Сумасброд и Суматоха, или самая недооценённая комедия Шекспира

Один страдаешь – мучается ум

В неволе несчастливых горьких дум:

Но муку одолеет он, когда

С товарищем разделена беда.

17. Iris – The Goo Goo Dolls “Самое раннее воспоминание из детства” – вслух читает Сынмин с карточки. Он закрывает глаза, и в нос вместо запаха дешёвого алкоголя, чьих-то духов и сигарет бьют благовония, травяной чай и пыль. Сынмину пять лет, он носит призматические очки от косоглазия, вечно поправляет короткую чёлку, чтобы та лежала набок (потому что так делает папа) и никак не может перестать расчёсывать комариный укус на предплечье. Они с мамой сидят в полутёмной комнате и наблюдают за старушкой, раскачивающейся из стороны в сторону и приговаривающей что-то себе под нос. Сынмин умеет читать с четырех лет, и за несколько дней до поездки сюда он нашёл у мамы записку с номером и подписью "шаманка". Аджумма не была похожа на шаманов из внушительной энциклопедии Сынмина: она напоила его чаем, сказала, что он очень красивый мальчик, подарила браслетик с синей глазастой бусинкой и предложила шоколадку (мама запрещает Сынмину есть шоколад, у него пять кариесов в зубах). Шаманка всё ещё раскачивается из стороны в сторону. Прямо как метроном – думает Сынмин и вспоминает о комнате Брайан-хёна, которому уже двенадцать, и он вот как пять лет играет на фортепиано под размеренное клацание. Мама возвращает Сынмина в реальность, он нехотя протягивает шаманке ладонь. Она бормочет что-то непонятное, закатывает глаза, затихает и вновь начинает раскачиваться, говоря что-то в потолок. Сынмин снова вспоминает о метрономах, о том, что у Брайана-хёна на кухне всегда стоит вазочка с лимонными леденцами, и что у него есть жёлтые-жёлтые резиновые сапоги, как из американских фильмов. Мама никогда не купит такие Сынмину: что-то ворчит про плоскостопие, тонкие кости, простуды и запрещает Сынмину прыгать по лужам. Он всё равно будет прыгать, когда ему стукнет восемь: в ортопедической обуви и с каплями ливня на линзах призматических очков. Брайан-хён скачет рядом, звонко смеясь и ловя ладонями капли. Сынмин остаётся у него на ночь, сырые кроссовки они подвешивают за шнурки на балконе, и, вопреки всем маминым причитаниям, Сынмин не простужается даже когда в не до конца высохших вещах добирается до дома ранним прохладным утром. У Сынмина снова скрипит на зубах от детской обиды. Он открывает глаза и встречается взглядами с обеспокоенным Джисоном. – Чего молчишь? Плохое что вспомнил? – Джисону на лоб падает каштановый завиток. Он сдувает его – тот падает обратно. Потешный. Сынмин трясёт головой и оттягивает чёлку вбок. – Нет, наоборот. Ничего вспомнить не могу. Э... Первый день в школе? У меня был огромный рюкзак с человеком-пауком, который я через неделю утопил в луже. Наверное, это самое раннее… – Ску-ка, – тянет Чонин совсем рядом с ухом. Сынмин ведёт плечами, и между бровей у него залегает складка. Карточка с вопросом отправляется в стопку с краю, кто-то ещё вытягивает новую. "Какие три вещи вы бы взяли на необитаемый остров?" Метроном, резиновые сапоги и эластичный бинт – мелькает в голове у Сынмина. Он усмехается своим мыслям и затылком тонет в обивке дивана. – Что-то ты сегодня совсем кислый, – Джисон пристегивается на пассажирском и протягивает Сынмину мятный леденец. Он кивает и кладёт его в подстаканник к ещё пяти таким же. – Не кислый, просто устал, – Сынмин косится на Джисона и видит беспокойство в его глазах. Оно чем-то похоже на переживания матери, но не так сильно донимает. Джисон Сынмину не верит, и это видно, но не лезет дальше положенного. Сунется – укусят и высадят в лучшем случае на обочине. Джисон Сынмину не верит, и всё же кивает, снова утыкаясь в телефон и кидая отвлечённое: – Пойдёшь в караоке на следующих выходных? Там меньше людей будет. Минхо-хён, Чонин, Феликс, Чанбин-хён, Мингю-хён и... Цзыюй хотели прийти. У Сынмина снова складка меж бровей. Он никогда не отказывает Джисону, поэтому паузу выдерживает из приличия: всё лучше, чем торчать в пустой квартире с риском, что в любой момент может заявиться санитарная проверка в лице матушки. Он заворачивает во двор Джисона и отвечает: – Конечно, почему нет. Но я хочу выпить, поэтому пусть нас таксует Чонин. – Без проблем. Останешься у меня? – Джисон улыбается и отстёгивает ремень. Он полупьяный и сонный, поэтому зевает, пропуская мимо ушей очередное согласие Сынмина. Говорил же, что никогда не отказывает. Спина Сынмина – с незначительными признаками сколиоза – уже успела привыкнуть к футону в квартирке Джисона. У Джисона со средней школы кошмары – Сынмин помнит, как в выпускном классе успокаивал расплакавшегося во сне бедолагу. Бессонница Сынмина – это мелатонин в таблетнице, травяной чай в кухонном шкафчике Джисона, синяки под глазами, красные следы от подушки на щеке и утренний американо. Джисон принимает душ и уже через четверть часа сопит только вернувшемуся из ванной Сынмину в ухо. таблетка подействует только через двадцать минут. парень проверяет телефон, вздыхает на уведомление о пяти пропущенных звонках от контакта мамы и нехотя выползает на балкон. время близится к часу ночи, поздно засыпать вредно для здоровья, но трубку женщина поднимает почти сразу же. – Сынок! Почему не отвечал? Сынмин вздыхает и подслеповато щурится, пытаясь разглядеть хоть что-то происходящее на улице – он снял линзы перед душем. – Я был с друзьями. Ты что-то хотела? – Хотела узнать, как ты себя чувствуешь... – Хорошо. – Как там твоя голова? Ты не перенапрягаешься? Мне кажется, лучше бы ты дома полежал, чем ехал куда-то, всё-таки шум, вы же ещё и пили… Ты знаешь, тебе это на пользу не пойдёт… Ты же сейчас у себя? – У Джисона. – Часто ты у него ночуешь… – Мне так спокойнее, мам. И голова у меня не болела, не переживай так, – Сынмин рассматривает заусенец на большом пальце. – Давай, я уже иду спать, сладких снов. – Спокойной ночи, милый. Не забывай звонить. – Ага-ага, – он отрывает зубами заусенец и сбрасывает вызов. Если сильнее прищуриться, можно разглядеть машины на парковке под домом. – У меня скоро тоже мигрени начнутся вообще-то, если мы сейчас же не пойдем спать, – Джисон треплет его по волосам и зевает прямо в лицо. – Фу, ты противный, – Сынмин пихает друга в грудь, тихо смеясь. – Всё, давай спать. Я прям тут свалюсь, – Джисон тянет Сынмина за руку внутрь. Таблетка подействует через пять минут. Джисон ещё не начал сопеть, Сынмин лежит на спине и чувствует на себе его взгляд. – А помнишь, когда ты в первый раз у меня на ночёвке был? Сколько нам тогда было? – сонный голос Джисона низкий и немного хрипит. – Помню. Вроде двенадцать или типа того. Ты мне ещё перед этим врезал. Джисон смеётся в подушку. – Я не хотел. Если бы ты меня не дразнил... – Не я сох по Наён-нуне между прочим, – Сынмин фыркает на тычок в плечо. – Да, потому что ты сох по мне, – Джисон нагло улыбается и лезет обниматься. Сынмин пихает его руками и ногами, пыхтя: мозг начинал засыпать и сковывать конечности ватой. – Ни в жизнь. Давай спать уже. – Зануда. – Спермотоксикозник. – Пабо. – Идиот. – Гомофоб. – Ты с двенадцати лет не изменился, – Сынмина душат подушкой. Кажется, это пожелание сладких снов. Пара минут – и Джисон вновь сопит под самым ухом, прижимая к себе плюшевого кота, которым перед этим был беспощадно атакован. Сынмину снится сон. 1. MANGO SONG – Coffeeboy Сынмин балансирует на горбатой коряге. ровно через месяц ему двенадцать лет. В рюкзаке третий день лежат ворованные яблоки с размякшим боком. Сынмин оставил его на берегу лесного озерца перед тем, как, изображая канатоходца, пройти ближе к воде по толстому и скользкому корню. Он охотится глазами на лягушек. Они прячутся под корягой, в камышах, сидят на камнях, торопливо переплывают из края в край. Сынмин видит лягушку с подбитой лапкой. Джисону до дня рождения ровно двадцать три дня. Он слюнявит красный карандаш утром, чтобы обвести сакрально важную дату в календаре с фильмами марвел – по одному постеру на каждый месяц. Промахивается мимо четырнадцатого числа не случайно – в красное кольцо теперь заключен двадцать второй день сентября. Голова Джисона забита многим: он искренне верит, что лучше бы в високосный год один день прибавлялся к июню, лишь бы продлить лето; во всю глотку защищает звание Плутона, как планеты; доказывает, какая часть “Человека-паука” лучше, и по полчаса выбирает вкус мороженого в огромном оптовом магазине на окраине города, пока родители успевают затариться на месяц вперёд. Днём он голосит и хватается за футболку своего лучшего друга – Минхо – изо всех сил, пока они катят на озеро к друзьям. Минхо в этом году четырнадцать, у него выпали все молочные зубы, и он уже успел в первый раз поцеловаться (“Почти поцеловаться!” – заявляет Минхо и лупасит хохочущего Джисона, вжимая в плечи багровую физиономию) и попробовать покурить (Джисон гордится, что у него такой друг и совсем чуть-чуть завидует). Джисон не понимает, зачем они там: Минхо не умеет плавать, а на левой ноге Джисона уже с неделю красуется гипс от пятки до голени. Глупая трещина после падения с велосипеда: личная гордость Джисона. Голова Джисона забита первой любовью: Наён, на пять лет старше него, у которой каждый месяц новый цвет резиночек на брекетах. Наён семнадцать ровно через месяц. Наён с подругами тоже приезжает на озеро. Они занимают лужайку с привязанными к толстой ветке качелями и по очереди раскачивают друг друга. Джисон, сидящий поодаль от друзей, прилипает взглядом к белой воздушной юбке Наён-нуны и роняет челюсть в одуванчики. По ночам он читает греческие мифы с фонариком, потому что на телефоне стоит дурацкий родительский контроль, не дающий играть с Минхо в шутеры по сети. На одной из страниц во весь рост водили хоровод семь небесных-нимф. “Плеяды” – прочитал Джисон в заглавии. Наён была одной из семи. Случайно забытая зевсом, вместо того, чтобы стать звездой, она спустилась на землю и стала обычной девушкой. Джисон неосознанно закусывает стебель сорванного одуванчика и жмурится от горечи. Ему бы смелости немного, чтобы в лицо сказать Наён-нуне, что она самая невероятная из всех девочек, которых только Джисон видел. Наён в этом году семнадцать, и Джисон прекрасно понимает, что его влюблённость нелепая, но может же он попытаться. Он отводит взгляд от белой юбки, нервно крутя в пальцах одуванчик. Стебель рвётся на волокна, Джисон выдавливает белый сок, растирает между пальцев лепестки и понятия не имеет, что только что сделал. – Можно разрисовать? – голос сверху не похож ни на одного из друзей Джисона. И на голос Наён-нуны он уж точно не похож. Мальчик задирает голову и щурится от бьющего в глаза солнца. перед ним стоит мальчишка, его ровесник, в смешных очках и сжимает в кулаке сырой край джинсовых шорт. И Джисон кивает. Мальчика зовут Сынмин, он в считанные минуты рисует на гипсе Джисона стегозавра и старательно выводит “Поправляйся!” на корейском и английском. Буквы растекаются, как только начинает крапать теплый летний дождь, быстро перешедший в настоящий ливень. Сынмин в пару секунд собирает все свои вещи в рюкзак, запихивает туда же телефон Джисона и самого его подхватывает под руку, взваливая себе на плечо и занося под раскидистое дерево, где уже спряталась компания наён и несколько ребят из знакомых Джисона. Сама Наён с парой подружек остаётся под водяной стеной. Джисон лыбится, как дурак, когда слышит её смех и наблюдает, как она вскидывает пальцы к небу. Белая юбка больше не вьётся вокруг её ног, ткань становится прозрачной и прилипает к бёдрам беспорядочными складками, отчего Наён тяжелее идти. Её, смеющуюся и промокшую насквозь, затаскивают под дерево. Джисон пунцовеет после тычка Сынмина в бок, который между прочим всё ещё заботливо придерживал его, чтобы сам Джисон не размочил гипс на сырой траве. Он отбрыкивается от поддержки, скидывает с плеча сумку-почтальонку, некрепко ставит на неё ногу и снимает ветровку, протягивая её Наён. – Нуна, – тихо зовёт он, осекаясь: голос слишком тонкий и всё ещё не до конца надломившийся и потому по-дурацки скрипучий. – Замёрзнешь. У Наён улыбка такая, которую Джисон ни у кого кроме неё не видел. Она завязывает куртку на талии и – уже через какую-то секунду, Джисон едва успевает задержать дыхание – щекочет сырыми волосами висок мальчишки и звонко чмокает в щёку. – Спасибо, – Джисон знает, что улыбается её благодарности, как дурак. – Сам не замёрзни, джентельмен. Она ласково пихает его в плечо, и Джисон пробегается по нему пальцами тут же – поймать на кончики касания. Сынмин шумно фыркает в самое ухо и сдавленно хихикает, как только девушки отходят подальше. – Да ты прям герой. Она тебя на голову выше и лет на семь старше. – Вообще-то на пять всего. И я ещё вырасту, – Джисон бурчит и отлепляет от спины размокшую футболку. – И вообще, не твоё дело, Сынмо. – Я Сынмин. – Отвянь, Сынмо. Они лениво перепираются ещё несколько минут, пока ливень не стихает так же неожиданно, как и начался. Сынмин делает пару шагов назад, когда к Джисону подлетает несколько ребят постарше и один из них предупреждает, что сейчас уйдёт. Джисон дует губы обиженно, замахивается слабо сжатым кулаком на парня, который отщёлкивает от зубов едкое “мелкий” в его адрес и, покрасневший от злости, сам приближается к Сынмину, демонстративно не смотря за спину. – Представляешь, Минхо-хён сказал, что старшие позвали его с собой кататься, а меня нельзя брать, потому что я с гипсом и типа мелкий. Сынмин жмёт плечами. его с собой не звали никогда, гулял он сам с собой и заводил друзей на пару часов. Всё равно мама никого не пустит в гости, а про то, чтобы сам Сынмин к кому-то ушёл и речи не шло. Мало ли что ещё подцепит, или у него обострится несуществующая до этого дня аллергия, или он упадёт во внезапно появившийся по пути колодец. Исключением был Брайан-хён, и то, потому что жил в соседнем доме, и его отец работал в одном офисе с мамой Сынмина. Но Брайан-хёну уже девятнадцать, уже как несколько лет ему стало скучно нянчиться с Сынмином, весной он и вовсе переехал в общежитие университета и, кажется, нашёл себе девушку. Сынмину от этого не так уж и грустно: теперь в его комнате стоит метроном, который Брайан-хён не забрал при переезде, и Сынмин может долго лежать под ровное щёлкание, стараясь дышать в такт, чтобы успокоиться. Джисон под боком успокоиться никак не может. – Вот если бы я сейчас тебе сказал, что ухожу, хотя ты нарисовал мне такого крутого динозавра, это было бы грубо, согласись. Сынмин снова жмёт плечами. – Да чего ты молчишь! Язык проглотил? – Джисон пучит глаза, и Сынмин смеётся невольно. – Не знаю я, чего пристал? Джентельмен... – последнее говорит тише, чтобы посмаковать едва прилепленное к Джисону прозвище. Ему прилетает кулаком в дужку очков. Джисон бьёт слепо, теряет равновесие после третьего удара, цепляется за футболку Сынмина, но не перестаёт размахивать кулаками. Сынмин отбивается и смеётся: это его первая драка, и ему забавно от резко ставшего размытым силуэта Джисона, от того, как они катятся по сырой траве, как Джисон мажет по щеке костяшками и как сразу после жечь начинает в носу. Теперь не так смешно. Сынмин хватается за переносицу, на губах чувствует железо и жмурится: впервые ему так больно. Он смутно видит испуганные глаза Джисона, как тот скачет на одной ноге до дерева, вытаскивает телефон и хромает обратно. – Прости-прости-прости, – он нервно потряхивает коленкой и маячит перед самым лицом Сынмина, вглядываясь в его нос. – Алло, хён. можешь нас забрать? Мы у пруда я м... Чуть-чуть повздорил с новым другом и... Ну... Короче, сам увидишь. Джисон запихивает телефон в карман и пытается как-то вытереть кровь, которая всё продолжала идти у Сынмина из носа. – Да как же блин... Ты вообще как себя чувствуешь? Сынмин хмурится, одной рукой зажимает нос, а второй поднимает большой палец вверх. – Где мои очки? – Джисон суетливо шарит ладонями по траве и надевает Сынмину оправу. Немного криво, кажется, дужка еле держится на месте, но из-за капель на стёклах всё равно ничего не разглядеть. – Что случилось? – к мальчишкам подбегает несколько ребят. Сынмин угадывает белую ткань юбки. Наён падает на колени – точно потом останутся неотстирываемые травяные следы – и поднимает его лицо за щёки. – Вы дрались? – она смотрит на Джисона. Тот стыдливо отворачивается. – Немного поссорились. Наён вздыхает и начинает рыться в своей сумочке. Сынмину вытирают кровь вкусно пахнущими влажными салфетками и ласково просят зажать нос и наклонить голову вперёд. Кровь почти сразу перестаёт противно течь по горлу, и пока он терпеливо ждёт дальнейших указаний, Джисон краснеет и бледнеет под допросом о причинах ссоры, его вспыльчивости и вообще, чем он думал, когда лез с кулаками, ещё и бил по лицу. – Наён-нуна, – зовёт Сынмин тихо. – Я тоже виноват, мне не надо было обзываться. Девушка вздыхает. Кто-то из её подружек рядом цокает языком, шепча что-то про мальчишек. Кто-то над самой головой Сынмина хихикает, но он не решается задрать глаза вверх и посмотреть – мало ли станет только хуже. – Значит вы оба дураки, – девушка отвешивает им по подзатыльнику. – Ты как вообще до дома добираться собираешься? – вопрос к Джисону, Сынмин молчит. – Хён скоро приедет и заберёт нас, – угрюмо тянет Джисон. угукает на восторженное “Сынюн-оппа?” от кого-то из девчонок и вжимает голову в плечи, когда Наён треплет его по волосам и поднимается с земли, уходя дальше к подругам. Брат Джисона чем-то похож на Брайан-хёна. Он закидывает на плечо их вещи, просит Сынмина взять его за локоть, а сам подхватывает брыкающегося Джисона на руки. – Это чтобы ты ещё чего не отчебучил, карапуз, – самодовольно проговаривает он, шагая к машине. Джисон дуется на пассажирском рядом с Сынмином и искоса поглядывает в сторону Сынюна, который проверил нос Сынмина, спросил, не сильно ли болит (болело терпимо, хотелось суметь скрыть всё произошедшее от мамы и желательно купить сладостей в ларьке рядом с домом). – Без синяка не обойдётся, но в принципе всё нормально. ты бы ещё с загипсованной рукой в драку полез, – Джисон получает очередную порцию щелбанов. – На выходных без компьютера и прогулок, будешь книжки мне читать. Дома Джисон дуется недолго: минут десять недовольно бурчит что-то в духе “Какое тебе дело?”, когда Сынмин спрашивает о вещах в его комнате, но когда дело доходит до коллекции комиксов о супергероях, Джисону приходится выбирать между упрямством и желанием похвастаться. До самого прихода родителей Джисона с работы они листают цветастые страницы и жуют приготовленный Сынюн-хёном кимпаб. А потом Сынмину звонит мама. Ему впервые разрешают остаться у друга на ночёвку. Мама смеётся в трубку, и Сынмин слышит на фоне мужской голос. Джисон тычет пальцем ему в складку между бровей. – Ну что? Разрешила? – Да. – А чего хмурый такой? – Джисон выпячивает нижнюю губу. Сынмин думает, что тот выглядит глупо, передразнивает и хватает первый попавшийся под руку комикс, загораживая им лицо. Джисон удивительно замолкает, и Сынмин выглядывает поверх. Джисон обнимает свои колени и смотрит в стену: нижняя губа всё ещё капризно выдвинута вперёд, но глаза какие-то по-страшному серьёзные. Сынмин пихает его носком: – Слушай, кто такая Гвен? Сынмин никогда не слышал, как ругаются родители. может, потому что папа так часто уезжал в другие города и страны по работе, что он с мамой видел его всего пару раз в месяц; может, потому что родители действительно так сильно любили друг друга и его, что не видели смысла в ссорах: Сынмин понятия не имел. Но сейчас он лежит лицом в потолок под мерные щелчки метронома и пытается не вслушиваться в крики за дверью. – Что ты мне предлагаешь? Терпеть твои измены дальше? Раз, два, три, четыре… – Мне достаточно твоих параной, истерик и примет! Семь, восемь, девять, десять… – Сынмин уже достаточно большой, чтобы всё понять. