рассмеялся Костян, — Всё самое страшное для меня уже позади. Сейчас твоему другу пальчики подправим и вообще всё заебись будет! Он потянулся к Роминым рукам, но Рома не мог противостоять. Паша выпалил стремительно: — Нет-нет, пожалуйста! — А что такое, Павел? — прыснул Костя, глядя на него через плечо. — Он же в отрубе будет, в отличие тебя. Тебе ли не похер? — Не надо. Пожалуйста, — слезливо и отчаянно просил Паша, шмыгая носом и перебираясь от волнения с ноги на ногу. — Не надо ему ничего… Просто не трогай его, Кость. Тот призадумался. Опустил не спеша руку с плоскогубцами. — Что предлагаешь? — прищурился и слегка наклонился, подобно хищнику, вынюхивающему добычу. — Себя. Костя заржал, как угорелый. — Чё, блять? — Если тебе удовольствие приносит вырывать кому-то ногти — вырви мне ещё раз, — дрожащим голосом произносил Паша. — Но Рому не трогай. — Знаешь что, Павел? — Костя расплылся в широченной улыбке, снова ухватился за инструмент, рывком усадил Пашу обратно и навис над ним в угрожающей позе. — Мне ведь два раза повторять не нужно. Рома обрывочно видел только Костину спину. Спустя минуту ему начали мерещиться нечеловеческие крики. Или это не мерещилось? Рома увяз в темноте, отдалённо слыша только то, как громко и надрывно Паша рыдал.

***

Он не знал, сколько прошло времени. Не помнил, что с ним случилось, когда очнулся посреди светлой комнаты на продавленном диване. Голова кружилась невыносимо, в горле пересохло, будто он не пил несколько дней. Рому мучал отходняк, как после алкоголя. Вдруг он почувствовал лёгкое покалывание на сгибе локтя, как от выведения шприца. И ему, блять, не показалось. Он никогда так быстро не вскакивал. Только зря поторопился — виски и затылок обхватила режущая боль. Чья-то тоненькая бледноватая рука легла на грудь и приказала вернуться в прежнее положение. — Пока не вставай, — раздался нежный женский голос. А когда фокус в глазах прояснился — Рома увидел рыжие волосы и красивые зелёные глаза. Они были очень яркими, как два изумруда. — Тебя весь день штормить будет, но это нормально, — хмыкнула девушка. — Костя сейчас придёт. — Ты кто? — хрипнул Рома, облизывая сухие губы. — Светлана, — с лишним официозом отозвалась она и пригладила Рому по волосам. Непонятно только, с какой целью. — Костя поговорит с тобой и отпустит. Не переживай, это займёт от силы минут пять. — М-м, — буркнул Рома и сглотнул вязкую слюну, стараясь хоть чем-то увлажнить саднящее горло. После, когда к нему начала возвращаться память, сердце сдавило. — Паша где? Он посмотрел ей в глаза. Она и правда была симпатичной, но какой-то уставшей. — Не здесь, — выдохнула Света. — Где он? — Рома не унимался. Его трясло, но не от холода, а от ебучего клофелина. — Где? — Рома, полежи смирно, — приказала она строже. — С ним всё нормально. Рома не мог лежать. Но и встать не получалось тоже. — Чё ты мне вколола сейчас? Света улыбнулась. — Налоксон. — Что это за хуйня? — Препарат, который быстро приводит в чувство. Косте надоело ждать, когда ты очухаешься, поэтому пришлось так… Ой, — шепнула она, заметив кого-то в дверном проёме. — Я закончила. Сейчас уйду. — Умница, — похвалил её Костян и чмокнул в лоб. Света со своей сумочкой, наполненной шприцами и всякими таблетками, растворилась так быстро, словно привиделась Роме. — Как самочувствие, Роман? — Отъебись, — фыркнул он, потихоньку переходя на сидячее положение, терпя боль, расходящуюся по всему телу. — Где Паша? — Не имеет значения, где сейчас этот герой, — спокойно ответил Костян. — Давай мы с тобой быстренько дела обсудим и я тебя отпущу. — Я не могу щас ничё обсуждать, — выдавил еле как Рома. — Ты меня видишь? Но Косте было кристально поебать. Он смотрел серьёзно, неотрывно, пока сквозь зубы не прорычал: — Я помню. — Что? — Помню, как ты вёз меня на своей тачке. И взгляд его предвещал только одно — беду.  — Я догадался, — низко процедил Рома. — Иначе я бы, наверное, тут не лежал. Костя хмыкнул. Уселся рядом с ним, доставая из кармана перочинный складной нож. — Верно. — Говори сразу, — Рома вздохнул и потёр глаза. — Я правда хочу домой. Костя посмотрел на него с чувством победы. Но своей победе радовался он не долго — быстро переключился на пронзительный тон. — Слушай меня внимательно, Рома. Если не хочешь, чтобы я пошёл в ментовку — будешь работать на меня. А если вздумаешь кому-то распиздеть… — Костя покрутил нож в руке и резким движением воткнул острие в деревянный стол, — Ну, ты парень догадливый, — он оскалился, кончиком языка облизнув верхнюю губу, словно ему это приносило дикое удовольствие, — Понимаешь, что с тобой будет. Лучше бы ты тогда сдох, Костян. — И чё мне нужно будет делать? — фыркнул Рома. — Траву продавать? В жопу иди с таким предложением. Я не буду этой хуйнёй заниматься. Костя больно схватил его за плечо — Рома чуть не подпрыгнул. — Будешь, Роман. В противном случае через пару дней весь посёлок будет знать, с кем ты в десна долбишься. Как думаешь, они сразу тебя угандошат или помучают немного? Сука. — Слушаешь меня, да? — он сильнее надавил на плечо. Рома автоматически кивнул. — Я знаю, что ты умеешь водить машину. Ещё знаю, что на своей жиге ты катался недавно в город. Так вот. Будешь развозить мой товар на разные точки. Бензин оплачивается, не ссы. Урод. Лучше бы Паша убил тебя нахуй, Костян.