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Папа стоит ближе к двери, и потому его слышно лучше. Сынмин закрывает ладонями уши: он и не знал, что мама тоже не может выговорить ни слова, когда плачет, прямо как он. – Я ухожу. Двадцать один, двадцать два. Двадцать второго сентября ему двенадцать лет. Ровно через месяц. Он отмечает день рождения трижды: в полночь Джисон с Сынюн-хёном звонят в квартиру, и им открывает недовольная мама с желанием прогнать, но тут же добреет, увидев торт. Сонный Сынмин задувает свечи, стоя босыми ногами в коридоре, пока Джисон бесстыдно горланит денрожденную песенку, из-за чего тут же получает подзатыльник от брата. Сынюн извиняется несколько десятков раз перед мамой Сынмина, прежде чем уехать, ведь Джисон получает разрешение на ночёвку: день рождения удобно выпадал на субботу, и до часу ночи они вдвоём сидят на полу в комнате Сынмина, поедая торт и мешая друг другу играть в Марио-карт на приставке, которую отец подарил Сынмину заранее, боясь, что не успеет вернуться к его дню рождения. Отец всё-таки приезжает днём и забирает Сынмина с Джисоном в парк аттракционов: они едят мороженое, когда мимо них проходит Наён в компании друзей. Джисон машет ей и кричит поздравления. – У Сынмина тоже день рождения, представляешь, нуна! – он тычет друга в плечо: Сынмин закрывает ухо, которое знатно пострадало от крика Джисона. – С днём рождения, Сынмин-и! – кричит Наён, складывая ладони рупором. Сынмин благодарно кивает и тут же хохочет над Джисоном, который махал девушке так усердно, что уронил шарик мороженого себе на штаны. Отец смеётся рядом и вгоняет Джисона в краску, спрашивая: “Невеста твоя?”. – Именно так, аппа, – заявлет Сынмин: теперь уже его мороженое падает на асфальт после тычка локтем от Джисона. Отец снова смеётся и покупает им по второй порции на обратном пути, а вечером уже вернувшийся домой Джисон жалуется Сынмину в трубку на то, как Сынюн запугал его, что шоколадный пломбир не отстирывается. Мама печёт любимый морковный торт Сынмина, и они смотрят “Мой сосед Тоторо” перед сном: она дарит ему форму для бейсбола и кроссовки (конечно же ортопедические). Сынмин маму любит: она гладит его по волосам, обнимает по утрам и перед сном, наконец-то разрешает почти всё и совсем перестаёт ругаться из-за оценок в школе. Мама любит Сынмина, но иногда этой любви становится слишком много: она разрешает почти всё, но просит фотографии с подтверждением, звонит каждый час, засовывает в рюкзак Сынмина медицинские маски, дождевик и слишком пухлую для подростка аптечку. она убирается в его комнате, если Сынмин задерживается на бейсболе или у друзей, раз в пару месяцев водит на медицинские обследования и соглашается сменить призматические очки на линзы только когда оправа в третий раз ломается пополам (четырнадцатилетний Сынмин упорно молчит, что в двух из трёх поломках виноват Джисон, которого в свою очередь подговорил он сам, лишь бы избавиться от этой оправленной катастрофы на носу). К четырнадцати годам Джисон успевает разлюбить Наён, наконец понимая, что пять лет – пропасть. Он с гордостью провозглашает себя одиноким волком, далёким от любви (его уверенность тает под градом подколов от Сынмина), читает приторные романтичные манхвы в режиме инкогнито, всё чаще встревает в бессмысленные драки (Сынмину пригождается его бездонная аптечка) и записывается на хип-хоп только потому, что туда ходит Минхо-хён. К шестнадцати годам их терпеть не может вся школа: на хип-хопе Джисон встречает Хван Хёнджина, который только недавно переехал откуда-то из Европы или Америки (Сынмин не вникал), будто специально перевёлся в их школу и начал посещать тот же танцевальный клуб. Сынмин уже знает, чьё имя услышит, когда опять достанет из заметно похудевшей аптечки пластыри. Сынмин знает, в чей затылок будет целиться Джисон, когда они опять начнут пускать самолётики за спиной отвернувшегося учителя, о ком Джисон будет ныть вместо подготовки к тесту и чьё имя выведет в недавно купленной под впечатлением от аниме Тетради Смерти (Сынмин знает, что Джисон трус ещё тот, и сотрёт имя Хёнджина тем же вечером). Итак, Джисон до сих пор влезает в драки, опаздывает на уроки, на половине из которых спит, под звуки фанфар опускается в рейтинге успеваемости и всё ещё нелепо дует губы каждый раз, когда Сынмин не соглашается на его авантюры: пробраться на школьную крышу, нарисовать граффити на заднем дворе, засунуть Хёнджину под рубашку гусеницу или прогулять математику у подслеповатого господина Ли. Сынмин никому не уступает третье место в рейтинге, на пятнадцатый день рождения получает от отца гитару, которую не выпускает из рук уже больше года, под давлением Хан Джисона выучивает с дюжину опенингов, до сих пор играет в бейсбол и пару раз в неделю подрабатывает в приюте для собак и кошек вместе с Минхо-хёном. Джисон приходит с ними, чтобы потискать щенков и в очередной раз устроить драму вокруг крошечной царапины от какого-нибудь ворчливого кота (Сынмин клеит бедолаге пластырь). Минхо иногда берёт их с собой на “тусовки” (любимое слово Джисона, которое он произносит с ненавистной Сынмину интонацией, от которой плеваться хочется и желательно хану прямо в лицо), которые на самом деле были простыми походами старшеклассников в караоке, если повезёт – с пивом и сигаретами, но Джисону с Сынмином никогда не перепадало, а каждая попытка каралась прилюдным нагоняем от Минхо-хёна. в караоке Сынмин знакомится с Чаном, и, со слов Джисона, с этого момента его жизнь идёт под откос. 3. Dream On – Depeche Mode Чану в этом году девятнадцать, у него режется первый зуб мудрости, и левая часть лица ноет уже неделю, но Чан не жалуется. Его вообще с детства учили поменьше жаловаться по мелочам. Зуб – один из тридцати двух – та ещё мелочь. он не поёт и весь вечер потягивает одну бутылку вишнёвого пива. – Как тебя зовут? – Чан поднимает глаза и видит парнишку чуть младше себя. у него в руках бутылка колы – вишнёвой. Наверное, кто-то из младших друзей Минхо. парнишка терпеливо ждёт ответа, переминается с ноги на ногу и свободной рукой оттягивает короткую челку в сторону. – Чан. – Сынмин. Сесть Сынмину негде: вплотную к Чану развалился Джуён, остаётся только не особо удобный покатый подлокотник. Сынмин устраивается на нём и – ожидаемо – съезжает на бедро Чана. Наверное, он краснеет – в темноте не видно, но не сдвигается, равно как и не уворачивается от руки Чана, обхватившей его талию. – Спасибо, хён, – только и говорит, улыбаясь одними уголками губ. Чан не знает, как ему себя вести. Сынмин заговаривает первым: он говорит, что притащил его сюда Джисон – Чан уже слышал это имя от Минхо, значит точно из младших – говорит, что видит Чана тут не в первый раз и тот показался ему интересным. Сынмин замечает, что Чан сегодня непривычно грустный, тот отнекивается и сваливает вину на головную боль. – Тогда тебе может выйти на улицу подышать? – Сынмин действует вразрез собственным словам: откидывается спиной на грудь Чана так, чтобы можно было почти без дискомфорта говорить ему в ухо, а не пытаться перекричать музыку и всех желающих повыть в микрофон. Чан и сам не хочет вставать: смотрит на их переплетённые ноги и неосознанно прижимает Сынмина к себе: рука всё ещё на талии. – и у меня есть обезбол. – Не надо, спасибо, – Чан улыбается. смотрит в глаза Сынмина: тот всматривается в ответ и зеркалит улыбку. Обхватывает губами трубочку и делает пару глотков колы. В свободной руке Чана уже давно согревшееся пиво, но он тянется к бутылке Сынмина и отпивает через ту же трубочку. Сынмин улыбается и ёрзает. Чан хмыкает себе под нос. – Интересно. – Что тебе там интересно? – Сынмин почти шепчет ему в самое ухо, у Чана мурашки. Он сминает в ладони бедную футболку парня, чуть наклоняется вперёд, чтобы поставить свою бутылку на пол, и обнимает Сынмина уже двумя руками. – Интересно, зачем я тебе понадобился, – он грудью чувствует, как Сынмин задержал дыхание на пару секунд, раздумывая. – Просто, – жмёт плечами. – Понравился. – Понравился? – Чан тянет каждый слог на улыбке, обнимает Сынмина крепче и тихо смеётся рядом с его ухом. – Угу, – Сынмин снова ёрзает, разворачивается к Чану боком, хватается за плечо и тоже составляет бутылку вниз, чтобы обхватить руками его шею. – Или я… Могу уйти. Чану видно, как нервничает Сынмин. он смотрит ему в глаза, быстро – на губы, которые тот искусал от переживаний. снова на глаза, но неизменно возвращается к губам и замечает, что Сынмин бегает взглядом точно так же. Мысли ощущаются чем-то вязким в воздухе, в уши словно залили карамельный сироп, склеивший все чувства в бесформенный ком. Сынмин точно целуется впервые, Чан ведёт его осторожно, не даёт торопиться, кусает легонько за губу и улыбается, отстраняясь. – Что, настолько понравился? – он доволен собой и видом растерянного Сынмина. Тот губы поджимает и отводит взгляд: точно покраснел. Чан обводит глазами комнату и не замечает, чтобы кто-то следил за ними. Джуён под боком перебрался поближе к телевизору с караоке, но Сынмин и не думал слезать с коленей Чана. – А можно… ещё, – голос Сынмина еле различим за музыкой. Чан хмыкает себе под нос. – Не-а, – Сынмин вспыхивает, и ему это нравится. хочется узнать. прощупать. попробовать и раскусить. может быть даже укусить, но это уже позже. Сынмин сваливается на голову Чана, пробуждает спортивный интерес и немного заглушает боль в зубе. – Сначала дай мне свой номер. Сынмин вбивает свой контакт и присылает себе стикер в ка-токе. Чан гладит его по боку и улыбается на то, как Сынмин натягивается словно струна каждый раз, когда Чан сползает ладонью ему на бедро. – Говоришь, у тебя есть обезболивающие. Сынмин кивает рвано. Нехотя поднимается с колен Чана и отходит к углу комнаты, где они все скинули свои сумки и рюкзаки. возвращаться уже с блистером таблеток. Чан запивает одну колой и не даёт Сынмину вернуться: берёт за руку и выводит на улицу, быстро салютуя обернувшемуся на них Минхо. – Вы поспорили что ли? – Минхо тычет Джисона в спину. тот тоже обращает внимание на уходящего с Чаном за руку друга. – Нет? А ты думаешь… – Что они не болтать идут, – Минхо подмигивает и усмехается, замечая, как Джисон мгновенно раздувается от возмущения. Сынмин целуется с Чаном и во второй раз, и в третий. Он почти не видит его лица в темном переулке между зданиями, тычется вслепую и ни в какую не соглашается разъединять рук вокруг чужой шеи. – Всё-всё, Минн-и, – Чан бормочет ему куда-то в скулу. – Ну Чан-хён, – Сынмин даже не возражает на прозвище: Чану простительно всё с первой же секунды. Где-то на подкорке бормочет недовольное сознание, что лезть с поцелуями, даже толком не поговорив – глупо. Даже если это Чан, по которому Сынмин страдал последний месяц. Даже если Чан целуется лучше, чем Сынмин мог себе представить в бесформенных фантазиях перед сном. Даже если Чан осторожно пробирается пальцами под футболку Сынмина, когда, поддавшись его просящим глазам, целует снова. – Хён, я тебя выше, – Сынмин улыбается самодовольно и ведёт ладонью над собственной макушкой к голове Чана. Тот отфыркивается, привстает на носках и звонко чмокает Сынмина в нос. – Я ещё расту. – Так и я. – Ой да пошёл ты. Сынмин смеётся, лохматит волосы Чана, которые тот так старательно укладывал перед выходом, шепчет что-то между “красивый” и “хороший” и замирает в раздумьях. – А я тебе нравлюсь? – он склоняет голову набок. Чан думает, что так Сынмин ещё больше похож на щенка. – Не знаю, – он лукавит. Сынмин не может не понравиться: неловкий и уверенный одновременно, Чан не может сказать, почему сдался ему так быстро, но точно может утверждать, что перед Сынмином не устоял бы никто. – Думаю, нам надо сходить на свидание. Хочешь в кино? Аниме недавно вышло… “Твоё имя” называется вроде. Сынмин морщится и мотает головой. – Мы уже ходили с Джисоном на его день рождения э… Дней десять назад. – Ну хорошо, а куда ты хочешь? – Придумай сам. Чан задумчиво кивает. руки снова тянутся к Сынмину. Он гладит его по щеке и улыбается, когда Сынмин целует подушечку большого пальца. – Больше не болит? – тихо спрашивает он. – М? – Голова. Не болит? – Нет, – Чан не знает, почему шепчет. не знает, почему, но снова целует, прижимает Сынмина к стене и улыбается, когда тот зарывается пальцами в его волосах. Сынмин тёплый: Чан холодными пальцами касается его живота под футболкой и чувствует, как напрягаются мышцы, но Сынмин не противится, впитывая в себя новые ощущения. Чан не пересекает выдуманных им границ, лишь греет руки и позволяет Сынмину тянуть его за волосы. – Вы чем тут занимаетесь? Сынмин отстраняется за секунду и отпихивает от себя Чана обеими ладонями. в темноте на них глядит пара глаз, Чан может только различить силуэт примерно его роста. – Джисон… М… Это Чан-хён, – Сынмин теребит край футболки. Чан делает шаг ему навстречу и укладывает ладонь на плечо, чуть сминая, мол, “Я здесь”. – Привет, Джисон, – он кивает. – Знаю я, кто ты, – Джисон машет рукой безразлично. – Сынюн-хён приехал за нами, ты идёшь? – он подходит к ним и берет Сынмина за руку, стреляя в Чана оценивающим взглядом. – Да, сейчас. Сынмин возвращается с Джисоном в караоке, чтобы забрать вещи и попрощаться со всеми. В дверях они снова сталкиваются с Чаном. Тот обнимает Сынмина на прощание и шепчет: “Я напишу” – прежде чем оставить быстрый поцелуй на скуле. Они едут молча. Сынмин снова остаётся с ночёвкой у Джисона, как и всегда после посиделок с друзьями Минхо: маме он звонил где-то в восемь вечера и врал, что уже вернулся с прогулки, присылал фотографию, которую они с Джисоном делали специально, чтобы отвести от себя все подозрения и с чистой совестью не отвечал на сообщения до следующего утра. – Так ты гей? – первое, что спрашивает Джисон, когда закрывает за ними дверь в комнату. – А? – Сынмин ставит рюкзак на пол и начинает переодеваться. – Ну… Да, думаю да. Мне никогда не нравились девочки. – И как оно? – Джисон подходит к шкафу, стягивает футболку и достаёт домашние вещи. – В плане? Быть геем? – Да нет… Целоваться с Чан-хёном. Сынмин задумывается на секунду. Перед глазами снова лицо Чана, Сынмин чувствует на теле призраки его рук и точно краснеет кончиками ушей. – Мне понравилось. – А почему мне не рассказал? Он же тебе не сейчас только понравился, да ведь? – Зачем тебе знать такое? – Сынмин усаживается на футоне и смотрит на Джисона снизу вверх. – Я твой лучший друг вообще-то! Джисон тут же шутливо лезет с кулаками. Сынмин отпирается, смеётся и валится с другом на постель. – Я боялся, что если расскажу кому-то, то Чан-хён точно меня отошьёт и я буду, как дурак. – Ты всё равно дурак, – Джисон фыркает. – А Чану сколько вообще? Не двадцатка, нет? – Фу, он не настолько старый, – Сынмин переворачивается на спину и вперивается в потолок. Джисон закатывает глаза, когда замечает глупую улыбку на его лице. – Мне девятнадцать послезавтра, – Чан обиженно отворачивается, когда Сынмин отвечает: “Жесть ты старый”. Они сидят на полу в котокафе в одном из укромных уголков города. Сынмин пропускает между пальцев шерсть пушистой старой кошки, которая с первых же минут их нахождения здесь пригрелась у парня на коленях. Чан последние десять минут глупо хихикал над котёнком, которому уж очень понравился его свитер. На улице первый день октября, всё вокруг окончательно переходит в рыже-красные оттенки, вкус тыквенных десертов в кафешках успевает приесться, а хеллоуинский декор в торговых центрах – знатно над поднадоесть. Сынмин гладит кошку и думает о том, что Чан – самое осеннее, что только может быть на свете. Он – самая добрая хеллоуинская тыква, с мягкими вырезами глаз и улыбкой от уха до уха. Сынмин тычет пальцем в ямочку на щеке и смеётся над озадаченным лицом Чана. Чану девятнадцать послезавтра, Сынмин зачитывает гороскоп для весов, когда они выходят из кафе и направляются в сторону набережной. Звёзды советуют им смотреть во все глаза, чтобы не проморгать знаки судьбы. Сынмин выигрывает Чана в гляделки, довольно хмыкает и целует – в щёку, Тут же краснеет и добрых пять минут смотрит на реку, потому что Чан берёт его за руку. Сынмин приходит к мысли, что у него неплохой вкус, потому что Чан классный: учится на первом курсе университета на менеджменте, играет с друзьями в группе и иногда даже выступает в кафе или на фестивалях, подрабатывает в звукозаписывающей студии, собирается получать права и мечтает накопить на байк (“Блестящий такой, красненький, и я такой вррррум” – Сынмин смеётся с этого описания, и Чан улыбается, смотря на него – мягко-мягко). Они ужинают в ресторанчике, где Чан целует Сынмина в щёку, пока тот чистит зубы после еды – Сынмин целует его в губы уже через минуту, и останавливает их только щелчок ручки двери. Чан рассказывает о себе много: как родители отправили его получать высшее в Корее, не разрешив остаться в Австралии, как он в детстве дрался с младшими сестрой и братом почти каждый день, что его английское имя Крис, но он уже привык к мягкому Чану, как, будучи Крисом в жаркой Австралии, он учился серфить у старших ребят. Сынмин впитывает в себя каждую деталь, и Чану (теперь ещё и Крису) иногда слишком неловко под его взглядом, поэтому он останавливается: Сынмин шепчет застенчивое “продолжай” и клюёт Чана в щёку или уголок губ. Чан доводит их до своего дома, где снимал квартиру и останавливается в раздумьях. – Ой, прости. я, наверное, заболтался и на автомате… Тебе домой не пора? Сынмин обнимает Чана за руку и задумчиво смотрит на часы на запястье хёна. Мычит в раздумьях, хмурится и прячет лицо в чужом плече. – Не хочу домой. Я могу отпроситься на ночёвку. – Я живу не один, – Чан треплет Сынмина по волосам. – А с кем? – бурчит приглушённо. – С басистом из группы, мингю. он классный. Сынмин хмыкает неопределённо. достаёт из кармана телефон и тычет на контакт мамы. – Мам, я у друга останусь. можно? А… Хорошо… Да, утром вернусь. Нет, недалеко. М… К двенадцати точно буду. Да, хорошо. Ага, давай, – сбрасывает и довольно улыбается Чану. – Разрешила. Всё, пошли уже, я замёрз. – …А потом мы целовались у него на кухне, пока не вернулся его сосед э… Мингю-хён. И мы целовались уже у Чана в комнате… И вот… Целовались… И я остался у него на ночь, и он приготовил завтрак, и Мингю завтракал с нами, и он вообще тоже смешной. Ну и… Всё, – Сынмин утыкается в тетрадь по математике, впериваясь в доказательство теоремы с прошлого урока. Джисон разочарованно вздыхает. – И всё? А потом он позвал тебя на день рождения и отправил на такси домой? – Типа того. Ещё встречаться предложил, – Сынмин бессмысленно обводит в круг слово “следовательно”. – И ты согласился? – Я сказал, что подумаю. Сынмин лукавит и молчит о поцелуях на кровати Чана, когда он снова оказался у него на бедрах. Сынмин обвивает руками шею парня, разводит колени в стороны и обжигает шумным дыханием лицо напротив. Руки Чана под его футболкой – снова. Сынмин не знает, куда себя деть, мечется от касаний, откидывает голову назад и мычит, чувствуя влажные губы на своей шее. Он пихает Чана в плечи, валит на постель, чувствует чужое бедро между своих ног и теряется в очередном поцелуе. Чувствует себя странно. Приятно. Прогибается в пояснице, когда Чан давит на неё своими узловатыми пальцами. Красивыми пальцами. На секунду Сынмин задумывается о них, жмурится в поцелуй и ёрзает: возбуждение приливает к кончикам ушей румянцем, в крови бурлит что-то новое и ещё не ощупанное. Он рывками снимает с Чана свитер, усаживается у него на бёдрах, съезжает, стоит парню согнуть ноги в коленях и ведёт тазом на пробу: пальцы Чана – красивые, Сынмин не забывает думать о них – вжимаются в его талию. Сынмин ведёт своими пальцами – шершавыми на подушечках от струн гитары – вниз от ямочки меж ключиц до пупка по торсу Чана. Весь красивый. Сынмин мнёт, щупает, отвлекается на поцелуи, протестующе мычит, когда Чан задирает его футболку (тот сразу возвращает её на место), мажет губам по груди Чана, улыбается мыслям, кусает дельту плеча, ключицу, вжимается в шею, оставляя неумелый засос (Чан стонет в голос, тут же зажимает себе рот рукой и сбитым шёпотом просит Сынмина так не делать). Сынмину всё в новь и в азарт: он слишком неловкий в своих действиях, слишком жадный, слишком расторопный и от того нежный и бесстыдно очаровательный. Чан позволяет ему касаться везде, целовать и кусать, сминать и разглаживать. Он снова пропихивает бедро между ног Сынмина и улыбается, как тянется тот к физическому. Сынмин ловит его запястье в хватку и долго разглядывает ладонь Чана. Ёрзает, садится прямее, берёт обеими руками. Переворачивает, ведёт пальцами по хиромантским линиям, обводит фаланги, гладит костяшки, разглядывает ногти и глядит на Чана вопросительно, когда тот переворачивает его на постели и ведёт подушечкой большого по нижней губе. Сынмин целует, не задумываясь. Послушно втягивает в рот фалангу указательного пальца, ещё одну, палец, затем и средний. Глядит неотрывно в глаза Чана и изгибает спину аркой, когда он вновь касается его паха бедром. – Хён, – шепчет, вновь приоткрывает губы для пальцев и прикрывает глаза. Чан видит, как дрожат его ресницы. Влажными пальцами он ведёт от губ по подбородку к шее. Оттягивает ворот футболки и целует, не оставляя следа. Большим пальцем потирает сосок сквозь ткань: Сынмин с шумом втягивает воздух через нос и замирает, распахнув глаза. Чан улыбается, припадает к его губам, припухшим от беспрерывных поцелуев, запускает ладонь под футболку, касается груди парня и ведёт коленом, проходясь ровно по ширинке. Сынмин тянет его за волосы, стонет сдавленно и дрожит. Чан разрывает поцелуй, дышит загнанно и чуть замедляется, но возвращается к прежнему ритму, слыша умоляющее “ещё”. Сынмин откидывает голову на постель и смотрит куда-то сквозь: Чан оставляет поцелуи вдоль линии челюсти, мажет языком по соску через футболку и слегка прикусывает. Парня выгибает, он вжимает стон в ладонь и жмурится в неизвестном до этого удовольствии, двигает тазом беспорядочно в погоне за новым для себя пиком, шепчет имя Чана, притягивает его за волосы к себе и целует: жадно, собственнически, так, как научил его сам Чан. – Минни, я могу… – Чан накрывает ладонью его ширинку. Сынмин кивает несколько раз, извивается от нетерпения и скулит сквозь зубы, когда Чан оттягивает резинку трусов и касается осторожно его члена. Ему нужно совсем немного: пара движений и касаний к головке. Сынмин рассыпается на глазах Чана, цепляется за его плечи изо всех сил, словно отпусти он его – и всё уплывёт и рассеется, как дурной сон. Стон глушит поцелуем, толкается в ладонь и обмякает. – У тебя уши красные, ты в курсе? – Джисон шепчет, возвращая внимание Сынмина к начавшемуся минут десять назад уроку математики. – Отстань. Чан показывает Сынмину многое: как играть по нотам на гитаре, потому что до этого он всё выучивал мелодии по табулатурам, как варить кофе, чтобы тот не отдавал гарью, как делать минет, как решать пределы и разобраться в квантовых постулатах бора. Чан приглашает Сынмина на репетиции своей группы, где сам играет на клавишах, записывает в блокнот слова, которые Сынмин напевает под сымпровизированную ребятами мелодию, говорит, что Сынмину ещё рано пробовать секс с проникновением, приходит на его матчи по бейсболу, каждые выходные водит его на свидания и вместе с ним, Джисоном и Минхо едет в кошачий приют, хотя признаётся, что всё-таки больше любит собак (Сынмин тоже, и они находят пёсокафе, где добрые полтора часа тискают щенков). Минхо смотрит на них искоса, и Сынмин один раз слышит от Чана фразу: “Я не перехожу границ” – и думает про себя, что Чан не врёт. Потому что Чан никогда не врёт. Джисон выклянчивает подробности их отношений, получает от Чана погоняло занозы, шутливо ревнует, когда Сынмин после “тусовок” с Минхо едет не к Джисону, а к Чану и списывает домашние задания по английскому, с которыми Сынмину тоже помогал Чан, произносящий слова с забавным акцентом и умеющий разъяснить любую тему простыми словами. С Чаном хорошо, тепло, легко и до жути просто. Сынмин рассказывает ему о своей паникёрше-маме где-то через пару месяцев отношений, задаёт все постыдные вопросы. постыдные для кого угодно, но не для Чана, который терпеливо рассказывает Сынмину о химии, физике, спорте, сексе, литературе, фильмах, музыке, анатомии, а если не знает сам, то каким-то чудом в пару секунд находит нужное видео на ютубе или статью с кучей заумных слов, которые тоже почему-то ему известны. Позже Сынмин не очень-то понимает, почему они с Чаном расходятся накануне его семнадцатого дня рождения. Но для Сынмина, перешедшего в одиннадцатый класс, второкурсник Чан в одну из ночей кажется каким-то слишком серьёзным и непонятным, живущим в другом мире, в котором Сынмин – забавная вещичка. Игрушка, о которой приятно заботиться и которая подчиняется рукам Чана – всё ещё очень красивым рукам – как глина. Он вбивает в интернет совершенно глупые по своему мнению вопросы, не осмеливаясь задавать их Чану, находит истории о парах с разницей в десятки лет, которые живут счастливо, понимает для себя, что проблема не в трёх глупых годах, но в трёх глупых милях между чем-то, что Сынмин пока в слова обернуть не способен, но способен Чан, и жить под его всезнающим взглядом становится страшно. Сынмин не может отказать Чану, и тем самым начинает отказывать всем вокруг: всё стало настолько плохо, что Джисон успел сдружиться с Хёнджином, а Сынмин даже не удосужился спросить, как так вышло. Чан Сынмина не держал, не запрещал ничего и не устанавливал монополий на верность мнения и правильность убеждений, но Сынмин неосознанно жил в очерченном Чаном квадрате, и за пару дней до семнадцатилетия Джисона стороны этого квадрата начинают давить на ставшие шире плечи Сынмина. С Чаном ссориться противно и будто бессмысленно. Он смотрит тяжело, выдавливает улыбку и говорит: – Я тебя понял. И мне важнее, чтобы ты был счастлив, Минни. Сынмин сжимает руки в кулаки. Он ждал крика, пощёчины, скандала в ответ на своё: “Мне кажется, что мы не подходим друг другу, потому что это больше похоже на общение ученика с наставником, чем на отношения двух одинаковых людей”. Он видит, как Чан двигает желваками, как белеют его костяшки, ждёт заветного: “Да пошёл ты” – но не слышит этого. поэтому он сам молча разворачивается и выходит из квартиры. Чан провожает его до двери, шепчет скромное “спасибо” и, только Сынмин переступает порог, хлопает дверью до звона в ушах. Сынмин садится на корточки в лифте и старается дышать ровнее. Дышать и не думать. Дышать и бороться с желанием вернуться, обнять Чана поперёк натренированных плеч, целуя куда попало и бормоча, что всё это шутка и розыгрыш, что он проспорил Джисону, что это очередная выдумка и вообще он проверял Чана на стрессоустойчивость. от нервов у него начинает течь кровь из носа: единственное последствие удара Джисона пять лет назад. Сынмин зажимает нос рукой и в нелепой позе добирается до автобусной остановки, где уже находит салфетки и приводит себя в порядок. – А мне он всегда не нравился, – заявляет Джисон в ответ на новость о расставании Сынмина. Он лишь улыбается криво, зная, что друг врёт. Хёнджин, подслушавший их разговор лишь потому, что не мог отвлечь Джисона, чтобы вернуть ему комикс, выпучивает глаза и выдаёт на весь класс: – Так ты гей!? – Не мог ещё громче сказать? – бурчит Сынмин и отвечает намеренно громко. – Да, Хёнджин-и, ты что не видел мой плакат G-dragon-а над кроватью? Ты сам мне сказал, что он на нём секси. Хёнджин пунцовеет, понимая свою ошибку. Он наклоняется, отдавая Джисону книжку и шепчет стыдливое “извини”, на что Сынмин лишь отмахивается, мол, ничего страшного. Он знает, что Хёнджин на самом-то деле эмпатичный (этому слову его тоже научил Чан), просто не фильтрует вещи, выходящие из его рта, и последнее заявление – далеко не худшее, что приходилось слышать этому бедному миру от Хван Хёнджина. Сынмин надеется, что станет чуть больше наплевать на дне рождения Джисона, но не становится. Минхо, не выносивший людей, отбиравших его право на кислую мину, интересуется, что произошло, и сдержанно кивает на новость о расставании. – Найдешь кого-нибудь получше, – говорит он, треплет Сынмина по волосам, добавляет, – не раскисай, – и исчезает с середины вечера как раз тогда, когда Джисон начинает распаковывать подарки. Позже от Джисона Сынмин узнаёт, что Минхо от души накостылял Чану и объявил его persona non grata в своём окружении. 19. Peace and Love on the Planet Earth – Steven Universe – Доброе утро, – голос у Джисона по утрам ниже обычного. Он улыбается лохматому Сынмину и наливает себе воды. – Мне такая муть снилась. – М? – Сынмин поднимает глаза и отставляет кружку с кофе на стол. Он всегда просыпался раньше Джисона и уже час как сидел на кухне с книгой. – Мы типа были в какой-то школе, и туда почему-то приехал выступать Пак Джинён, но в итоге он начал читать лекцию про теорию струн, а потом пришёл Хёнджин, потому что опять опоздал, и Пак Джинён заставил его рисовать на доске котят… И в общем… Бред короче. А потом ты в конце поворачиваешься на меня и говоришь, что тебя позвали играть в составе Битлз. – Можешь считать, что сон вещий, – Сынмин улыбается, наблюдая за другом, копошащимся у плиты. Тот разворачивается на него с широко раскрытыми глазами: – Пак Джинён начал читать лекции по физике? – Нет, меня взяли в состав Битлз. – Да пошёл ты. Что ты ел? – Джисон разминает шею с явно нездоровым хрустом. – Кофе. – Идиот, – констатация факта. Джисон начинает готовить им завтрак на двоих. 5. The Things We Used To Share – Thomas Sanders Сынмин упорно пытается забыть: начинает ездить в школу на велосипеде, помогает тренеру по бейсболу объяснять правила и технику игры для ребят помладше, до поздней ночи вчитывается в книги и пособия по подготовке к экзаменам, выжимает всё возможное из учебников по английскому и снова растворяется для Джисона. Тот таскает ему в школу шоколадки, спрашивает, сколько Сынмин спит, и всё-таки продолжает списывать домашку по английскому. У Сынмина начинается бессонница, и мама, поздно возвращавшаяся от своего очередного бойфренда, замечает, что с сыном что-то не так спустя неделю. Он снова поселяется в больничных коридорах, ему выписывают мелатонин, витамины, берут анализы всего, чего только можно, задают сотни вопросов с обеспокоенными лицами и не находят абсолютно ничего кроме усталости. Сынмин упорно молчит, поджимает губы в кабинете психотерапевта и опускает глаза в пол, когда эта добрая женщина разводит руками перед его мамой и говорит: “Ничего удивительного, в старшей школе они все такие, нужно просто быть с ним понежнее, а то выгорит к поступлению”. Сынмин глотает витамины, отмахивается от предложений Джисона поехать к Минхо на выходных, считает тикание метронома перед сном и пытается забыть. Забыть. Забыть. Зарыть на заднем дворе частного дома родственников по папиной линии. Папа давно не звонил ему, чтобы спросить, как дела, хотя Сынмин уверен, что молчал бы в трубку вместо нормального ответа. Зажать воспоминания прессом, вдавить в самый дальний угол памяти, вытянуть шприцом из вен и упасть спиной в тёплую тишину. Забыть не выходит. Сынмин вытряхивает из головы всё, связанное с Чаном, но воспоминания репейником вцепились в тонкое полотно памяти Сынмина. Стоит ему забыть – и он разойдётся на тонкие нити. Он видит Чана пару раз: в супермаркете и на одной из площадей, в последний раз Чан играет на клавишах с группой, улыбается собственным мыслям и немного фальшивит, замечая среди остановившихся невольных слушателей Сынмина. Тот усмехается уголком губ. Больно. В тот вечер Сынмин с час лежит под тикание метронома, пока всполошённая мама не заставляет его померить давление, температуру, выпить витамины и принять контрастный душ. Сынмин надрывается на игре в конце двенадцатого класса. В тот день он не спал, съедаемый тревогой по поводу приближающегося экзамена. Замахивается правой рукой слишком сильно: носом проезжается по полу спортивного зала от резкого всполоха боли в плече, который скрутил всё тело в единый болючий узел. Он приоткрывает глаза и видит лицо Чана на трибуне. Больно, темно и тихо. Он просыпается в больнице с перевязкой и капельницей. У кушетки сидят трое: обеспокоенная до дрожащих рук мама, сонный Джисон и Чан, поставивший руки на колени и опустивший лицо в ладони. Сынмин осторожно сдвигает руку с трубкой в сторону материнских ладоней и выдавливает из себя улыбку. – Что со мной? – Переутомление и разрыв связок. Как ты себя чувствуешь? – Сойдёт. Когда домой? – он слышит, как хрипит собственный голос. Его снова клонит в сон. – Завтра днём. Утром тебя осмотрит врач, и неделю будешь отдыхать, – руки у мамы холодные. Она гладит Сынмина по голове, и он прикрывает глаза. – спи, сынок. Извини, но мне надо ехать. Не сильно забалтываете его. Она поднимается и выходит. Джисон с Чаном подскакивают с мест, чтобы поклониться женщине на прощание и возвращаются в прежнее положение. Сынмин следит за ними из-под полуприкрытых век. – И как мне экзамен писать теперь? – он поворачивает голову на Джисона, замечая краем глаза, как Чан пересаживается на стул у койки. – Врач сказал, через месяц рука уже будет в норме, не переживай, – Джисон улыбается. – Зато поспишь хоть немного наконец. Мы думали ты всё, в лепёшку там. Сынмин хмыкает слабо. у Джисона звонит телефон. – Да, аппа? Всё хорошо, да… Ой, хорошо, ещё немного и выйду! – Уже уезжаешь? – Сынмин шутливо дует губы. Джисон отмахивается. – Я приду к тебе после занятий завтра, окей? Посмотрим что-нибудь. – Окей. Джисон уходит, слабо похлопав Сынмина по коленке напоследок. В палате наступает тяжёлая тишина. – Ты зачем тут? – Сынмин шепчет, не поворачивая головы. Чан медленно выдыхает и хрустит спиной, выпрямляясь. – Я беспокоился о тебе. – Зачем пришёл на матч? – Люблю смотреть, как ты играешь. Сынмин вздрагивает, когда Чан шепчет: “Люблю смотреть на тебя”. – Ты сейчас звучишь, как психопат, в курсе? Он переводит взгляд в потолок и чувствует, что Чан рассматривает его профиль. – Мне просто… Очень сложно отпустить. – Хён, – Сынмин хмурится и чувствует, как тяжело ему сводить брови. наверное содрал кожу. – Отпусти. пожалуйста. – Не могу, Минни. Обращение режет по ушам, Сынмин жмурится и, распахнув глаза, вперивается в пузырёк с раствором для капельницы. Чан ведёт кончиками пальцев по его лбу, убирая отросшую чёлку в сторону. – Можешь, хён. Ты можешь. Ты же такой взрослый, самостоятельный, сильный, умный, красивый, смешной, сексуальный. хён, ты можешь, что угодно, и тем более забыть меня. Он боязливо переводит взгляд на Чана, и замечает слёзы в его глазах. – Хён, ты серьёзно что ли? – он хочет посмеяться, заразить улыбкой Чана и свести всё в паршивую шутку. Сесть на койке, хлопнуть его по колену, замереть и, наверное, поцеловать. На секунду становится тревожно от неизвестности, как далеко он был готов зайти, если бы не повязка и не трубка, торчащая из сгиба локтя. Чан поджимает губы. он опускает голову на грудь Сынмину и всхлипывает. – Я постараюсь, Минни, хорошо? Просто… Прости. Сынмин мычит что-то неопределённое, не зная, как поступить. Видеть Чана таким – хуже чем не видеть его вовсе. Стереть из памяти и расколоться окончательно. Он не может его оттолкнуть, собрать в грудной клетке голос, чтобы выговорить простое “уходи”. – Хён, – выдыхает он вместо этого, – как думаешь, насколько верно будет нам… Попробовать снова? – Не знаю, минни, – Чан выпрямляется и вытирает кулаками глаза. Сынмин пытается воспроизвести в голове метроном. Раз, два, три… – Я хочу целоваться. Четыре, пять, шесть. Целоваться с Чаном всё так же приятно. Он хочет обхватить его за шею, погладить по щеке, провести пальцами по кудрям и прижаться к Чану всем телом. Сынмин выпячивает нижнюю губу, стоит Чану отстраниться. в груди бъётся страх перед каждым собственным действием, сознание кричит о неправильности всего происходящего, но руки нагреваются изнутри от невозможности коснуться, а сердце захлёбывается в несущейся по венам крови. Они смотрят друг на друга с десяток секунд. – Уверен? – Чан накрывает его ладонь своей. – Уверен. – Сынмин сгибает пальцы совсем чуть-чуть. Он не уверен, но даёт второй шанс их затее: не столько Чану, сколько себе и желанию снова жить чем-то кроме учёбы. Чан всё такой же тёплый: смеётся с ямочками на щеках, на следующий день после выписки приходит к Сынмину с охапкой фруктов, мило улыбается маме Сынмина и её бойфренду (Сынмин узнаёт, что он уже успел дать ей свои контакты и представиться его другом). Сынмин задрёмывает под тёплым боком Чана на середине первого фильма “Властелина колец”. Просыпается от поцелуя в лоб и тихих извинений Чана, что ему пора уезжать. Сынмин ворчит что-то неразборчивое, тянет парня к себе за воротник и впечатывается губами в губы. – Приходи на выходных. Сынмин сутками сидит в комнате, привычно зарывается в домашних заданиях, созванивается с Джисоном и Хёнджином по видеосвязи, время от времени корчится от напоминающей о себе боли в плече, переписывается с Чаном… Прячет лицо в подушку, когда Чан присылает фото из зала, улыбается ему через видеозвонок вечером, выпрашивает приглашение в студию, где Чан всё ещё работал после учёбы, бормочет что-то на ломаном английском в ответ на очередной раскатистый комплимент и тонет в компании Чана, когда тот приходит навестить его вечером. Утро дня выпускного экзамена гонгом отдаётся в ушах. Сынмин не готов, Сынмин знает, что почти все вечера проторчал над учебниками, знает, что в голове что-то да есть, но руки дрожат предательски, и парень зажмуривается, лишь бы кровь не пошла носом. Он глубоко дышит, сидя за кухонным столом, пока мама готовит завтрак на него, Сохана (бойфренда, с которым его мама уже второй год вместе) и себя, тихо напевая под нос. – Сильно переживаешь? – Сохан заходит на кухню, ребром ладони стирая с шеи остатки пены для бритья. Сынмин промаргивается, чтобы вернуться в реальность дома. Он смотрит на Сохана: тот на несколько лет моложе его мамы, вроде как работает каким-то врачом, носит смешные квадратные очки и каждое утро укладывает рано начавшие седеть волосы гелем. – Что? – Сильно переживаешь? – Сохан добрый. Треплет Сынмина по волосам, садится за стол напротив и улыбается маме Сынмина, когда та ставит перед ними тарелки. – Спасибо, дорогая. – Не особо. Просто… Скорее боюсь что-то забыть, но повторять уже поздно, – он ковыряет палочками омлет совсем без аппетита. – Не переживай так сильно и не пытайся сейчас вспомнить всё. Все знания придут к тебе, когда увидишь вопросы. Ты выспался? – Сохан подкладывает Сынмину ещё одну сосиску из собственной тарелки после его тихого угукания. – Ешь хорошо, твоему мозгу нужна подпитка, а то грохнешься в обморок на каком-нибудь английском. – Милый, сохан прав, – мама улыбается, присоединяясь к завтраку, резво стуча палочками по тарелке. Сынмин послушно сует в рот несколько кусков и заставляет челюсть жевать. Всё на вкус резиновое. В голове мельтешат формулы. Всё в раз затихает, когда на плечо ложится тёплая мамина рука. – Ты огромный молодец, и сегодня тот самый день, когда ты можешь выложиться на полную. Сынмин кивает. Запихивает в себя остатки завтрака, переодевается и спускается вниз, садясь в мамину машину. Сохан садится в собственную, на прощание хлопнув Сынмина по спине и поцеловав партнёршу в щёку. – Ты вечером к Хёнджин-и, да? – мама заглядывает в зеркало заднего вида. Сынмин отвлекается от разглядывания собственных рук. – Ага. а завтра я у Минхо, ты же не против? Переночую у Чан-хёна, наверное. – Не против, милый, конечно не против, веселись. Нужно хорошенько отдохнуть, впереди ведь поступление. Сынмин кивает отстранённо и вновь отбрасывает мысль о высшем образовании куда подальше: тревоги насчёт университета урезали его сегодняшний сон с десяти часов до семи, и не то, чтобы он пришёл к чему-то толковому. Он смахивает сообщения от отца с пожеланиями удачи и прикрывает глаза. Мама обнимает его перед экзаменом и просит позвонить после. Джисон и Хёнджин едва ли не более нервные, чем сам Сынмин. Экзамен тянется невыносимо долго и слишком быстро одновременно. Корейский, литература, английский, математика, история, право. Сынмин почти не замечает обеденный перерыв, по несколько раз перепроверяет собственные ответы и борется со сторонними мыслями. Конец. Можно выходить. У Сынмина в голове звенящая пустота, он наконец может расправить плечи и выдохнуть с облегчением. Сынюн подвозит их до дома Хёнджина, и все трое всю дорогу не могут заткнуться насчёт того, какой же это был кошмар. – Если я не сдам, – Джисон многозначительно вскидывает палец к небу. – Буду работать гидом в папиной компании, заработаю на фургон и поеду колесить мир. – Кто тебя гидом-то возьмёт, если ты географию завалишь, гений? – Сынюн смеётся по-доброму и смотрит на них через зеркало. – Куда поступать-то собрались? – Мы с Джисоном на хореографический хотим, – Хёнджин улыбается на одобрительный кивок хёна. – Сынмин-и хотел на что-то… С языками связанное, да? Сынмин жмёт плечами. – Может, на юриста пойду. Может, на переводчика, но сомневаюсь, что у меня будет высокий балл по английскому. – Понятно, два мечтателя и прагматик. Сынмин, готовься прикрывать жопы этих двух. – Кто кого ещё прикрывать будет, – тянет Джисон. – Только не говори мне, что ты будешь кататься на фургоне и заниматься чем-то законным. – Я их первыми засужу, не беспокойся, хён, – Сынмин хохочет, уворачиваясь от шутливых оплеух