***

На улице ещё было темно. Рома топал по скрипящему снегу и безумно хотел спать. Под клофелином он словно не спал, а в бессознательном состоянии смотрел ужасные сны. Он толком не мог объяснить, как это ощущалось. Башка оставалась туманной, походка неровной, в рот будто кошки насрали. Рому мучала сильная жажда. Он спешил домой, испытывая облегчение, что мама вернётся только в девять утра. Часы показывали шесть. Это получается, что в отключке он провалялся где-то четыре часа. Ещё он понял, что Костя не вырывал ему ногти. Пальцы были целыми, за исключением корочек и ссадин на костяшках, которые остались после драки с Киром. Рома до конца не понимал, привиделись ли ему крики Паши. Правда ли Костя стал делать это во второй раз или… — Ром. Знакомый голос ударил по лопаткам, когда Рома уже подошёл к дому и пытался ледяными руками отпереть дверь. Он обернулся и почувствовал себя самым отвратительным человеком на свете, потому что Тоха был таким встревоженным и расстроенным, что вмиг стало стыдно. Рома поправил капюшон и огляделся. — Что ты тут делаешь? Он почти не соображал, так что внезапное появление его ни капли не удивило. Всё как будто было так, как и должно быть. Антон сделал два шага вперёд. Задержал дыхание, когда разглядывал его лицо испуганным взглядом. — Жду тебя, — сказал он на выдохе. — Уже часа три стою. Ты не брал трубку. Я звонил много раз. Рома завыл. Нащупал в кармане телефон, попытался его включить, но экран продолжал оставаться тёмным. — Батарея села. Тох, прости, я… — Ты — что? — нахмурился Антон. — Подрался опять с кем-то, или что? У тебя глаза красные, — пробормотал он, — и рука разбита, — кивнул на костяшки, — и ты не отвечал мне. Хотя гудки шли. Если тебе всё это не нужно — просто скажи мне. Меня заебало носиться за тобой, как за девкой, которой я не нравлюсь. Я не спал сегодня, — голос Тохи трескался, срывался не фальцет, пока Рома боролся с жуткой сонливостью и моргал, намереваясь избавиться от плывущего зрения. — Вообще не спал. Слышишь? Тоха пихнул его в плечи двумя руками. На его глаза наворачивались слёзы, и Рома, испытывая невозможный отходняк и странную эйфорию от всего того, что ему вкололи, притянул Тоху к себе. Тот рвано выдохнул, когда Рома уткнулся лбом в его грудь. — Поспи со мной, — прошептал он, слегка касаясь носом тёплой шеи. — Пожалуйста, — жалостливо и неуклюже добавил, прижимаясь к Тохе плотнее. — А потом… потом мы обязательно поговорим, я обещаю. Хорошо? Антон сдавленно шмыгнул. И сдался. — Хорошо.