друзей. Они с час спорят, какой фильм будут смотреть, выбирают вышедшее в прошлом году аниме про школьную любовь и все полтора часа не могут решить, что хуже: любовный интерес главной героини или рисовка. В одиннадцать они выбираются в ближайшую круглосутку за газировкой, мармеладками и чипсами и снова спорят, что будут смотреть дальше. Довольный Хёнджин включает кривую запись бродвейского Гамильтона и ещё час после просмотра промывает Сынмину с Джисоном мозги насчёт гениальности Лин-Мануэля Миранды. Как только из его уст в десятый раз звучит “отец-основатель”, а в речевом потоке мелькает очередная дата, Джисон не придумывает ничего лучше как запихнуть Хёнджину в рот кислого червяка и заткнуть сверху ладонью для надёжности. Хёнджин зыркает на парней недовольно, а смеющийся Сынмин фотографирует эту картину. Снимок выходит размытым от дрожащих из-за смеха рук и вырвавшегося из захвата Хёнджина. В двух часах ночи к ним заглядывает сонная аджумма и просит ложиться спать. Сынмин с Джисоном дерутся за место на двуспальной кровати Хёнджина, тот вздыхает обречённо и растягивает свою длинную тушу на гостевом футоне. Джисон обнимает Сынмина всеми возможными конечностями, звонко чмокает в висок, желает спокойной ночи и на ноющее Хёнджиново “А меня?” свешивается с постели (безбожно передавив Сынмину рёбра) и отрезает: “Много чести”. Хёнджин заползает в кровать третьим примерно через полчаса, пихая едва успевшего заснуть Сынмнина. Тот страдальчески вздыхает и наконец отрубается между двух друзей, профессионально игнорируя этих идиотов, решивших играть в камень-ножницы-бумага над ним, кто уходит спать на полу. Просыпаются они всё так же втроём и занимаются неизвестно чем вплоть до самого вечера, когда за их компанией заезжает Чан (блестящий красный мотоцикл с треском проиграл старенькой, но в хорошем состоянии, чёрной Тойоте). Хёнджин и Джисон с привычными перепираниями заваливаются на задние сидения, пока Сынмин садится на переднее. Чан улыбается тепло, клюёт в щёку и гладит Сынмина по колену. Тот накрывает его ладонь собственной. – Капитан, держим курс на остров Ли Минхо! – Хёнджин, длинный, лохматый, с синяками под глазами, появившимися после усердной подготовки в последний момент, и ставшими ещё ярче после сна сомнительного качества, перегибается через коробку передач и тянет Чану на ухо. – Мы сдали это, ребят, вы можете поверить? Чан смеётся по-доброму, отмахивается от Хёнджина, заставляя его плюхнуться на место. – Самое весёлое у вас ещё впереди. Семинары, экзамены каждые полгода, лекции, диссертации, конференции… Научные исследования… – Тусовки, танцы, клубы по интересам, аутфиты в универ, кофейни, кампус, – мечтательно тянет Хёнджин. – Чувак, вот только не притворяйся, что хочешь обратно в школу. – Ни в жизнь, – Чан улыбчиво щурится в зеркало заднего вида и снова укладывает ладонь Сынмину на колено до следующего переключения передачи. – Вы молодцы, ребят. Через пару часов Сынмин обнаруживает себя горланящим песни 2ne1 с парнем, представившимся Чанбином. Он пьян впервые в жизни, мир вокруг смешно покачивается, ему кажется, что он никогда ещё не пел настолько чисто, а Чан никогда ещё не был таким целовательным. Сынмин тянет финальную ноту в импровизированный микрофон – бутылку с ложкой – и падает Чану на колени, тут же обвивая руками его шею. Замечает боковым зрением, как Джисон отчаянно пытается склеить какую-то девчонку, с которой они иногда пересекались в школьных коридорах и кажется были в одном классе пару лет назад. теперь это всё позади. Джисон нервно крутит в руках банку, в которой вкусовых добавок больше, чем алкоголя, точно выдаёт какой-то неловкий комплимент, но Сынмин знает, что неуверенность Джисона – самое очаровательное, что можно себе представить. – Как думаешь, она клюнет? – ему приходится почти кричать Чану в ухо. Тот не совсем понимает вопрос, но когда Сынмин многозначительно кивает в сторону друга, Чан хмыкает задумчиво. – Надеюсь, что да. Сынмин улыбается и коротко вжимает в губы Чана поцелуй. Тот не спешит отвечать. Сынмин смахивает с глаз чёлку и оглядывается. Минхо. Стоит в дверном проёме между гостиной и кухней и потягивает пиво из бутылки через трубочку. Он вопросительно вскидывает бровь в ответ на взгляд Сынмина. Кивает неопределённо внутрь кухни и исчезает за дверным косяком. – Я отойду на минутку. – Ну и когда мне снова придётся ему зад надирать? – Минхо меланхолично покачивает бутылкой и ухмыляется уголком губ. Сынмин приваливается бедром к гарнитуру и опускает голову, пряча улыбку. – Надеюсь, нескоро. Понимаешь… – Даже знать не хочу, – Сынмин понимает глаза, сталкиваясь с кислой физиономией Минхо. – Ты уверен, что поступаешь правильно? Что-то в центре груди резко ухает вниз, пригвоздив Сынмина к земле. Он сглатывает и чувствует, как тревогой закладывает уши. Глаза закрывать нельзя: опьянение закружит и выбьет из него дух окончательно. Сынмин покрепче перехватывает столешницу и вперивается сквозь Минхо, который хмыкает довольно: попал в яблочко. – А кто, если не он? – спрашивает осторожно, подкрадывается к опасной границе. – Кто угодно. Или никто вовсе. – Ревнуешь? – Сынмин пытается свести всё в шутку, оттягивает чёлку вбок и тушуется, потому что Минхо не собирается играть по его правилам. – Тебе восемнадцать Сынмин, как-то немного не время думать, что тебя больше никто в жизни не полюбит. А Чан просто слабак, который не может разобраться со своими чувствами самостоятельно и потому снова втягивает в это тебя. Моё мнение, дело твоё, но это я так… – Во-первых, чувства не только Чана. – Во-вторых, ему не следовало пересекать выставленных после расставания границ. – Мне с ним спокойнее. – Я говорю, делай, что хочешь. Но в этой жизни ты никогда не будешь спокоен на сто процентов, поэтому уж лучше сдвинуться с мёртвой точки наконец, – он треплет Сынмина по голове, улыбается полупьяно и звонко чмокает в лоб. – Дурак ты, Сынмо. Будет тебя обижать, сразу мне говори. – Принято, – Сынмин улыбается слабо. – Но всё-таки не будь к нему таким предвзятым, хён. Минхо неопределённо ведёт плечами, вскидывает брови на улыбке и выплывает с кухни, тут же теряясь между людьми. Сынмин выдыхает весь воздух из груди, подтягивается на руках и садится на столешницу гарнитура. Чан входит на кухню почти через минуту. – Всё хорошо? – он ведёт пальцами по чёлке Сынмина, убирая волосы с лица и целует между бровей. Сынмин прикрывает глаза расслабленно, чуть подаётся вперёд и разводит колени в стороны, чтобы Чан мог встать ближе. – Всё окей. Минхо-хён как обычно читает нотации, – он закатывает глаза и почти вслепую лениво целует Чана, едва размыкая губы. Гладит широкие плечи, подаётся корпусом вперёд, обнимает за шею, не может сдержать дрожащего выдоха, когда жилистые ладони обнимают его за талию. – И куда ты такой замечательный у меня? – Чан утыкается носом в шею Сынмина, дышит шумно и жмётся только ближе. Сынмин рассеянно пропускает его волосы между пальцев, замечает, как мимо дверного проёма проходит Джисон, держа под руку ту самую девушку, и понимает, что на душе всё ещё тревожно. – Поехали к тебе, а. Сынмин прижимается спиной к груди Чана в душе и подставляет лицо воде. Ему тепло от объятий и поцелуев в шею, он улыбается, когда Чан начинает массировать его плечи, разгоняя усталость и вспенивая гель для душа. Он разворачивается к нему лицом, взмыливает ладони и ведёт ими по торсу. Смотрит внимательно, пальцами собирает каждую линию, родинку, выступ и изгиб. Прижимается губами к ключице, немного прикусывает, когда Чан касается его ягодиц, втягивает кожу посильнее и отстраняется, зная, что с утра на этом месте будет след. Чан сминает мягкую плоть под пальцами, скользит вдоль ложбинки и ухмыляется, когда Сынмин хватается пальцами за его плечи и чуть прогибается в пояснице. Влажные волосы липнут к лицу, на котором слишком явно виднелись следы усталости. Чан поднимает ладони на талию, ведёт ими по рёбрам, задевает чувствительные соски и ухмыляется в рваный поцелуй Сынмина, который в привычной манере начал переступать с ноги на ногу, пытаясь сопротивляться подступающему возбуждению. – Чан-хён, – бормочет, кусает губы и смотрит исподлобья, понимая, что Чан не собирается переставать его дразнить. Тот выключает воду, выходит из душевой кабинки и протягивает Сынмину полотенце. – Что такое, Мин-а? – у Чана в глазах скачут чёртики. Он оборачивает своё полотенце вокруг бёдер и выходит из ванной, тут же пропадая на кухне, чтобы вернуться с двумя стаканами воды. Сынмин лохматит волосы и накидывает полотенце на плечи, закутываясь в него, как в плащ, и шлёпает босыми ногами до спальни. – Ничего, – бурчит из самодельного кокона, уже сидя на постели. Чан смеётся по-доброму, Садится рядом и протягивает Сынмину стакан. Пустые стаканы остаются на тумбочке, когда Сынмин сбрасывает с плеч полотенце и падает спиной на одеяло, многозначительно смотря на Чана. Тот замирает, любуясь. Сынмин сгибает одну ногу и ухмыляется на поцелуй в коленку. Чан движется губами выше, собирает капельки воды с внутренней стороны бедра, лижет размашисто, аккуратно прикусывает и возится немного, стараясь устроиться поудобнее. Сынмин смотрит неотрывно, выгибается в спине на особо ощутимые манёвры Чана и перебирает в ладони ткань пододеяльника. – Нам нужно быть потише, хорошо? – Чан накрывает губами головку члена Сынмина и насаживается, одновременно двигая рукой. Парень едва успевает заткнуть себя ладонью. Чан урчит, довольный собой, не торопится увеличивать темп, следует размеренному ритму, но, как только на макушку ложится требовательная ладонь, и тонкие пальцы сминают кудри хваткой, Единственная цель Чана – довести Сынмина до мелкой дрожи и моляще-восхищённого “хён” между сдавленными стонами. Он отстраняется ровно тогда, когда Сынмин задерживает дыхание перед оргазмом и точно закусывает ладонь изнутри. Парень елозит по постели, хаотично сгибает ноги и злобно зыркает на Чана, отнимая руки от лица. Ему это нравится. Он широким движением языка собирает пот с груди Сынмина, одной рукой сжимает оба запястья, которые метнулись к паху, чтобы довести дело до конца, нависает над Сынмином и добрые пятнадцать секунд вглядывается в его лицо. Целует складку между бровей, кончик носа, уголок губ и наконец припадает к самим губам. Сынмин целуется жадно, кусается, скулит в губы Чана и не перестаёт извиваться на постели в поисках хоть чего-то. Чан одним слитным движением переворачивает его на бок и в считанные секунды достаёт из тумбы смазку, чтобы вылить её на пальцы. – Хён, я… – Не бойся, сейчас всё увидишь, – голос Чана стал ниже, и по телу Сынмина пробегают мурашки при одном только звуке и чувстве горячего дыхания над своим ухом. Чан ведёт смазанными пальцами между сведённых бёдер Сынмина, смазывает член и проскальзывает между его ног, вызывая непривычное трение и задевая мошонку. Сынмин зажмуривается, сильнее прижимает бёдра и кусает нижнюю губу почти до крови, снова чувствуя подступающую разрядку. Он кончает себе на живот, мелко сотрясаясь и чувствуя укус в плечо от Чана. Тот отстраняется, целует Сынмина в висок и упирается одним коленом в кровать, собираясь уйти. – Погоди, а ты? – Сынмин переворачивается на спину, разводит колени в стороны и глядит на Чана разбито. Тот шумно сглатывает, боясь взглянуть на Сынмина лишний раз, чтобы не сорваться на очередную глупость. – Я… Сам сейчас, отдыха- Сынмин приподнимается на локтях, вздрагивает от прохлады, пробежавшей по исцелованной груди, проводит языком по припухшим от поцелуев губам и отрицательно мотает головой. – Вернись. Чан послушно присаживается на постели. Сынмин перебирается ему на колени, плюёт на ладонь и оглаживает ей член. Ведёт в сбитом ритме и сцеловывает стоны Чана прямо с губ. Тому много времени и не нужно: он изливается почти сразу, впечатываясь лбом в грудь Сынмина и шумно дыша. – Фу, снова в душ, – первое, что слышит Чан сквозь послеоргазменный белый шум в ушах. Он смеётся хрипло и легко поднимает Сынмина на руках. Сонный Мингю бездушно тарабанит дверь, слыша в ответ только: “Я не буду тебя целовать, пока не почистишь зубы, извращенец!”. – Чан… – Сынмин разглаживает пальцами складочки на постели и смущённо смотрит на хёна. Тот глядит в ответ, не стесняясь: Сынмин слишком очаровательный, чтобы упустить хотя бы один момент рядом. – Да? – А почему мы никогда… Ну… Почему ты никогда не… М… – Сынмин прячет лицо в подушке так, чтобы выглядывала только правая щека с очаровательными родинками у уха. Чану хочется поцеловать. Он придвигается ближе и гладит парня по влажным волосам. – Говори, как есть. – Почему мы никогда не пробовали с… Чтобы… Внутрь. Чан замирает. Сынмин приподнимает голову и смахивает чёлку с глаз. – А ты думаешь, я опытнее тебя в этом плане? – Тихо предлагает Чан. – Что, прям совсем никого не было? – Сынмин удивлённо шепчет. – До нашего… Перерыва… Не было. После один раз, но совсем неудачно, – Чан ведёт плечами и прячет неловкость в коротком поцелуе куда-то в подбородок Сынмина. – С девушкой или парнем? – С парнем. – Понятно. – А ты хочешь? – … – Сынмин. – Нет. Чан кивает задумчиво. Сынмин вновь ложится щекой на подушку и смотрит пристально, в сотый раз изучая красивый профиль Чана. – А ты? – спрашивает совсем тихо. – Что я? – Чан натягивает свою часть одеяла до ушей и укладывает горячую ладонь на талию Сынмина. – Хочешь? – Сынмин спрашивает в самые губы. – Сейчас меня всё устраивает, – Чан улыбается в поцелуй. 2. Obsessed – Ayumu Imazu Минхо задумчиво рассматривает собственные носки. Тишина собственной квартиры, в которой круглыми сутками шумели либо родители, либо друзья, либо коты, сейчас вводила в ступор. – …Так я могу тебя поцеловать? – Ну попробуй, – Минхо всё же поднимает взгляд и ухмыляется. – Значит, нельзя, – голос звучит обиженно. – Я такого не говорил, – он заигрывает. Это очевидно. Его обнимают за плечи и обжигают дыханием висок. – Тогда почему не можешь просто согласиться? – А если я ещё не целовался? – Минхо на самом деле совсем не умеет заигрывать. Он хлопает глазами, надеясь, что это не выглядит тупо. Кажется, сработало, потому что физиономия напротив стала ещё более обалделой. Минхо физически ощущает взгляд на собственных губах, размыкает и проводит по ним языком прежде чем сказать: – А ты? – Что я? – Целовался? – Да… В старших классах в Австралии. – Ну так чего тогда не целуешь сейчас? Целоваться приятно. Минхо хихикает в ответ на заполошное “Минхо-я”, когда они отстраняются друг от друга. Ему мало. Минхо лезет за новым поцелуем, смакует чужие губы и улыбается, когда его привлекают ближе, зарываясь в волосы на затылке. – Кажется, ты мне наврал, – Минхо фыркает, когда его тычут пальцем в грудь укоризненно. – Просто я хорош во всём, Чанни-хён. – Я заметил. Поэтому ты мне нравишься, – Чан гладит Минхо по щеке, подушечкой большого пальца тычет в родинку на крыле носа. Коротко чмокает и улыбается так, что вокруг глаз появляются веточки морщинок. – А я тебе? Минхо думает, что Чан похож на пса, когда склоняет голову набок. Он моргает быстро-быстро и неопределённо мотает головой. – Не знаю. Но мне нравится целоваться. 6. Heartbeat – Childish Gambino – Мин-а. – Что? – Сынмин улыбается Чану, когда тот разворачивается от плиты. Сам парень сидит на кухонном столе, беззаботно покачивая ногами (спасибо Мингю, отвлекшему этих двоих от поцелуев). – Ты уже думал о поступлении? Уголки губ Сынмина мгновенно падают вниз. Он принимает миску с рисом и подхватывает палочками кимчи из блюдечка, которое Чан ставит на стол через секунду. Набивает рот в знак протеста и утыкается глазами в колени. На одно из них ложится ладонь Чана, но Сынмин не спешит с ответом. – Я понимаю, это тяжело. Я тоже, знаешь ли, не в восторге от своего университета, но это тот выбор, который придётся сделать. Или ты сначала хочешь в армию? – Хён, – Сынмин стучит палочками по столу и берёт ложку, зачёрпывая рис. – Я просто пойду туда, куда возьмут. – Ты уверен? Может тебе нравится что-то? Ты же играл на гитаре, да и сейчас тоже вроде… – Чан неосознанно гладит Сынмина по коленке, наблюдая, как тот методично ест рис, подкладывая в тарелку яйца и овощи. – Или тот же английский, у тебя очень хороший уровень, может… – Но я ничем из этого не горю. Я вообще ничем не горю. Может, бейсболом, но я последние пару лет там просто злость выплёскивал, ничего особенного. Мы даже дальше городских соревнований не выбирались. Я понятия не имею, хён, пойду на вонючий юридический и успокоюсь, – он поджимает губы и елозит кусочком кимчи по тарелке, собирая рисинки на дне. – Но может всё-таки… – Я уже думал. Это сложно, хён. Легко таким, как Хёнджин и Джисон, они как угорели по танцам, так и пробьются в эту стезю. Хёнджин ещё рисует, читает и в фильмах разбирается, я в шоке, как он всё успевает. Джисон… Он по играм и аниме, точно друзей в универе найдёт. А я… Не знаю. Не то чтобы я дурак какой-то, но я просто умею учиться, просто умею поддержать диалог, просто умею слушать. Ты вообще знаешь, какой мой любимый цвет? Рука Чана останавливается у края шорт Сынмина, и он поднимает на него встревоженный взгляд. – Фиолетовый? Сынмин вскидывает брови. Чан закусывает губу. – Я тебе говорил? – Нет. – А откуда? Чан неопределённо ведёт плечами и чмокает Сынмина в щёку. Говорит вполголоса: – Я просто хочу, чтобы ты не разочаровался после. Но я поддержу твой выбор в любом случае. Извини, если расстроил. 4. дыши – Элли на маковом поле Минхо сверкает на Чана глазами сквозь взмокшую под дождём чёлку и небрежно скидывает кеды в коридоре, проходя вглубь квартиры. – Как так вышло? – говорит вместо “привет”, садясь за кухонный стол. – Что именно? – Чан подрывается, чтобы подогреть чайник, но Минхо останавливает его за запястье. – Ты понял. Смотрит в глаза. Чан кусает губы и отворачивается. – Это была его инициатива, Минни. Все вопросы задавай ему. – Не называй меня так, – Минхо сильнее вжимает пальцы в чужое запястье и ухмыляется, замечая складку между бровей Чана. – И что с того? Что он тебе сказал? – Что мы… Что он чувствует, как мы отдаляемся, – Чан выпутывает руку из хватки парня и садится за стол, – и что это не ощущается, как отношения двух равных людей. – То, о чём я тебе и говорил. Хён, мало просто понравиться друг другу. Типа, ты классный, красивый, тебя очень легко захотеть, но, – Чан поднимает глаза только чтобы заметить, как кривится лицо Минхо. – Прости, просто не мой типаж. И не типаж Сынмина, это точно. – Почему ты так в этом уверен? – Какой его любимый цвет? – Зелёный?.. – Чан смеётся и смахивает чёлку с глаз. – Слушай, я понимаю, к чему ты клонишь, но не может же всё определяться только тем, о чём мы говорили, а о чём нет… Мы много болтали, ходили на свидания, проводили время вме- – Фиолетовый. – Что? – Любимый цвет у Сынмина. Фиолетовый, – Минхо подаётся корпусом вперёд. – Я знаю, что вы много говорили и ходили на свиданки, не надо говорить так, словно это не само собой разумеющееся. Тем более с тобой, – он закатывает глаза на очередной непонимающий взгляд Чана. – Он тебе нравился? – Конечно, – Чан сводит брови к переносице. – И когда ты это понял? Чан закусывает губу и краснеет. Минхо всматривается в его лицо ровно до тех пор, пока ему не надоедает колючая тишина. – Понятно. То есть ты просто позволил себе вступить в отношения с парнем, который по тебе страдал месяц просто потому, что кое-кто другой до этого тебя отшивал. Что, настолько тяжко жилось? – Минхо подпирает щёку кулаком и ведёт кончиком пальца по столешнице. – Всё-таки сделай мне чай. – Сынмин очаровательный, – Чан заливает чайный пакетик кипятком и ставит чашку перед Минхо. – Ага. Но кто из вас двоих был ответственным за то, чтобы притормозить в самом начале, а не заваривать кашу, полностью забирая себе Сынмина. Ты можешь представить, какой он сейчас потерянный? – Минхо делает глоток и ставит чашку обратно. – И я очень рад, что вы разошлись. – Зачем ты пришёл? Минхо чувствует в голосе Чана знакомые нотки, и ему это не нравится. Он отпивает ещё немного чая и двигается на край табуретки. – Чтобы убедиться, что ты идиот, позволивший Сынмину в тебя по уши втюриться. Он не как я, хён. У него либо на полную катушку, либо никак. Только не скажет и не покажет он никогда, вот в чём загвоздка. И я хочу тебя попросить больше у него на глазах не появляться и не светить своей рожей в моём присутствии тоже. Окей? – он смотрит поверх чашки и хмыкает в ответ на кивок Чана. – И это всё? Минхо только успевает отставить чай, как ему на бедро ложится широкая ладонь, а Чан прижимается к губам. У парня лёгкие каменеют, а по телу проходится холод. Он отпихивает от себя Чана слишком сильно. Так, что тот падает на пол. Минхо глядит ошалело, вытирает губы тыльной стороной ладони, сжимает кулаки и садится на Чана, чтобы тот не встал, пока Минхо замахивается для удара. Первый – в скулу. Холод поднимается по телу жаром, Минхо зажимает губы и ударяет ещё два раза: по груди и в нос. Плечо, шея, руки, снова сжавшие бёдра, губы, другая скула, где-то рядом с виском. Минхо слепит красным от злости и слёз, он втягивает воздух носом и закрывает лицо руками, чувствуя, как саднит ладони. – Извини, – Чан шепчет, зажимая нос. – Я думал… – Ты никогда не думаешь, – Минхо вскидывает подбородок, поднимается и выходит из квартиры под разошедшийся дождь. Чан садится на полу и смотрит в чернеющее жерло коридора. 7. comedy – Sion Сынмин всё-таки поступает на “вонючий юридический”, и его душат в объятиях измотанные многочасовыми репетициями и прослушиваниями Джисон с Хёнджином, вместе с которыми он сидел на кухне и бесконечно обновлял сайт с таблицами на поступление. Зашедшая предложить обед мама тоже обнимает его и прижимается накрашенными красной помадой губами ко лбу. Тут же стирает след и воркует над тем, как не хочется отпускать Сынмина в самостоятельную жизнь. Тот ворчит что-то неразборчивое, соглашается на кимпаб и отвечает Чану ликующим смайликом в ответ на его десятое “Ну как там?” в чате ка-тока. Остатки беззаботной жизни перед началом учёбы пролетают незаметно. Сынмин слишком часто ночует у Чана, который страдает над собственными зимними экзаменами и изредка отрывается от компьютера чтобы бессильно поваляться на кровати. Он уезжает на рождество к отцу, новый год встречает в компании мамы и Сохана и в середине января узнаёт, что всё это время мама копила ему на квартиру. Отец смеётся в трубку, раскрывая Сынмину секрет многолетнего соревнования “кто подарит подарок покруче” и зовёт к себе в гости, где с гордостью вручает Сынмину сертификат на обучение в автошколе и дразнит ключами от новенького хёндая. Парень проводит в осадке следующую неделю, составляя списки для переезда (с Чаном на видеозвонке, который успешно улетел к семье в Австралию) и посещая лекции по теории вождения. Хёнджин с Джисоном вписываются в авантюру “переезд” мгновенно, самоотверженно таская коробки. Чан притаскивает с собой Чанбина, который умеет не только горланить песни женских к-поп групп, но и собирать мебель и при надобности растаскивать за шкирки Джисона с Хёнджином, которые по несколько раз за день умудрялись подраться насчёт того, где поставить тумбочку или фикус. Минхо заглядывает лишь пару раз, одобрительно мычит и сетует на то, что Сынмин не собирается заводить кота. Сынмин тонет в заботах, отгоняет от себя любые непрошенные мысли, но никак не может отделаться от тревоги, которая с приближением марта скапливалась на стенках лёгких мерзкой чёрной жижей. Он с концами переезжает в квартиру ближе к середине февраля и знакомится с сонным параличом перед днём Святого Валентина. Джисон приезжает на такси через час после того, как ему звонит заплаканный Сынмин и сбивчиво рассказывает о кошмаре и чёрном пятне в пролёте, которое начало его душить, не давая двинуться. Сынмин дрожит и рвано хнычет, уже без слёз, с непрекращающимся чувством постоянно сокращающихся от паники лёгких. Джисон вытирает салфетками кровь из носа, воркует над Сынмином и отходит лишь на минуту, чтобы кинуть запятнанную наволочку в стиральную машину и налить другу воды. Сынмин выпивает стакан залпом, извиняется тысячу раз, воет бессильно на улыбку Джисона и небрежное “Всё окей, мы же друзья” и бурчит ему в грудь, снова утопая в объятиях. – И вообще, ты меня сам успокаивал сколько раз, когда мне кошмары снились. – Всё равно. Я слабак. – Неправда, Сынмин, – Джисон поднимает его лицо за щёки. – Ты самая сильная собака. Сынмин дует губы, звучно шмыгает и закрывает глаза. Джисон смеётся тихо, взлохмачивая его чёлку и через каких-то полчаса задрёмывает рядом с уснувшим Сынмином, героически вытерпев ещё несколько потоков жалоб и перепираний. – Знаешь… – Сынмин сидит на табуретке на кухне, наблюдая, как Джисон готовит им нехитрый завтрак из тостов и омлета. – Последнюю неделю я совсем не хочу видеть Чана. И мне снились кошмары… С ним. – Какие? – Джисон достаёт хлеб из тостера и намазывает на него масло. Ставит тарелки на стол. – М… – Сынмин ведёт пальцем по столу, чувствуя, как горят уши. – Что он до меня домогается. Лицо Джисона мгновенно становится серьёзным. Он сводит брови к переносице, сжимает губы и расправляет плечи. Сынмин замечает, как его рука сжимается в кулак до белых костяшек. – Что он делал? – Сынмин никогда не видел друга таким. Он тушуется и отводит взгляд. – Ничего. Правда ничего, Джисон. Просто… Наверное в этом и дело… Я не знаю. – Сынмин? – Джисон окликает тихо, смягчая тон. – Расскажи всё по порядку. Что-то пошло не так? – Ну… – Сынмин оттягивает чёлку вбок. Буравит взглядом угол кухни над раковиной и начинает неторопливо рассказывать, иногда останавливаясь. – После нового года Чан приехал из Австралии, и у него сразу навалилось много работы. И я всё понимаю, он сейчас занятой, ему надо часто работать из дома даже, поэтому нет много времени на меня и на наши отношения, но просто… До прошлой недели я просто был у него дома, читал, делал что-то по курсам, а он сидел за ноутбуком и вот так до самой ночи. А потом мы шли в душ и иногда занимались сексом, если не устали, а потом с утра он готовил мне завтрак и вечером всё повторялось, если я приезжал к нему после автошколы. Знаешь, словно какой-то порочный круг, и если раньше мы выбирались куда-то, то сейчас максимум сходим за продуктами. Я будто десятый год с ним в браке, – Сынмин всплескивает руками и Джисон тяжело вздыхает. – Что, я тут должен только инициативу проявлять? Я пытался. Звал хотя бы в парк или кофейню, а в ответ только “Минни, я занят, иди без меня”. Зато на потрахаться час ты выделить можешь, господи, прости, Джисон, я… Я… – Сынмин закрывает лицо руками и вжимает голову в плечи, чувствуя прохладу под носом. – Сука, опять. Джисон стоит на пороге ванной, пока Сынмин умывается и смотрит на него грустными-грустными глазами. – Только не жалей меня, пожалуйста, – он разворачивается к нему лицом и пересиливает себя, чтобы улыбнуться. – Наверное, надо с концами расстаться и начать новую жизнь в университете. Я ещё аккаунт в тиктоке вести начну, где буду показывать, какой продуктивный и классный, – Сынмин смотрит в сторону и набирает в лёгкие воздух, продолжая тираду. – Просто заколебало, у меня опять чувство, что я живу по его правилам, и даже сейчас я его пытаюсь игнорить, а он соображает написать мне только под вечер. И ладно, если бы он мне сказал: “Много работы, извини, не могу уделять время нам”, так нет… Через два часа мы должны быть в кино, на которое он обещал купить билеты. Вчера я спросил его об этом, и он всё ещё меня игнорит. Мне кажется, если я ему сейчас напишу, что мы расстаёмся, он мне просто скинет “ок” в ответ и опять пропадёт, – Сынмин вытягивает перед собой руку с поднятым вверх большим пальцем и издаёт непонятный звук между хмыканием и всхлипом. Джисон задумчиво трёт переносицу. – Сынмин, поехали бить ему ебальник. Они синхронно вздрагивают на звук домофона. Сынмин выходит в коридор и замирает, видя в маленьком экранчике Чана. – Вспомнишь солнышко, вот и лучик, – неодобрительно тянет Джисон у самого уха. Сынмин вздыхает, открывая дверь и поворачивается на Хана. – Возьми свои вещи и сядь у меня. Не уходи, ладно… Если так выйдет, что мы пойдём ко мне, спрячься на балконе. – Что за конспирация, я могу ему и на пороге въебать, – Джисон умеряет пыл под серьёзным взглядом Сынмина. – Понял, ладно. Он скрывается в комнате со всеми вещами ровно в тот момент, когда в дверь тихо стучат: Чан никогда не пользовался дверным звонком. Сынмин набирает в лёгкие воздух и открывает. 8. Zombie (English Version) – DAY6 – С днём Святого Валентина, Минни, – парень переступает порог и протягивает Сынмину коробку конфет. – Решил заехать за тобой пораньше, чтобы провести немного времени перед кино, – он обнимает парня за плечи, оставляя поцелуй на скуле. – Хён, – Сынмин чувствует, как Чан напрягается всем телом. – Нам надо поговорить. – О чём? – Чан непонимающе моргает и Сынмин понимает, что его это бесит. Он разворачивается на пятках и проходит на кухню, чувствуя, как за ним следует Чан. Они садятся за стол. Сынмин замечает, что Джисон даже свою порцию завтрака забрал, ещё немного успокаивается и начинает: – Нам надо расстаться. Очень глупо было начинать всё снова, знаешь ли. Я всё же не способен на отношения с тобой. – Тебя что-то не устраивает, Минни? – Не называй меня так. – Хорошо. Чан накрывает ладонь Сынмина своей, но тот одёргивает руки и парень лишь разочарованно жмёт губы. – Тогда расскажи, почему ты считаешь, что нам нужно расстаться. Сынмин ёрзает на табуретке, которая резко стала слишком неудобной, сглатывает противный комок в горле и перебарыввает желание плюнуть на всё, повиснуть на шее у Чана и наболтать ему всякий влюблённый бред. – Потому что… – он делает большой глоток воздуха. – В последнее время мы слишком сильно друг от друга отдалились. И при этом ты не делаешь ничего, чтобы это поменять, тебя будто всё устраивает… – Сынмин, у меня много работы, ты же знаешь. – Работа – такая же часть твоей жизни, как и я, хён, – Сынмин выгибает брови и чувствует, как предательски дрожит верхняя губа. – И я хочу быть для тебя чем-то большим, чем просто частью быта. Я не согласен до конца дней сидеть дома, смотреть как ты работаешь и довольствоваться парой свободных часов, которые мы проводим в тех же четырёх стенах, – Чан пытается возразить, но Сынмин останавливает его жестом. – На любую мою инициативу ты отвечаешь отрицательно, а я тоже хочу быть любимым. Я устал просто любить, Чан, устал силой тебя куда-то вытаскивать, устал мириться с тишиной с твоей стороны. Ты вообще заметил, что за последнюю неделю мы общались только два дня? И это единственные дни за последние несколько месяцев, когда ты писал мне первым. Что между нами происходит, хён? Чан опускает взгляд и тяжело молчит. Сынмин сминает в пальцах край футболки. – Я просто словно застрял с тобой. И если тебе окей, то мне это совсем не нравится. Я больше двух лет живу тобой, и сейчас создаётся впечатление, что всё зря. Ты вообще меня любишь? – Люблю, – Чан отвечает тихо, и у Сынмина начинает ныть в висках. – То есть я твой любимый человек? Чан медлит, Сынмин сжимает руки в кулаки, сглатывает и кое-как справляется с порывом зажать себе уши и зажмурить глаза до тех пор, пока Чан не уйдёт. – …или я просто был самым удобным вариантом? Чан кривит губы, мотает отрицательно головой, булькает горлом, явно сдерживая ругательство или слёзы. – Не называй это так, – он снова порывается взять Сынмина за руку, но сжимает пальцами воздух. – А как ещё? – Сынмин скрещивает руки на груди. – Как мне это воспринимать? У тебя кто-то есть? Кто-то был? Тебе кто-то нравится? Или ты всё это время просто ждал, пока какой-нибудь дурак на тебя западёт и без задней мысли согласится на отношения? Хён, будь со мной честным хотя бы один раз. Будь честным хотя бы с собой. – Минхо. – Что? – Мне нравился… Нравится Минхо, – Чан смотрит в глаза Сынмина серьёзно. – Мы… Целовались до того, как я познакомился с тобой и у нас всё закрутилось. Минхо не подпускал меня к себе ближе, и я решил… Сынмин, ты очаровательный, поэтому я не мог устоять и упускать шанс, когда ты… Сынмин поднимается и отходит к графину с водой, чтобы налить стакан и выпить его почти залпом. – Тебе лучше уходить прямо сейчас и больше никогда у меня… У нас на глазах не появляться. Спасибо за все эти месяцы вместе, было круто, правда. Но сейчас я не хочу тебя видеть, хён. Если я оставил у тебя какие-то вещи, оставь себе. – Сынмин, – Чан встаёт следом и подходит к парню совсем близко, укладывая ладони на талию. Тот хмурится и укладывает ему ладони на грудь только чтобы оттолкнуть. – Иди. Иначе я позвоню Минхо. Он точно будет рад ещё раз тебе врезать, – Сынмин криво улыбается, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Чан стирает её большим пальцем: Сынмин вздрагивает всем телом – и, наконец, уходит, тихо закрыв за собой дверь. Сынмин оседает на пол и старается не думать о тихом “Спасибо” на прощание. Джисон возвращается на кухню с нечитаемым выражением лица. – Ты как? – он подлетает к другу, обхватывая его за плечи. Сынмин шумно выгоняет воздух из лёгких и укладывает тяжёлую голову Джисону на грудь. Говорить не хочется, равно как и плакать. Сынмин смотрит пусто куда-то в сторону и еле ощущает, как Джисон ласково перебирает волосы у него на затылке. – Давай я позвоню Хёнджину и мы сядем смотреть Великого шоумена? – Джисон улыбается на слабый кивок. – Я хочу карамельный латте и мармеладок, – он невольно улыбается на смешок Джисона, которого всегда веселил капризный Сынмин. – Кислых? – Кислых. Сынмин пишет Минхо вечером, когда друзья уходят, успев за целый день задушить его в объятьях с тысячу раз, обозвать Чана всеми возможными словами и провести два часа за очередными перепираниями, что смотреть. Хёнджин заставляет их смотреть анимированные короткометражки какой-то французской школы мультипликации, дуется, потому что никто не хочет слушать про отсылки на Шекспира в поп-культуре, и первую серию “Вселенной Стивена” смотрит сквозь пальцы и втягивается только тогда, когда Джисон читает ему лекцию про Ребекку Шугар и её “невъебенный вклад” в фандом культуру. Сынмин кидает в общий чат тест на персонажа из мультфильма и отказывается смириться с результатом, выдавшим ему картинку с Перл. Он досматривает двенадцатый эпизод в одиночестве и открывает чат в ка-токе, напевая под нос Giant woman. сынмооооо: Минхо-хён кот-хён: я сынмооооо: мы расстались кот-хён: ура ура ура ура УРА!! сынмооооо: Чан-хён рассказал о вас кот-хён: не ура Сынмин гипнотизирует отправленное им “????”, на которое Минхо отвечать отказался. Он включает тринадцатый эпизод. Минхо приезжает к концу пятнадцатого, отрывая Сынмина от бессмысленного спора в общем чате с Хёнджином и Джисоном, которым не хватило нескольких часов у него дома. – Конец зимы, блять, какого хуя снега столько… – Минхо скидывает кроссовки с примятыми пятками в коридоре, стряхивает с волос снег и улыбается Сынмину, всучая ему огромный стакан карамельного латте и пакет фруктов. – Как ты, Сынмо? Сынмин непонимающе выгибает брови и относит всё на кухню. – Уже неплохо, хён. У меня была активная терапия. – Эти малявки приезжали? – Минхо выглядывает из ванной. Он брызжет в лицо Сынмина водой с рук. – Садись и пей кофе, остынет. Сынмин фыркает в стакан, слушая Минхо, который, в противовес ворчливому тону улыбался мягко, нарезая фрукты и выкладывая их на тарелку. – И что он тебе рассказал? – Что ты ему нравишься, – Сынмин утаскивает дольку мандарина с тарелки. – Всё ещё? – Минхо разрезает пополам яблоко и стреляет в Сынмина взглядом. – Больше ничего не говорил? – Я его сразу после этого выгнал, – обе ноги Сынмин поднимает на стул, задумчиво глядя мимо хёна. – Не расскажешь, что произошло? Минхо выдыхает шумно. – Видимо, нужно. Только давай договоримся, что я рассказываю тебе сейчас, и потом мы эту тему не поднимаем, окей? Сынмин быстро кивает. Минхо выкладывает на тарелку голубику и делает себе травяной чай. – Ну… В общем… Чан-хён тогда только приехал сюда из Австралии, я переходил в двенадцатый класс и ну… Не помню уже, кто его сюда привёл, вроде кто-то с кем он теперь в группе играет. Сказали, крутой чел, шутки травит, ещё и секси. Он начал ко мне катить где-то через три недели, а мне просто нравилось ну… Наверное, мне нравилось его внимание, – Минхо закатывает глаза. – Ну ты в курсе, все эти ухаживания его, смелые жесты. Но он словно хотел сразу и всего, а я не могу так. Мне кажется, встречаться надо только тогда, когда оба по уши и уже хоть немного друг друга знаете. Я как-то позвал его к себе, потому что Мингю-хён уехал в их квартиру с девушкой, и Чан не хотел им мешать. И мы… Я разрешил ему себя поцеловать, мне понравилось… Фу, блять, кошмар какой, – Минхо смотрит на Сынмина. – Ну он объективно хорошо целуется, – парень жмёт плечами. – Да. Короче, мы ещё несколько… Много раз целовались, но не переходили дальше. Я не позволял, и на свидания с ним не соглашался. Его всегда слишком много будто. А ещё я видел, что ты на него запал, и мне не хотелось ну… Не знаю, просто было ещё одной причиной не давать Чан-хёну шанс. И мне не нравилось, когда у вас всё так быстро начало развиваться. Как скоро вы переспали? – Мы никогда не… Ну, без проникновения, но… – Сынмин чувствует, как краснеет и вспоминает шестнадцатилетнего себя. Руки Чана на животе, его пристальный взгляд и то, как у Сынмина от этого перехватывало дух. Минхо закатывает и цокает языком. – Не обязательно куда-то совать свой член, чтобы называть это сексом, ты сам это понимаешь. Так когда? – После первого свидания. Прямо перед днём рождения Чана э… Ему девятнадцать исполнялось. – Пиздец, – Минхо выставляет ладони в защитном жесте. – Нет, не то чтобы я какой-то там душнила или морализатор, но просто… Тебе не кажется, что это слишком м… – Не знаю. Но учитывая, что он до этого тебе в любви клялся и ухаживал, то теперь мне тоже кажется, что мы тогда слишком поторопились, – Сынмин задумчиво жуёт банан. – Он поторопился, – поправляет Минхо. – У тебя уже был месяц страданий по его заднице, а Чан даже имени твоего особо не знал за пару дней до этого. Тем более тебе шестнадцать только исполнилось, уж прости, в моей голове это не укладывается, хотя я постоянно слушал истории некоторых из прошлой компашки про то, как они с четырнадцати трахались постоянно. Ладно, не об этом сейчас… Ну, ладно, познакомились и вроде нет проблем, тем более у нас с ним ничего и не было, по сути, имеет полное право, но пик хуйни был, когда после вашего расставания я пришёл выяснить, что он умудрился отчебучить, а он… Сынмин давится кофе, когда Минхо рассказывает про тот злополучный вечер и прячет лицо в коленях, судорожно обдумывая все принятые им решения за последние два года. Стоил ли вообще Чан того? Сынмин чувствовал, что, оторвав от себя огромную часть, связанную с его именем, он остался полностью пустым. Где он сейчас? Будущий студент юридического, без малейшего желания связывать с этим свою жизнь, оставшийся без хобби, любви и хоть какой-нибудь мотивации существовать. Плечо начинает противно ныть, и Сынмину кажется, что вместе в фантомной болью-напоминанием об умершем для него бейсболе, начало колоть где-то в районе сердца. – Хён, – он поднимает глаза на Минхо. – Что мне делать? Тот ведёт плечами и переводит взгляд на окно, за которым всё ещё падал снег. – Жить. Придёт весна, начнётся учёба, и станет легче. Я обещаю, Сынмо. – Хён. – Да? – Минхо выкладывает голубику в форме цветочка. – Останешься на ночь? Минхо заходит в спальню позже на полчаса, потому что принимал душ и мыл посуду. Он смотрит на напряжённую спину Сынмина, вздыхает и ложится рядом, сверля глазами потолок. Сынмин переворачивается на другой бок и утыкается ему в плечо носом, шумно дыша. Минхо молча слушает, как Сынмин плачет, и обнимает его только тогда, когда парень начинает тихо сопеть заложенным носом и вздрагивать от, кажется, тревожного сна. В ту ночь Сынмину снится Чан. Он снится ему каждую ночь вплоть до марта. Будит посреди ночи, целует, кусает, кричит, улыбается, обнимает, гладит, танцует, извиняется, плачет, поёт. Убивает. Превращается в волка с пеной в уголках челюсти и набрасывается на Сынмина. 9. The Bidding – Tally Hall Сынмин приезжает на пары в “вонючем юридическом” на своей машине, головой бьётся об стол на регулярной основе от количества правовых дисциплин, лекций и всего того, что ему совсем не хочется запоминать. Он и не запоминает. Как и имена одногруппников, преподавателей и клубов, в которые всем первокурсникам настоятельно рекомендовали записаться. Сынмину хватило нервно дёрнувшегося глаза при виде бейсбольного клуба, где тренером был бывший участник его любимой команды. Он пытается повторить подачу дома, но его тут же позорно скручивает болью в правом плече. Сынмин падает на кровать с идеей переосмыслить своё существование. Общий чат с Джисоном и Хёнджином не мигает уведомлениями весь первый месяц учёбы: им лишь единожды удаётся выбраться втроём в кофейню, чтобы поболтать, и то рядом с корпусом универа этих остолопов. В итоге Сынмин два часа слушал восхищения друзей по поводу тренеров, преподавателей, атмосферы общежития, где они регулярно сидели друг у друга в комнатах, точно действуя на нервы соседям. Сынмин улыбается на горящие глаза этих двух, мешает трубочкой свой американо, в котором уже давно растаял лёд и смахивает уведомление в чате группы. – А ты как? – Джисон взъерошивает недавно покрашенные в синий волосы (очередная шальная затея Хёнджина, посетившая его дурную голову в три часа ночи). – Зубрю конституцию. Записался на китайский, теперь зубрю ещё и иероглифы, – Сынмин жмёт плечами и хмурится, видя сожаление в глазах друзей. – Не надо такие физиономии строить, мне просто надо влиться. – А одногруппники как? Задружился с кем? – Хёнджин подпирает кулаком щёку и горестно вздыхает в ответ на отрицательно замотавшуюся голову Сынмина. – А тусни для первокурсников у вас не предвидится? – Не интересовался. – Приходи на нашу, а, – Джисон выпячивает нижнюю губу. Им требуется десять минут, чтобы уговорить Сынмина присоединиться к сомнительной тусовке какого-то баснословно богатого первокурсника с заманчиво пустым домом. Спустя неделю парень уже оценивающе пялится на себя в зеркало, пока вокруг носятся Хёнджин с Джисоном, в одной штанине на двоих, с абсурдным количеством геля на волосах и дешманскими побрякушками, которые позеленеют после первой носки. Сынмин поправляет ремень на джинсах, дёргает чёрную водолазку у локтей, отчего она заходится складками, опасливо проводит пальцами по уложенной наверх чёлке (Хёнджин пошёл ва-банк, аргументируя каждый свой сомнительный поступок бальным прошлым) и обречённо вздыхает. В зеркальном отражении видно Джисона, который сидит на краю кровати (всё ещё в одной штанине, но уже в майке), намазывая на ногти чёрный лак, пока Хёнджин самозабвенно уродует ножницами свитер Джисона, делая из него кучу разболтанной пряжи. На самом Хёнджине какая-то до нелепости помпезная красная рубашка, которую тот точно урвал в драке с фешенебельной бабулей в сэконд-хэнде, а рядом печальной лужей валяются джинсы-клёш. Он что-то бубнит про глэм-рок и Боуи, неумело завивая свои отросшие волосы на валик (Сынмин шутит, что после вечеринки им придётся бриться налысо) и намазывая на глаза чёрные тени с блёстками. Джисон с воплями отбирает у него красную помаду, едва ли не самолично натягивает чёртовы джинсы на тощий зад Хёнджина и со вселенским осуждением рассматривает его остроносые туфли в коридоре. – Прости, дорогой, я совсем не шарю за… Как вообще эту ебень обозвать? – Джисон проводит ладонью вертикальную линию от макушки до пяток Хёнджина. Тот пунцовеет возмущением, и Сынмину приходится потратить пять минут на то, чтобы разнять их. Самым действенным аргументом становится: – Ещё секунда, и трезвым водителем становится кто-то из вас. В машине Джисон тянется с заднего сидения к плечу Хёнджина на переднем. – Слушай, а ты как думаешь, она там будет? Хёнджин лишь жмёт плечами безразлично, что-то тыкая в телефоне (Сынмин готов поспорить, что он опять вписался в какую-то бессмысленную фандомную перепалку на богом забытом форуме), – Будет и будет, там много кто будет, Джисон. Не парься так. – А если я буду вести себя, как идиот? – Сынмин чувствует, как следом за коленкой Джисона, начинает трястись вся машина. – В смысле “если”? – Хёнджин откладывает телефон. – Если ты не понравишься ей в своём идиотском амплуа, тогда зачем это всё вообще? Ради 1%, когда у тебя в голове мелькает здравая мысль? Сынмин притормаживает на светофоре как раз тогда, когда Хёнджину прилетает оплеуха по залаченному затылку. – А никто не хочет посвятить меня, что за “она”? М? – он встречается с неловким взглядом Джисона через зеркало заднего видения. – Чон Еин, со второго курса актёрского, Джисон неделю ссался подойти к ней на бальном классе, чтобы предложить тренироваться в паре. – Мы уже месяц почти вместе танцуем вообще-то! И это была эта твоя… Как там её… Крутуазность. – Куртуазность. И насколько ты продвинулся, мой милый Дон Жуан? Сынмин смеётся, когда Джисон с болезненным воем падает на сидение и дальше, судя по звукам, пытается задушить себя ремнём безопасности. – Понятно всё с тобой, – он выкручивает руль, заворачивая в район с частными домами. – Да слушай, не парься, всё нормально будет. Джисон мычит что-то непонятное и отказывается вылезать из машины, когда Сынмин паркуется напротив трёхэтажного нечто, в окнах которого уже мигала разноцветная подсветка и была слышна приглушённая музыка. Хёнджин затаскивает их двоих внутрь, выискивает среди кучи незнакомых лиц известные ему макушки и тщетно пытается перекричать музыку. Сбоку на них налетают с объятиями, и Сынмин вздрагивает от восторженного вскрика Джисона. – Феликс! Ты сегодня секси. 10. Fuck your Accent – Bonaparte Сынмин разглядывает парня чуть пониже него с тёмным маллетом и яркой россыпью веснушек на лице. Взгляд невольно соскальзывает на кроп-топ, оголяющий тонкую талию, и ниже, на джинсы, увешанные цепочками и брелками и массивные ботинки. Парень раскатисто смеётся на очередную позорную фразу Джисона, машет Хёнджину, который тут же отлипает от их компашки, унесённый потоком в сторону алкоголя и после встречается глазами с Сынмином. “Красивый”. Сынмину пора перестать ходить на попойки. – Сынмин. – Феликс. – Уже знаю. – Мне нравится твоя водолазка, – у Феликса вездесущие руки. Сынмин улыбается невольно на ладонь на своём плече. – А мне… – он бегает взглядом по парню, не зная, за что уцепиться, чтобы звучать посолиднее. Оттягивает указательным пальцем воротник кофты, сглатывает и говорит первое, что приходит в голову. – Ты мило улыбаешься. И веснушки. Прыгают. Ну, в смысле, когда улыбаешься, они такие, – Сынмин дёргает пальцем и чувствует, как краснеет. Феликс смеётся, ладонью сползая ниже по руке Сынмина и скрепляя их пальцы. – Милый. Я о нём позабочусь, Джисон-и! Сынмин кидает прощальный взгляд на Джисона, который, вероятно, уже минуту пытался сдержать смех, наблюдая за этой нелепейшей сценой. Он машет им неопределённо и галатно удаляется в том же направлении, что и Хёнджин (точно делиться выдуманным за секунду дорамным сценарием), врезается в какую-то девушку, отскакивает на метр и начинает с энтузиазмом кланяться. Он дальнейшего созерцания позора друга Сынмина отвлекает ладонь Феликса на собственной щеке. – Не видел тебя в университете, – он утягивает его к танцующим, при этом держа на расстоянии от колонок, чтобы можно было не так сильно надрывать глотки в попытках поговорить. – Я… Друг Джисона и Хёнджина, мы в одной школе были. – Понятненько, – Феликс щурится на улыбке, и Сынмин думает, что это очаровательно. Он начинает неосознанно покачиваться в такт музыке. – А ты тоже на танцевальном? Феликс кивает, добавляет что-то про классы рэпа и пилатеса и внезапно смеётся. – Не знал, что пилатес настолько забавный, – Сынмин старается игнорировать их всё ещё соединённые руки. Мозг не может фокусироваться ни на чём определённом, изнывая желанием вместе с обстановкой сменить курс жизни, запутывая его окончательно. Все силы уходят на слабое балансирование между самоанализом и похуизмом. Сынмин выбирает последнее, когда Феликс отвечает: – Нет, забавно, что здесь почти все занимаются танцами, но всё равно двигаются как сосиски. Ты кстати когда-нибудь занимался? – Нет, только бейсболом. Феликс закидывает его вопросами первые пятнадцать минут. Выпытывает любимый цвет (у Феликса синий), фильм, песню, книгу (Феликс почти не читает), спрашивает, играет ли Сынмин в Лигу легенд и колошматит его в грудь, когда тот смеётся над его кровью и потом полученной бронзовой лигой. Вокруг становится больше танцующих, музыка живее, запах алкоголя сильнее, и Феликс растворяется, завораживая Сынмина. Феликс танцует, улыбаясь собственным мыслям. Отлучается на минуту, чтобы вернуться с двумя стаканчиками в руках, предлагая один Сынмину. Тот только тогда понимает, что уже неизвестно сколько стоит, как дурак последний, сражаясь с самим собой, потому что Феликс неземной и неосязаемый. Неприкасаемый. Но Феликс касается Сынмина, и сознание съезжает набекрень. Тот кивает серьёзно на то, что Сынмин за рулём и приносит ему стакан колы (вишнёвой, каким-то образом он успевает выяснить и это). Среднестатистическому Хван Хёнджину (далее – идиоту) требуется час на то, чтобы растанцевать среднестатистического Ким Сынмина (далее – жертву). Феликсу, точно выбивающегося из понятия “среднестатистический” требуется двадцать минут, стакан колы и полупьяная улыбка, проспонсированная двумя выпитыми коктейлями. Жертва не знает, как себя чувствовать, когда обнаруживает свои ладони на талии Феликса, его руки на своей шее и горячий шёпот в ухо: – Не стесняйся, милый. Ему однозначно заказан путь на попойки. Феликс пьянеет после четвёртого стакана, начинает липнуть к Сымнину ещё сильнее, дует губы (не так отвратительно, как Джисон) и предлагает им выйти на улицу, где протягивает Сынмину его первую сигарету. Тот кашляет после первой же затяжки, но героически решается на вторую, чувствуя, как вечерний воздух липнет к коже, потому что взять куртки они, конечно же, не додумались. – Ты милый! Такой… Shining! Не знаю, как на корейском, прости, – Феликс улыбается зубасто и перехватывает сигарету из пальцев Сынмина, затягиваясь и стреляя в него лукавым взглядом. – Сияющий? А откуда ты? – Из Австралии, – Сынмин отмахивается от дыма, беспорядочным облаком вылетевшим изо рта Феликса, и замирает на секунду. Отмахивается уже от паршивых мыслей. – Like your accent. Can I kiss you on the mouth? – You can do whatever you want, babe,– Феликс затягивается ещё раз, затаптывает окурок и скользит ладонями по плечам Сынмина. – I beg you to kiss me, – шёпот с привкусом дыма облизывает губы. – To touch me. To take me whole. Or you want me to take you? – Optional, – бормочет Сынмин, и Феликс рассыпается смешками. Сынмин не уверен, что это именно то, чего он просил от высших сил, когда задумывался о переосмыслении, но целоваться с Феликсом хорошо. Он фокусируется на его губах и руках, сам обхватывает за талию и жмурится довольно, когда Феликс тянется за вторым поцелуем, едва успев отстраниться. – Блять, – шепчет между поцелуями, под кожей пробегается жар, а мысли из головы улетучиваются, пульсируя единым желанием, которое не получалось вжать в буквы. – Хочу увидеть тебя за рулём, – Феликс прикусывает губу, ухмыляясь своим мыслям, и Сынмину определённо нравится ход мыслей парня. – А ещё что хочешь? – не удерживается от вопроса, лишь бы видеть, как ухмылка становится шире. – Боюсь, такое надо показывать, а не озвучивать, – лицо Феликса малиновое из-за красного света, бьющего из окон. Сынмин замирает, когда Феликс ощутимо оглаживает его грудь, обтянутую водолазкой и зажимает двумя пальцами сосок, параллельно вгрызаясь в губы. На секунду задумывается, можно ли опьянеть от одних только поцелуев, и разумно ли ему садиться за руль, когда на пассажирском будет сидеть дьявол воплоти. Рамки разума лопаются, продырявленные острыми зубами Феликса, которые тот вжимает в шею Сынмина перед тем, как затянуть обратно в дом. – Мне надо найти Хёнджина и Джисона, – бормочет парень. – Предупрежу, чтобы они сами добирались домой. Феликс кивает и не отлипает от лавирующего между людей Сынмина. Он находит Хёнджина на диване, всего взмокшего от танцев, с размазанным к чертям макияжем в окружении очевидно незнакомых Сынмину людей. Он хлопает друга по макушке, шепчет, что уезжает и старается ретироваться быстрее, чем капризно-обиженная физиономия Хёнджина не перерастёт в погоню. Джисон обнаруживается в углу с какими-то маргинальной наружности парнями и девушками (Феликс кричит Сынмину на ухо, что это старшекурсники с режиссёрского и актёрского). Кажется, он не разбирает слов Сынмина но всё равно кивает, перемигивается с Феликсом и возвращается к выслушиванию какой-то сплетни. В салоне автомобиля тихо, прохладно и пахнет лимоном. Феликс находит в бардачке мятный леденец и разгрызает его, запивая водой, найденной там же. Сынмин принимает из его рук бутылку, тоже делает пару глотков и поворачивает голову на парня, рассматривая его при белом свете лампочки сверху. Феликс правда красивый. С чуть влажными каштановыми прядями, самые длинные из которых едва касались плеч, и в пушистой белой кофте, которую он успешно нашёл среди вороха верхней одежды, сваленной в кучу рядом со входом. Феликс ловит его взгляд, улыбается и тянется, чтобы быстро поцеловать в щёку. – Включишь музыку? Сынмин включает радио и тихонько подпевает, иногда отвлекаясь на карты. Феликс затихает рядом, парень смотрит на него, когда они останавливаются на светофоре: прижавшись щекой к прохладному стеклу, Феликс разглядывал каждый огонёк и улыбался чему-то в собственных мыслях. – Слушай, – Сынмин аккуратно укладывает ладонь парню на колено и чувствует его пальцы поверх собственных. – А у тебя есть корейское имя? – Есть. Но Феликс привычнее, – Сынмин приподнимает уголок губ, когда Феликс начинает гладить его по костяшкам. – Ёнбок. – Я могу тебя так называть? А и ещё… Ты же тоже нулевого года? – Да, можешь, и да, – Феликс перехватывает его ладонь покрепче на следующем светофоре и быстро тянет на себя, чтобы звонко чмокнуть в губы. – Спасибо, Бокк-и, – Сынмин возвращает внимание дороге и довольно улыбается, когда слышит смешок в ответ на новое прозвище. – У тебя миленько, – Феликс проходит вглубь квартиры, и Сынмину хочется зарыть себя под землю, когда бардак в комнате напоминает об их суматошных сборах. Он торопливо сгребает всё на стол, раскладывая так, чтобы шаткая конструкция из лаков, гелей, ножниц и прочего богатства Хёнджина просто не рухнуло посреди ночи. Феликс – Ёнбок – обнимает его со спины и практически мурчит: – Wanna kiss you so bad. Они путаются в ногах, руках, вещах друг друга, пока все силы уходят на то, чтобы поменьше отрываться от поцелуев. Ёнбок валит Сынмина на постель, в несколько рывков снимает с него водолазку и плотоядно разглядывает торс, закусывая кончик языка (у Сынмина перед глазами плывёт, и он не осознаёт ничего из того, что происходит дальше). У Ёнбока на спине небольшая татуировка с крыльями, он успевает разглядеть это, пока парень разбирается с его джинсами. На груди у него, прямо под соском, набито 草莓, и Сынмин давится смешком. – Я кстати… Подготовился… – Ёнбок краснеет и прячет лицо в шее Сынмина, быстро кусая его. Он соскальзывает ладонями с талии на ягодицы парня и задумчиво мычит. – Давай без этого, ладно? – он немного сжимает пальцы и ухмыляется на новый укус. – Let me… – What? Ёнбок на спине, смотрит на Сынмина вопросительно, когда тот гладит его самыми кончиками пальцев и позже, когда распределяет по пальцам смазку. Сынмину нравится наблюдать. Шептать в ухо Ёнбока вещи, которые никогда бы не мог сказать на корейском. Глотать стоны, целовать каждую веснушку и чувствовать ловкие пальцы в своих волосах, на плечах, груди, лопатках; ногти, оставляющие полосы на лопатках. Ёнбок закрывает глаза, когда кончает, и валит Сынмина на себя, чтобы обнять до вжимающихся в лёгкие рёбер и поцеловать. – One more? – Ёнбок почти урчит, довольный и разнеженный. Сынмин целует снова, чувствует язык на своём, путается в каштановых волосах и тянет с силой, ухмыляясь на громкий стон. – Wanna hear you, – шепчет и слабеет от одной только ухмылки Феликса. Сынмин исцеловывает веснушчатые плечи, грудь, живот, кусает под рёбрами, проходится зубами и языком по соскам прежде, чем по очереди втянуть их в рот и языком мазнуть по татуировке. С энтузиазмом вылизывает дорожку от пупка до паха, точно сжимает бёдра Ёнбока почти до боли и вгрызается в их внутреннюю сторону, подбираясь непозволительно близко к члену, но не касаясь его. – Babe, stop torturing me! – голос Ёнбока гремит откуда-то сверху, когда губы Сынмина отрываются от кожи с характерным звуком, оставляя красный след. Он понимает, что не может сфокусироваться на парне, моргает несколько раз и улыбается глупо, когда его гладят по волосам, убирая чёлку с лица. Он лижет головку, хмыкает и вбирает член в рот, решив больше не дразнить. Ёнбок дрожит и стонет каждый раз, когда Сынмин чувствует упирающуюся в заднюю стенку горла головку. Второй оргазм накрывает парня неожиданно, Сынмин отстраняется и наблюдает за Ёнбоком, сокрушённым удовольствием и доводящим себя до пика рукой. – You’re incredible… – он садится на кровати, беспорядочно целует Сынмина, обнимает за плечи и забирается к нему на колени, чтобы прижаться вплотную и проехаться чувствительным членом по возбуждению Сынмина. Ёнбока от этого пробивает на надломленный стон, он откидывает голову назад и повторяет манипуляции, доводя себя до пограничного состояния. Сынмин следит, как завороженный, тянется к смазке в углу постели, вновь размазывает её по пальцам и прижимает подушечки к проходу. Ёнбок замирает, всматриваясь в глаза Сынмина и после кивает. – I want you inside, – Сынмин вводит средний палец. Ёнбок вновь ведёт бёдрами и ухмыляется на их синхронный стон. Сынмин, до этого растягивавший только себя, действует по наитию, но почти сразу понимает, что Ёнбоку нравится, когда от вводит пальцы по самые костяшки и немного сгибает их. Когда он находит простату, Ёнбок крупно вздрагивает и прижимается к нему вплотную. Сынмин чувствует, что парень снова возбуждён. Он закусывает тонкую кожу между шеей и ухом и продолжает входить в Ёнбока двумя пальцами, совсем скоро добавляя третий и стараясь не потерять сознание от непрекращающегося петтинга. Сынмин пропускает мимо ушей все пошлости, сказанные Ёнбоком с рычащим акцентом, пытается поцеловать, но лишь сбито дышит где-то напротив щеки парня, вжимая лоб в его висок. Ёнбок останавливается, позволяет Сынмину методично выбивать из него стоны равномерными движениями ладони, и обхватывает оба их члена, ведя рукой в едином ритме. Сынмин закатывает глаза и отвечает поверхностно на поцелуи, когда Ёнбок соединяет их рты, уложив свободную ладонь ему на затылок. – You're so good. Just for me, – Ёнбок прогибается аркой и откидывает голову назад. Сынмин загипнотизированный смотрит на то, как дрожит его кадык. Неосознанно вгрызается в запятнанную веснушками шею, начинает вводить пальцы быстрее и дрожит всем телом от внезапно накрывшего оргазма, который тут же заложил уши. Ёнбок стонет где-то рядом с виском Сынмина, и падает ему на грудь. – Ого, – Сынмина хватает только на это. Ёнбок смеётся слабо и утягивает его в горизонтальное положение. – Давай немного отдохнём и в душ, оки? – он быстро целует Сынмина в уголок губ. 11. Flowering – LUCY Ёнбок – Феликс – спит до обеда. Сынмин, подскочивший в восемь утра из-за дедлайна реферата по экономике и высохших от линз глаз, успевает усомниться в своих моральных выборах, приходя к тому, что никуда дальше заходить ему не хочется. Он рассматривает в телефоне фотографию с Ёнбоком, которую тот сделал сразу после того, как взял его номер телефона. Наверное, Ёнбок милый, заботливый и внимательный. Наверное, что-то и могло закрутиться, но именно этим утром Сынмин зарекается больше никогда не начинать что-либо на пьянках. Реферат пишется неохотно, кофе заканчивается ещё на середине второй страницы, а Ёнбок просыпается к концу пятой, когда Сынмин уже готов принять свою любимую асану: лбом в клавиатуру. – Доброе утро, – на Ёнбоке футболка Сынмина, волосы стоят дыбом, а на шее виднеется пара засосов (Сынмин сам выглядит не лучше, но всё равно тихо смеётся). – Доброе. В ванной тебе щётка лежит, будешь на завтрак яйца с рисом? – Спасибо. Угу. Только варёные, – Ёнбок целует Сынмина в лоб и уходит в ванную. Он ставит вариться яйца и возвращается к реферату, который, слава богам, приближался к логическому завершению. Уже менее лохматый Ёнбок наливает воду из графина и присаживается рядом, дожидаясь завтрак и разглядывая Сынмина. – Ты красивый, когда домашний такой. Сынмин ухмыляется и невольно задумывается: “Может быть, поэтому мы с Чаном никуда и не выходили. Я слишком красивый дома?”. – Я сказал что-то смешное? – Ёнбок милый, когда склоняет голову набок. Сынмин отрицательно мотает головой. – Нет, просто… Кстати… Ты же не против продолжить общение, но без… – он сминает в пальцах край футболки. Ёнбок берёт его ладони в свои. – Не против, Сынмин-и. Но мне понравилось всё, что было вчера, если ты переживаешь на этот счёт. И если ты передумаешь, я тоже не буду против, – он подмигивает, и сердце Сынмина ухает вниз, умывая руки в борьбе со здравым смыслом. – Угу. Э… Завтрак, – он поднимается и накладывает Ёнбок рис с яйцами, достаёт из холодильника мамин кимчи и замирает в задумчивости. – Ты кофе пьёшь? – Не-а, если у тебя есть чай, будет круто. Ёнбок уминает завтрак за считанные минуты. Сынмин улыбается на его благодарность и наконец нажимает “отправить” в окошке с и-мейлом преподавателю и прикреплённым рефератом. – Кстати, Ёнбок-а, – он закрывает ноутбук. – М? – Зачем ты набил “клубника” на китайском? Ёнбок давится чаем, и несколько раз моргает, смотря в глаза Сынмина. – А зачем ты вчера весь вечер вылизывал эту самую “клубнику”? – он тут же убегает в спальню, отбиваять от слабых ударов Сынмина. Тот валит Ёнбока на кровать, не переставая шутливо атаковать кулаками в грудь, хохоча. – Я клянусь, это самая тупая татуировка, которую я только видел. – Ой, завались, а, – Ёнбок отпихивает его от себя. – У одной моей знакомой набито pussy cat на лобке. Сынмин воет и заявляет, что никогда в жизни ничего не набьёт. Ёнбок лишь жмёт плечами и начинает переодеваться. – Кстати, – он выпрямляется, наконец натянув штаны. – Не против погулять в среду? У нас занятия заканчиваются в четыре. Сынмин не против. Он провожает Ёнбока до дверей, улыбается на прощальные объятия и предлагает его подвезти, но он лишь отмахивается и обещает написать, как доедет. Похмельные Джисон с Хёнджином звучат из трубки менее воодушевляюще, рассказывая Сынмину историю, как за пять минут до звонка поняли, что пытались сварить рамён без воды, поэтому теперь им приходится жевать подгоревшую лапшу. Сынмин бормочет про полезные свойства угля и укладывает телефон на письменный стол, параллельно меняя сбившуюся за ночь постель. – У вас что-то было с Феликсом, кстати? – Сынмин буквально может услышать хитрющую улыбку Хёнджина. Он тяжело вздыхает и спихивает простыню на пол следом за одеялом. – Отстань. – Значит было, – резюмирует Джисон и сменяет тему на недавно вышедший трейлер Доктора Стоуна. Сынмин задумывается, что не такой уж Джисон и безмозглый и надо бы пореже его обзывать. 11. Zombie – DAY6 Сынмин поправляет на себе ветровку, пока дожидается Ёнбока рядом с его университетом. К его удивлению, первым из корпуса выскакивает Джисон и утаскивает друга в кофейню. – Подождём Феликса там, не парься, я много времени не займу, – он заговорщически подмигивает и заказывает два айс-американо и клубничный фраппучино. – Это Феликсу? – Сынмин кивает на стакан с пугающим количеством взбитых сливок, параллеьно набирая сообщение в чате с Ёнбоком. – Ага. Его любимая сахарная кома. Ёнбок прибегает через несколько минут, душа Сынмина в объятиях. Спрашивает, как прошёл день (будто утром Сынмин не отправлял ему селфи со скучшейшей лекции по философии), лохматит волосы Джисона и благодарно принимает розовое нечто. – Клубничное, – тихо отмечает Сынмин с ухмылкой. – Ага, прямо как ты любишь, – Ёнбок подмигивает и отмахивается от непонимающей гримасы Джисона. – Нет, ребят, и всё-таки. Что между вами такое? – Мы друзья, – отрезает Сынмин, делая слишком большой глоток американо, отчего в висок стреляет холодом. – Ну… – начинает Ёнбок и хихикает, когда бровь Джисона карикатурно ползёт вверх, в ожидании новых сплетен, которые он потом сможет нашептать Хёнджину. Сынмин закатывает глаза. – Мы переспали. А потом решили оставить всё, как есть. – Типа… – Джисон пытается нащупать ответ где-то в воздухе. – Друзья с привилегиями? Сынмин закрывает лицо ладонями и агрессивно мотает головой, потому что поддержки от ехидно помешивающего фраппучино Ёнбока ожидать не приходилось. – Нет, – звучит всё ещё приглушённо. – Просто. Друзья. – А мне нравится вариант Джисон-и, знаешь ли… – Ёнбок пихает его в плечо и улыбается хитро-хитро. Сынмин видит, что он не закончил говорить и спешит заткнуть его ладонью. Феликс проводит по этой самой ладони языком, и Сынмин тут же отнимает руки, чтобы вытереть их салфеткой. – 3 rounds, no breaks, – гордо заявляет Ёнбок, довольный собой. Конечно, как уж тут быть недовольным. Лицо Джисона вытягивается в идеальный овал. Сынмин падает головой на столешницу и борется с желанием залезть под стол от сжирающего его стыда. Феликс успокаивающе хлопает его по спине. – Ну… Я не буду вас отвлекать… – Джисон выскальзывает из-за стола. Сынмин замечает на его лице привычное выражение “я всё расскажу Хёнджину”, но он слишком устал, чтобы бороться. – Так куда пойдём? – у Ёнбока ни следа стыда на лице (и ни капли совести в сердце). – В тату-салон. Бить тебе “идиот” на лбу. Они идут на набережную, где Ёнбок делает кучу фотографий Сынмина на фоне заката, рассказывает о жизни в Сиднее до конца средней школы, о суматошных старших классах в Корее, во время которых он героически боролся с языковым барьером и бесконечно ходил по прослушиваниям в надежде стать айдолом. Сынмин рассказывает о своих старших классах, в каждую заминку вставляя имя Чана. Рассказывает о том, какие Джисон с Хёнджином на самом деле идиоты и как три года назад он на регулярной основе разнимал их драки. Рассказывает о потугах играть на гитаре, о бейсболе (Феликс находит расписание ближайших игр и предлагает сходить вместе. Сынмин не может отказать), о посиделках у Минхо. Всё-таки роняет небрежное “бывший” и замолкает на минуту. – Ты поэтому не хочешь отношений? – Ёнбок вглядывается в его лицо настороженно. Сынмин замечает, как одна из веснушек пропадает в складке между бровей. Только жмёт плечами. – Не знаю. – А почему расстались? Ёнбоку невозможно не раскрыть душу. – Всё это время ему нравился мой друг, который его отшил до того, как мы познакомились, и я удачно подвернулся под руку. Ну, не так точнее, там всё сложнее… Наверное, я всё-таки ему нравился… Но меня всё время что-то напрягало, и ну… Наверное, лучше разорвать всё это сейчас… – он гипнотизирует горизонт и оттягивает чёлку вбок. Ёнбок лохматит его волосы и быстро чмокает в висок, а после обнимает за руку, устраивая щёку на плече. – Если бы он вернулся сейчас и предложил начать всё с чистого листа… – Я бы согласился. Я слабак, Бокк-и, и сейчас у меня особо нет ничего, за что я мог бы держаться. Только Джисон с Хёнджином… Самые стабильные идиоты в моей жизни. – За меня тоже можешь держаться. И надо обязательно найти прикол какой-нибудь в жизни. Не знаю, тебе вообще нравится твой юридический? А то ты звучишь, будто терпеть его не можешь. – Так и есть. Мне нравятся песни женских к-поп групп, накачанные бейсболисты и мюзиклы. Вот что прикажешь делать с таким набором? Не идти же мне в чирлидинг. Ёнбок смеётся и внезапно задумывается. – …А нет творческих клубов в универе? У тебя классный голос, знаешь ли. Сынмин весь вечер гипнотизирует клуб драмы и мюзиклов на сайте университета и всё-таки отправляет заявку. Его приглашают на “прослушивание”, для которого ему нужно спуститься практически в подвал университета, где его ждало пять ребят скорее всего со старших курсов. Он поёт “In my room” из мюзикла Maybe Happy Ending, краснеет ушами от красноречивой похвалы Чонхо (как оказывается, его одногодки, который несколько лет убил на занятия вокалом, но был насильно отправлен на лингвистику) и теряет счёт времени, когда его посвящают в грандиозный план перевести “Сон в летнюю ночь” Шекспира на корейский и поставить на церемонии в честь окончания первого семестра. Дахён и Сынкван, одногруппники с третьего курса экономического, наперебой рассказывают Сынмину об их прошлых выступлениях и об участии в конкурсах. Личные сообщения Сынмина в ка-токе теперь полны ссылок на видео с выступлений и новых контактов, его добавляют в беседу клуба и говорят, что ждут уже на следующий день. В апреле Сынмину хочется дышать полной грудью, и он замечает слёзы на глазах у мамы, когда приезжает домой на выходные с улыбкой. Она перестаёт написывать ему каждый вечер с вопросами о здоровье, но теперь стабильно интересуется, не появился ли кто у сына. Он нередко отвечает ей уже утром перед выходом в университет: практически все вечера проводит с новыми знакомыми, отвоёвывает себе роль Пака и весь май проводит за заучиванием реплик, которые кровью, потом и слезами переводили ребята с лингвистических специальностей. Хёнджин загорается новым увлечением Сынмина едва ли не сильнее его самого: он пичкает его информацией о Шекспире, театральных постановках и сомнительных экранизациях в тройном объёме под аккомпанемент страдальческих вздохов Джисона, Ёнбока и редко мелькающего в их жизнях Минхо. Они даже пропускают попойку, потому что Хёнджин резко вспомнил о “Ране” Акиры Куросавы, и весь вечер Сынмин проводит под его восторженные комментарии. Сынмин шутливо жалуется на Хёнджина Цзыюй, играющей Елену, с которой они теперь стабильно проводили обеденные перерывы (обычно всё начиналось с помощью Сынмину по китайскому и заканчивалось абсолютно отстранённой темой). Он учит её играть на гитаре, когда вместо кофейни они забегают к Сынмину в гости (это растягивается на весь вечер) и дарит на день рождения плюшевого щенка, для которого Цзыюй покупает кукольную одежду и присылает Сынмину в чат фотографии каждого его аутфита. Стоя на сцене в конце июля Сынмин осознаёт, что несколько месяцев назад и не подозревал о подобном исходе событий. Гордый Сынкван со слезами на глазах и ожидаемо потёкшим гримом Оберона заявляет, что вечер они дружно проводят в баре, где он за всех заплатит. Сынмин теряется в объятиях, поцелуях и радостных вскриках, хохочет от вида зарёванного Хёнджина, который неизвестно как пробирается за кулисы вместе с Джисоном и Ёнбоком. Последнему Сынмин шепчет отдельное спасибо в самое ухо. Минхо присылает ему в личные сообщения два смайлика с большими пальцами вверх. Парой часов позднее Сынмин замечает новый чат: Неизвестный номер: Это Чанбин, Минхо притащил меня на твоё выступление. Ты огромный молодец, бросай нахуй этот юридический. Сынмин сохраняет контакт как “Чанбин-хён, придумать прозвище позже” и возвращается в бар, где на нём практически тут же виснет подвыпивший Чонхо. Сынмин благодарит утреннего себя за отказ садиться за руль, выпивая месиво из соджу и пива. В своё восемнадцатое лето Сынмин дышит полной грудью. В девятнадцатый день рождения он загадывает поступить на актёрское и открывает на почте файл с только переведённым сценарием “Много шума из ничего”. Вторая половина первого курса превращается в бесконечный водоворот событий, где Сынмин заучивает реплики Бенедикта, постоянно репетируя с Цзыюй-Беатриче у себя дома, в канун рождества валится с ног от бесконечных тренировок прослушиваний, снова перестаёт нормально спать и облегчённо выдыхает только когда видит в конце января заветное письмо о зачислении. Теперь весь период до марта он проводит в возне с документами и заявками, два раза отыгрывает за Бенедикта: в университете и на фестивале студенческих труп (Цзыюй шутит, что Сынмин станет гетеро, если хоть ещё раз её поцелует), успешно выпадает из жизни друзей, не понимая, когда Джисон успевает расстаться с Еин и вернуться с Хёнджином в фазу игнорирования друг друга. По той же причине (безнадёжной тугодумности), он лишь за неделю до поступления обнаруживает, что его приняли в тот же университет, что и этих двух оболтусов с Ёнбоком в придачу. – Так что между вами произошло? – Джисон под испытующим взглядом Сынмина сильнее забивается в угол своей комнаты и оттягивает лямки толстовки так, чтобы капюшон наехал на глаза. – Ничего такого, просто Хёнджин язва, – Сынмин кое-как разбирает его бурчание и разочарованно падает на постель. Хёнджин днём позже говорит ему тоже самое, когда Сынмин прописывается уже у него, чтобы посмотреть отрывки из Чикаго. Ёнбок по телефону просит Сынмина оставить всё, как есть, и дать время обеим идиотским сторонам разобраться самостоятельно (Сынмин понимает, что длится эта молчанка уже не первый день, и к нему возвращается желание влететь головой в стену). На попойке перед началом учебного года он проводит весь вечер в компании Минхо и Чанбина, не желая связываться ни с Хёнджином, и с Джисоном, которые начинали вести себя, как омерзительные собственники, когда Сынмин приближался к кому-либо из них (и при этом не переставали пялиться друг на друга с разных углов зала). Минхо расслабленно отмахивается от жалоб младшего: – Сынмо, забей. Ты же их знаешь, подуются и перестанут. Ты сам-то как? – В плане? Минхо строит очень сложное лицо и Сынмин корчится от понимания, что он не убежит от обсуждения общей травмы на двоих. – Я его больше не видел и стёр отовсюду, чтобы не сорваться. Сейчас… Наплевать? – он смеётся и чувствует, что на душе действительно стало намного легче. После Феликса пиком романтики были прописанные сценарием клятвы в любви Цзыюй, над которыми они на первых порах хохотали, сорвав с десяток репетиций. – А ты сам? – От меня он тоже отстал. Сначала странно было, что человек вот так вот может испариться, но знаешь… Оно и к лучшему, наверное. Он и из группы ушёл, кстати, ещё и съехать умудрился. Я помогал Мингю-хёну с переездом. Сынмин мычит отстранёно и машет вошедшему на кухню Чанбину. – Сплетничаете? – тот ухмыляется уголком губ и наливает себе газировку. Перед тем, как подтянулись остальные гости, Сынмин торжественно передал ему должность трезвенника и вымолил поездку до дома (Чанбин в ответ напросился на ночь у Сынмина с завтраком, покрывающим его жертвы). – Ага, поспорили, когда ты включишь караоке и начнёшь горланить 4minute, – Минхо довольно улыбается. – Сынмо считает, что через три… два… – Только если Сынмин будет петь со мной, – Чанбин ведёт раскачанными недавно плечами (Минхо называет его протеиновой бомбой, Сынмин исправляет на бимбо, за что его дёргают за ухо) и кидает вопросительный взгляд на Сынмина. У того особо альтернатив и нет, поэтому остаток вечера превращается в кошмарные завывания в микрофон. Сынмин старается не думать о руке Чанбина на своей талии, когда Минхо вытаскивает их петь “Haru Haru” Big Bang-а. Таксист-хён: Завтрак был очень вкусным, спасибо >*< Не хочешь пообедать вместе в следующие выходные? Сынмин понятия не имеет, какие чувства ему испытывать по поводу марта. 12. Not OK – SURL В танцевальном зале жарко. Хёнджин прижимается виском к зеркалу, и Джисон чувствует на себе его пристальный взгляд, пока он тщетно пытается повторить новую связку без ошибок. – Ты снова не до конца вытягиваешь руку. И ногой… Надо скользить, – устало тянет Хёнджин. – Джисон-и, давай перерыв, пожалуйста. – Я не могу! У нас отчётник когда? Через неделю, – он злобно зыркает в сторону Хёнджина, которому, конечно же, легко. Когда на первом семестре его узнаёт преподавательница по классическим танцам, приехавшая из Парижа, и начинает ворковать с ним по-французски, Джисон понимает, что стоит ниже на несколько ступеней. Хёнджин нехотя рассказывает о своём детстве во Франции, о начальной школе, где говорят только на латыни, о балетной школе-интернате и о том, что танцы были его единственной отдушиной в Корее. Джисон дуется совсем немного: у него не остаётся времени, потому что тревога не отпускает, нашёптывая, что необходимо стать лучше. Сильнее. Ярче. Джисон истанцовывает обувь до дыр и всё равно остаётся позади, пока Хёнджин скользит в метре от него, словно он – Орфей, а Джисон – бесконечно зовущая его Эвридика. В этой вселенной Орфей слишком преданно держит обещание, данное Аиду. – Ты знаешь основные движения, надо просто подчистить, и всё. Но если ты сейчас себя перенапряжёшь, ничего не получится. – Легко тебе говорить, – Джисон делает пару глотков воды и снова включает песню. Хёнджин подходит со спины и тянет его за ладонь тогда, когда нужно вытянуть руку. Собственной ногой плавно ведёт стопу Джисона, отсчитывает на ухо ритм и кивает. – Понял? – он улыбается мягко их отражению, и у Джисона в груди закипает незнакомая до сих пор злость. Он сжимает зубы, хмурится на начавшую играть с самого начала песню, каждый шаг отбивает об пол так, что боль через пятки идёт к вискам, вытягивает руки до хруста и бьёт кулаком пол, как только музыка затихает. – Ничего я не понял, ты же видишь. Бесполезно. Всё, – он перекатывается на спину и вперивается в яркую лампу на потолке, от которой скоро начинает резать в глазах. Хёнджин присаживается рядом, убирая влажную от пота чёлку Джисона. – Неправда. Тебе надо немного отдохнуть и всё правда получится, – он не перестаёт улыбаться. – Хёнджин, слушай. У тебя, может, и получится. Но давай будем честными хотя бы перед друг другом: я слабее и явно отстаю от тебя. Тупой идеей было соглашаться на парный номер, я точно всё испорчу, и твой результат будет хуже только из-за меня. И перестань нести эту сахарную хрень про “всё в твоих руках”, “self-made” и всё, что ты там в дорамах подсмотрел. – Это из-за вас с Еин? – тихо начинает Хёнджин. – На тебя так всё это навалилось, расставание, теперь отчётные, потом ещё и экзамены… – он не перестаёт гладить Джисона по волосам; тот видит в его глазах сожаление, о котором он не просил. Еин… Была хорошей. Она всё ещё хорошая, Джисон готов набить лицо любому, кто её когда-нибудь обидит, но последние недели учебного года стали невыносимой пыткой и проверкой крепости отношений в одном лице, в итоге которой оба решили разойтись, как пара. Джисон в лучших традициях страдал неделю, которую теперь активно винил в том, что отстал почти по всем дисциплинам, но сейчас, смотря в глаза Хёнджина, он уверен, что корень проблемы не в этом. – Нет, – он садится на полу и стряхивает руку Хёнджина со своей головы. Вытряхнуть Хёнджина из головы не выходит. – Тогда в чём же? Джисон, всё правда не так плохо. Ты чудесный танцор, у всех бывают хреновые периоды, но это не повод разводить вокруг этого трагедию. Всё обязательно… – Не получится. Хёнджин, я предпочитаю реальную жизнь романчикам, знаешь ли, – Джисон чувствует, что невероятно устал. Он поднимается, чтобы подойти к углу комнаты, где лежали его вещи. – Знаешь ли, – шаги Хёнджина, совсем тихие, почему-то отдают в ушах гонгом, – просто я всегда предпочитал тебя. Джисон разворачивается на пятках и сталкивается с тяжёлым взглядом Хёнджина. Целуя его, он задумывается, не специально ли Орфей обернулся. У Джисона мгновение до возвращения в ад, и он проводит его в руках Хёнджина. Шум в ушах похож на дрожь струн арфы. Он выбегает из корпуса с полнейшим бардаком в голове. 13. Les perroquets du Périgord – Presque Oui – Снято! Чонин улыбается и прячет плёночный фотоаппарат в сумку на груди. Сынмин отмирает и разглядывает своих новых одногруппников. Многие из них даже старше него, но есть и счастливчики, поступившие сразу после школы. Как Чонин, например. Он улыбается с ямочками и смеётся звонко, так что Сынмин уверен – они поладят. У них с Чонином одна на двоих зависимость от айс-американо (когда Чонин впервые гостит у него, Сынмин не может не похвастаться кофемашиной, подаренной ему на девятнадцатилетие). В ученических этюдах Чонин почти всегда играет стариков или девушек, одинаково хорошо изображая старческий маразм и дефилируя на каблуках, отправляет Сынмину с десяток видео в тиктоке, за секунду втирается в доверие Хёнджина, когда приходит на его день рождения по приглашению Сынмина и вручает ему диск Гамильтона (весь вечер превращается в бесконечное караоке). Хёнджин с Джисоном всё ещё не разговаривают, но оба не могут устоять перед очаровательностью младшего. Даже Минхо улыбается, когда после марафона песен из мюзиклов Чонин включает старую как мир трот-песню. В тот вечер Чанбин снова подрабатывает таксистом и развозит всех по домам, в последнюю очередь отвозя Сынмина, на этот раз уже на собственной машине. Сынмин посреди поездки ловит себя на том, что не может не смотреть на сосредоточенного Чанбина, который не любит говорить за рулём, не пропускает тренировки, использует смайлик >*<, каждый раз пишет Сынмину, что добрался до дома и платит за него в кафе. Они смотрят друг другу в глаза несколько секунд после того, как Чанбин паркуется у дома Сынмина. – Не хочешь сходить в театр? Мы пока ехали я увидел афишу балета. – Хочу. Сынмин узнаёт, что Чанбин на самом деле не любит ни театр, ни музеи, ни экскурсии; Чанбин попросту засыпает посреди первого действия, и Сынмин обнаруживает это только в антракт. Они сбегают со второго действия в парк аттракционов: Сынмин идёт на ту же постановку через пару дней с Хёнджином, но в моменте не жалеет ни о чём, когда Чанбин кричит на американских горках, десять минут выбирает ободок в фотобудке и ругается с хозяином палатки тира, называя его жуликом, хотя сам несколько раз подряд позорно промахивается в попытках выиграть для Сынмина игрушку. В тот вечер Сынмин впервые оказывается у него дома, они заказывают доставку и едят токпокки, болтая обо всём подряд. Когда Чанбин говорит, что работает в тату-салоне, Сынмин невольно вспоминает татуировку Ёнбока и давится рисом, агрессивно мотая головой в ответ на вопросительный взгляд Чанбина. Он продолжает рассказывать, что после школы сразу пошёл в армию, и что сейчас учится заочно на втором курсе веб-дизайна. Чанбин говорит слишком много умных слов, тычет Сынмина палочками в лоб, когда тот заявляет, что математика до смерти скучная, и обижается карикатурно, когда Сынмин говорит, что Да Винчи никто бы не знал, если бы тот “только и делал, что корябал циферки”. Чанбин ощущается как размеренное щёлкание метронома, которое Сынмин начинает слушать всё реже, только когда тренируется в пении, как зелёный карандаш, как хруст летних яблок и фиолетовый свитер. Джисон называет их посиделки “свиданками”, Сынмин отмахивается от этой мысли (и глупо бьёт пятками по постели, когда Чанбин снова присылает >*<). Он зовёт Чанбина и Ёнбока на бейсбольный матч сразу, как только откапывает себя из-под завалов по учёбе. Если бы не Чонин, Сынмин не знает, как выжил бы в постоянных отчётных выступлениях, занятиях по фехтованию-танцам-вокалу-сольфеджио-речи-фортепиано-испанскому-черт-его-дери-китайскому-английскому-истории-философии-литературе и всему тому, чем грузили отчаянных идиотов, выбравших судьбу актёров. Сынмин не жаловался, но нужен же был ему человек, который в ответ на стикер со страдающим щенком отправит страдающего котёнка, ещё и припишет “полный пиздец”. Чонин играет его заклятого врага в короткометражке, которую им нужно было отснять за семестр с коллегами-бедолагами с режиссёрского, и Сынмин втайне перекидывает себе на телефон все неудачные дубли, где вместо ругательств, из их ртов вылетал исключительно хохот. Бейсбол нравится Чанбину больше, чем балет, поэтому он жалуется только на июньскую духоту. Сынмин смеётся и наигранно стирает с его лба пот салфеткой. Чанбин бормочет “спасибо, чаги-я”, и Сынмин не знает, почему краснеет. В тот день за рулём он, и сначала он высаживает Ёнбока, показывая ему вслед средний палец, когда он вылетает из машины со словами “спасибо за вечер, голубки” (за время дороги он умудрился напроситься к Чанбину моделью для тату). Чанбин коротко кидает: – Смешные у тебя друзья. – Ты ещё не видел, когда они все вместе собираются, – на душе скребёт от мыслей о до сих пор не закончившейся молчанке Хёнджина и Джисона. Сынмин сглатывает мерзкое ощущение и зажмуривается на пару секунд перед тем, как тронуться. Чанбин замечает и коротко сжимает его бедро. – Они помирятся, не переживай так, Минни. Сынмин сжимает зубы, когда в сердце колет второй раз за какую-то минуту. – Можешь не называть меня так? – тихо просит. – Поче… А. Ага, – Чанбин кашляет в кулак и Сынмин готов головой биться о руль только от того, что он помнит . Пора забывать и отпускать. Пора перестать сравнивать всех вокруг с ним. Но, к сожалению, Сынмин с одинаковым успехом прививает себе хорошие и плохие привычки. Он паркуется у дома Чанбина и заглядывает ему в глаза, по всей видимости, каким-то слишком жалобным взглядом, потому что тяжёлая ладонь тут же ложится ему на затылок, чтобы растрепать недавно выкрашенные в каштановый волосы. – Придёшь на мои отчётные? У нас типа фестиваля устраивают. Хёнджин, Джисон, Ёнбок и Чонин тоже будут, посмотришь на друзей. И Минхо-хён ещё потом звал к себе. Через две недели будет, вот… – Приду. Спасибо, Сынмин-а. – За что? – За то, что ты такой хороший, – Чанбин улыбается и выходит из машины. Июньский ветер слишком тёплый, чтобы выдуть из Сынмина жар в груди. 14. Girls – The Dare – Так как тебя зовут? – пьяный Джисон всегда становился излишне самоуверенным. Сынмин закатывает глаза, отдаёт другу стакан с коктейлем и услужливо скрывается в толпе, не отвлекая от диалога с милой на первый взгляд девушкой: только и слышит “Спасибо!” себе в спину. – Юнджин. У Джисона влажные ладони от конденсата с напитков, он обтирает их об джинсы, стараясь сделать это незаметно – Юнджин хихикает в ладонь, поддерживает разговор совершенно обо всём, откидывает голову, когда смеётся над очередной шуткой Джисона и постоянно смотрит ему в глаза. Есть в ней что-то похожее на Хёнджина, Джисон думает, что поэтому он обязан с ней сойтись – Хёнджин ведь такой хороший и забавный, значит и с Юнджин всё сложится (а ещё Юнджин с ним разговаривает, в отличие от Хёнджина, тоже ничего такой плюс). Он приваливается плечом к стене, ведёт в воздухе уже пустым стаканом, рассказывая что-то о любительском кино и студенческих постановках Шекспира: в первом Джисон не разбирается, но разбирается Хёнджин, включавший на ночёвках короткометражки с актрисами, благоговейно говоривших по-французски; во втором разбирался уже Сынмин, который изредка поглядывал на Джисона с другого конца гостиной. У Юнджин бордовая помада. Джисон узнаёт об этом, когда заходит следом за ней в ванную и разглядывает след на своей щеке. Девушка поправляет макияж – всё кроме губ – и смотрит на Джисона сквозь зеркало, улыбаясь. Он улыбается ей: пьяно и глупо, чешет затылок нервозно и продолжает рассказывать о том, как они с Сынмином прятались на уроках физкультуры под трибунами, чтобы поиграть в нинтендо. – Ты с Сынмином сюда пришёл? – Юнджин стирает осыпавшуюся тушь с щёк и достаёт из сумочки блёстки. мажет на веки и поворачивается на Джисона. – Хочешь накрашу? – Да, с ним. а что такое? – Джисон смотрит подозрительно на палетку в руках девушки. – Ну давай… – А у него есть кто-то? Я просто с подружкой пришла, – Юнджин жмёт плечами и проводит пальцем по щеке Джисона, оставляя блестящую полосу. Она немного его выше – примерно как Минхо-хён, и Джисон чуть-чуть приподнимает подбородок, заглядывая ей в глаза. Юнджин краснеет и отводит взгляд. – Сынмо не интересны отношения, прости. Сынмо не интересны девушки и все парни кроме Чанбин-хёна, но Юнджин это знать не обязательно. – Всё окей, – Юнджин улыбается, намазывая обе щеки парня, и отходит в сторону, чтобы тот посмотрел на своё отражение. Джисон жмёт плечами: накрасила и накрасила, поворачивается обратно к Юнджин, шепчет: “Спасибо”. Глаза – глаза. Глаза – губы Юнджин. Бордовая помада немного стёрлась в центре и по краям. Губы юнджин – губы Джисона. Замок в ванной щёлкает, когда его поворачивают вслепую. Юнджин обвивает руки вокруг шеи Джисона, а тот обнимает её за талию. Сладко. Юнджин пахнет карамелью и чем-то цветочным, но в волосах у неё застрял алкоголь. Джисон прикрывает глаза, думая, что парфюм у неё мягче, чем у Хёнджина, и талия точно тоньше. Девушка прижимается к нему совсем не скромно, вздыхает между поцелуями и глядит в самые глаза. У Хёнджина темнее, и ресницы у него не такие закрученные, как у Юнджин, хотя та наверное просто красит их тушью. Джисон жмурится, целуя снова, аккуратно сползает ладонью ниже по спине девушки: ткань футболки сменяется складками юбки, Юнджин прогибается в пояснице и улыбается, пряча лицо в шее Джисона. – Странно, – шепчет сбито. Джисон тут же возвращает ладони на место. – Нет-нет, не убирай, – она дует губы, совсем как Хёнджин, и Джисон неуверенно спускается ладонью к юбке, но сбивается с настроя. – Что странно? – ему горячо от дыхания в шею. Юнджин мажет по ней губами, смеётся своим мыслям и делает шаг назад, чтобы одним плавным движением сесть на стиральную машинку. – Не знаю, – она качает ногами и отводит взгляд в сторону. Джисон видит румянец на щеках и ушах девушки. мило. “Может, это всё нервы” – Тебе не нравится? – Джисон подходит вплотную к машинке. Ладони на бёдрах Юнджин, он аккуратно ведёт ими выше – его не останавливают. – Нравится, – Юнджин задерживает дыхание, когда Джисон сжимает её бедра и подбирается к самому краю юбки, осторожно сдвигая ткань. Она сводит колени и перекрещивает голени за его спиной. Ладони у юнджин холодные – у Хёнджина руки всегда тёплые – она целует его. Кожа юнджин гладкая. Джисон обводит пальцами её бедра и ухмыляется, когда девушка шумно вдыхает, едва он задевает пальцами кромку белья. Джисон приподнимает на ней футболку, смотрит вопросительно и, получив в ответ кивок согласия, снимает с Юнджин верх. Пару секунд разглядывает кружевной бюстгальтер и отводит взгляд, когда Юнджин заводит руки за спину и расстёгивает бельё. Большим пальцем Джисон касается соска, берёт одну грудь в ладонь, сминает неуверенно и тянется за поцелуем. она сидит перед ним: наполовину обнажённая, с блёстками на веках, почти стёршейся бордовой помадой на губах и с бантиками в волосах. Джисон любуется и касается её, как мраморной статуи, но не чувствует ничего. Он стыдливо убирает ладони, чувствуя, что не должен был этого делать, прячет глаза и жмёт губы. – И правда странно. – Извини. – Не извиняйся. – Джисон, – Юнджин укладывает ладонь ему на щёку, – давай забудем об этом, ладно? – Да, хорошо. Он отворачивается, пока девушка одевается. Перед глазами стоит возникший в воображении лишь на секунду Хёнджин: с поплывшим взглядом и распухшими от поцелуев губами. Без майки, сидящий на стиральной машине и почти достающий своими длинными ногами до пола. – Знаешь, – Юнджин за спиной смеётся. – Пока мы… Ты понял. Я задумалась о своей подружке. – Я тоже. О друге. Юнджин смеётся вновь. Разворачивает Джисона на себя и с улыбкой стирает ватным диском помаду с его губ и шеи. – Тогда предлагаю не страдать лишний раз и пойти разбираться с тем, что имеем, – она тычет ему в грудь. – Ты секси кстати, но кажется я пока влюблена в кое-кого ещё. Джисон улыбается в ответ и кивает. – Ты милая. – Я знаю, – они синхронно смеются, и Джисон расслабляется. – Дашь свой номерок? Ты говорила, что в группе играешь, я люблю такое. Они обмениваются номерами, смеются и пихают друг друга перед тем, как выйти из ванной. Джисон находит глаза Сынмина почти сразу: вот он в углу комнаты, отгоняет от себя какого-то явно несовершеннолетнего паренька. Качает отрицательно головой и пожимает плечами на вопросительно изогнутую бровь. Сынмин только закатывает глаза и обращает жалобный взгляд в сторону – Джисон уверен, что где-то там маячит Чанбин, будто специально раздевшийся до майки, обтягивающей все его мышцы и показывающая часть татуировок. 15. interlude IV (Showtime) – Zach Callison, Grace Rolek Футболка липнет к груди. Джисон опускает глаза на расползающееся пятно и жмурится, чувствуя, как в нос бьёт знакомый цветочный парфюм. – Прости, Джисон-и, – Хёнджин пьяный. Хёнджин красивый, вспотевший от танцев и духоты. Хёнджин пропитался сигаретами с ментоловой кнопкой. Джисон сжимает челюсти и пихает его в грудь. – Охренел совсем? – он смеётся, шутливо хватает Хёнджина за ворот футболки и заглядывает в глаза парня. Хёнджин не слышит интонаций. Распахивает глаза, роняет пластиковый стаканчик из рук и лезет обниматься. Футболка Джисона липнет к майке Хёнджина и точно пропитывает его алкогольной бурдой. – Прости-прости-прости, – бормочет, едва ли не хныча, всем весом наваливается на него и вынуждает обхватить за талию. Кажется, извиняется за всё, произошедшее за последние месяцы. – Да ладно тебе… – Джисон прощает его за секунду. Глаза в глаза. Хёнджин глядит из-под полуприкрытых век. Глаза на губы. Хёнджин жмётся теснее. Шепчет новое “Прости”. Уже не о разлитом стакане. Взгляд Сынмина с противоположного конца комнаты размазывается, когда Джисон на секунду выглядывает из-за плеча Хёнджина. Друг салютует ему стаканом. Джисон закрывает глаза и мнёт майку Хёнджина в ладонях. Хёнджин красивый. с поплывшим взглядом и распухшими от поцелуев губами. Без майки, сидящий на стиральной машинке и почти достающий своими длинными ногами до пола. Он зажимает щёки Джисона в ладонях, урчит что-то неразборчивое между поцелуями и, кажется, тоже не может оторваться. У Хёнджина румянец на скулах, подтянутое тело и смешная татуировка под грудью. Джисон мнёт в ладонях его бёдра, ухмыляется на глухие стоны и утыкается Хёнджину в шею, жадно вдыхая запах духов. – Джисон-и, – Хёнджин шепчет. – М? – Я скучал. И я хочу тебя. У Хёнджина руки всегда тёплые. Он ведёт ими по торсу Джисона, как только они запираются в спальне на втором этаже. Они снова в доме баснословно богатого одногруппника, который каким-то образом умудрился задружиться с Минхо. – Красивый, – шепчет задумчиво. Хёнджин художник, и Джисону от этого ещё сильнее прожигает грудь чем-то между стыдом и желанием отдаться. Прямо здесь и прямо сейчас. Упасть на колени, на кровать, развести ноги, раскрыть грудную клетку, размозжить череп и впустить Хёнджина в своё сознание и сердце, дышавшее им последнее время. Вывернуть себя наизнанку так, чтобы пальцы Хёнджина прошли под кожу, поддели мышцы и сухожилия, оттянули их, как струны, оголяя кости. Джисон видит руки Хёнджина в собственной крови, тянется поцеловать вымазанные плотоядным удовольствием пальцы. Джисон смаргивает наваждение: он цел и невредим, Хёнджин большими пальцами обводит его соски и прижимается губами к шее, точно оставляя багровый след. Хёнджин тянется к ласке, как цветок к солнцу, прогибается послушно под касаниями ослеплённого обожанием Джисона, распускает хвост на затылке, и волосы рассыпаются беспорядочно по простыне. Хёнджин на вкус как парфюм, пот и загнанные под печать “строго секретно” чувства. Джисон лижет гладкую кожу, целует смешную татуировку и раздевает Хёнджина: глазами, руками, ушами, пришивая опухолью к мозгу стоны, неосторожные слова, касания, движения и взгляды. Хёнджин съедает Джисона под едва приглушённые звуки музыки и пьяных выкриков. Похабно ведёт языком по его члену, закатывает глаза на руку в собственных волосах, аркой прогибает поясницу и облизывает губы, когда Джисон перестаёт загнанно выкидывать бёдра и размякает под парнем в послеоргазменной безрассудице. Они целуются лениво, Джисон оглаживает кончиками пальцев член Хёнджина, смеётся низко на его рваные толчки в ладонь и стонет на очередной укус в шею. Хёнджин – беспорядок, шум крови в ушах, партак с розочкой под грудью, фото пса на обоях, смятая майка, длинные пальцы. Пальцы во рту Джисона. Слюна. Укус. Кровь под кожей. Придыхание и нежелание останавливаться, лишь бы возвести бардак в абсолют. Джисон душит Хёнджина, вбивая его в матрас. Любовно. Кровно. Хёнджин улыбается и стирает слёзы с уголков глаз. – Ты сумасшедший, – шепчет, наблюдая за спиной Джисона, выкидывающего презерватив. Кажется, они в спальне уже вечность. Джисон падает бессильно на кровать. – Мне нравится. – М? – Джисон выдвигает подбородок вперёд и глядит на Хёнджина пьяно. – Ты мне нравишься. – Ты мне тоже. – Ты последний идиот, – Сынмин хохочет над Джисоном, который не додумался отстирать сперму с постели сразу и был разбужен щедрым щелбаном от Минхо. Зато в одной постели со своим новоиспечённым бойфрендом. 16. If I Fell – The Beatles Сынмин не знает, радоваться ли ему такому грандиозному перемирию, потому что у Джисона и Хёнджина начинается медовый месяц, продлившийся ровно до зимних каникул, когда Хёнджин уезжает на съёмки какой-то артхаус-катастрофы про бразильские фавелы аж на другой конец планеты, и Джисон изводит себя и Сынмина страданиями. Вообще-то, Сынмину и своих забот достаточно: он записывается на курс писательства и сокрушается над текстовым документом, количество слов в котором увеличивалось так же медленно, как в организм Джисона возвращался здравый смысл. Он не виделся с Чанбином уже месяц, довольствуясь только ежедневным обменом фотографиями и сообщениями в духе “я заебался”. Чонин, на свою голову записавшийся на один курс с Сынмином, пишет примерно то же самое, прикрепляя фото пустого листа. Сынмину повеситься хочется от одиночества, поэтому все дни он проводит в четырёх стенах с Джисоном: в ноябре они с Хёнджином съехали в однокомнатную квартирку. У Сынмина до сих пор в ушах звенит их спор насчёт кровати, в конце которого они сошлись на том, что футон будет лучшим вариантом. Сынмину действительно достаточно и своих забот, но в октябре мама расстаётся с Соханом и переключает всё своё внимание на Сына, снова требуя от него фотографий по нескольку раз на дню: “Времени у тебя звонить нет, это я понимаю, но сфотографироваться пару секунд, Сынминн-и”. Он не спорит, чтобы сильнее не расстраивать маму, исправно пьёт витамины, желает ей спокойной ночи за несколько часов раньше, чем действительно засыпает, чтобы не беспокоить её, приезжает на Рождество в гости и строит такую физиономию, что Сохан, появившийся на пороге за несколько минут до полуночи, тихо интересуется: “Она совсем меня не ждёт?”. Мама кидается ему на шею, но на нежности отводит только несколько секунд, чтобы прямо в коридоре начать колошматить мужчину по груди, обсыпая его такими выражениями, каких Сынмин не слышал даже от Минхо. Он тихо уносит подарки в гостиную и ухмыляется, когда через пару минут мама возвращается в комнату с самым довольным лицом, а следом за ней крадётся Сохан (с красными ушами и смазанной помадой на губах). Мама успокаивается, сменяя просьбы о фото созвонами перед сном. Сынмин имеет неосторожность обронить о возобновившихся мигренях (он знал, что это просто недосып и нервы, из-за которых каждое утро он начинал с отстирывания подушки от крови и таблетки обезболивающих). Ежедневные монологи в трубку возвращают его в детство, когда маме хватало небольшой царапины, чтобы поднять панику. Она настаивает на встрече в кафе, где отдаёт Сынмину его кошмарные призматические очки и уговаривает показать его квартиру. Через пару дней Сынмин спотыкается о доставку гипоаллергенных средств для стирки, нового постельного белья, витаминов и целебного чая, а после получает на почту сообщение о записи на всевозможные анализы. Где-то на задворках сознания он понимает, что ему больше не пять, не восемь и не двенадцать, понимает, что чай помогает быстрее засыпать (одну коробку от оставляет в квартире Хёнджина и Джисона), кондиционер для белья вкусно пахнет, постельное бельё никогда не бывает лишним, а запись ко врачу он откладывал бы ещё год. Сынмин всё прекрасно понимает, но обида скрипит на зубах, когда и без того изнуряющую рутину приходится прерывать на поездки в больницу и выслушивание ежедневных нотаций. Новый год он отмечает с друзьями, позволяя себе хоть немного забыть о вымученных двадцати страницах текста, недоученных репликах для актёрской речи, звонках маме и десятке извинений от Чанбина в их переписке, потому что кое-то набрал работы на праздники и утонул в долгах по учёбе. Сынмин прощает Чанбина после короткой встречи в кофейне, где тот показывает ему фотографии набитых им татуировок, читает отрывок его рассказа с серьёзным лицом, тяжело вздыхает на рассказ о маме и раз в несколько минут придумывает новый комплимент для Сынмина. На прощание Сынмин чмокает Чанбина в щёку и вылетает из его машины домой, прижимая к груди припозднившийся рождественский подарок: музыкальную шкатулку с карменом. Сынмин дарит Чанбину шарф, потому что: “Надоел ходить в расстёгнутой куртке, хотя бы немного о здоровье подумай”. На следующей попойке в честь неизвестно чего (Джисон предлагает в качестве повода окончание первой недели нового года) Минхо достаёт какую-то сомнительную игру с карточками в духе “Правда или действие”. “Самое раннее воспоминание из детства” – вслух читает Сынмин с карточки. 19. Enter Sandman – Metallica – Ты уверен? – Да. – Точно? Я ведь не настаиваю, и тебе не обязательно соглашаться сразу… – Бинни-хён, если я, мать твою, не стану твоим парнем сегодня, Минхо-хён позаботится об инсценировке естественной смерти. Чанбин хохочет, держа ладони Сынмина в своих. Они сидят на полу в квартире Сынмина в свете гирлянды, обмотанной вокруг небольшой ёлочки, которую парень поставил за день до Рождества (только потому, что Хёнджин проел дыру в мозге им с Джисоном своим праздничным настроением, передающимся даже через чат). Целуя Чанбина, Сынмин думает, что пора прекращать угрожать всем вокруг Минхо-хёном. Он смеётся смущённо, когда Чанбин всматривается ему в лицо, ошалелый от радости и аккуратно обнимает Сынмина за талию, прижимая ближе к себе. Сынмин урчит что-то между “перестань” и “продолжай” и наконец-то никуда не торопится.