Часть 6. Я алкоголик, пап
24 апреля 2025 г., 16:11
Самолет приземлился так плавно, что касание шасси о взлетно-посадочную полосу было едва ощутимо — словно гигантская птица грациозно опустилась на землю. Люди терпеливо дождались команды от стюардесс, после чего отстегнули ремни и принялись спешно покидать свои места.
— Вот ты и привык к самолетам, — повернувшись к Антону, Арсений любя похлопал его по колену.
— Перелеты с тобой мне все же даются легче, — нащупав в кармане толстовки телефон, Шаст неторопливо отключил авиарежим, проверяя сообщения.
Они никогда не спешат покинуть самолет в первых рядах. Уже даже Антон понял, что это — гиблое дело. В проходе неизбежно возникает сутолока: каждый старается быстрее достать свою ручную кладь с багажной полки, кто-то нервничает и вступает в бесполезные споры с незнакомцами, которых, возможно, больше никогда не встретит, а кто-то, уставший от всего этого хаоса, тихонько чертыхается, опустив взгляд в пол.
Попов окинул взглядом пассажиров, наслаждаясь привычным русским говором вокруг. Скоро снова придется окунуться в английскую и финскую речь, которые всё ещё звучат для него чуждо и отстранённо. Он тоже потянулся за телефоном, чтобы отвлечься, и в первую очередь решил написать Диме и Серёже в общий чат, куда теперь еще и Антон включен, сообщая, что полет прошел благополучно.
Едва палец коснулся иконки с изображением самолетика, как смартфон мгновенно завибрировал от присланных сообщений. Видимо, только в такие мгновения осознаёшь, сколько жизни мы погружаем в социальные сети: за короткий час полета успел накопиться целый ворох уведомлений в каждом чате.
Несколько сообщений из рабочего чата, парочка от Тёмы, приехавшего встречать их с аэропорта, примерно сотня из чата с питерскими козлами, где Дима и Сережа все это время общались между собой, и всего одно от... бабушки Кьяры, Марьи Степановны, которая до сих пор подписана как:
Мама
Непрочитанные сообщения (1)
*Фото
«Кьярочке исполнилось десять лет. Она попросила прислать тебе ее фото и написать, что она очень сильно скучает по тебе»
Сердце замерло, дыхание перехватило, и слюна в горле превратилась в не проглатываемый ком. Грудную клетку сдавило, будто тисками, воздух перестал поступать в лёгкие, а перед глазами внезапно потемнело. Телефон едва не выпал из ослабевших пальцев, когда на экране Арсений заметил знакомые черты: родные голубые глазки, вздёрнутый носик и чёрные волосы, изящно уложенные в мягкие локоны. — Арс? — не заметить ничего Антон просто не мог. Покосившись в телефон брюнета, он и сам дар речи на несколько секунд потерял. Прошло немало времени с того момента, как связь с Димой оборвалась. О жизни своего ребёнка Попов теперь ничего не знает. Он несколько раз пытался связаться с Марьей Степановной, надеясь узнать хоть что-то, хотя бы в общих чертах, но всякий раз получал один и тот же ответ: «Дима запретил вам общаться. Оставь ребёнка в покое». И вдруг, совершенно неожиданно, на телефон пришло сообщение с детской фотографией. Сегодня у нее День Рождения. Арсений помнит об этом. С самого утра места найти себе не мог, думал, что перелет как-то поможет справиться с тяжелыми мыслями, но в итоге за этот гребанный час он только и делал, что успокаивал взволнованное воспоминаниями сердце. Эта боль, окутанная виной, живет с ним каждый день. Он каждый день просыпается и засыпает с этим, никому ничего не говоря. Лишь Антон это видит. Видит то, что скрыто от глаз чужих людей, не знающих Арсения совершенно. Мысль о том, что Кьяра становится старше, а он остается в стороне, не имея никакого представления о том, каким человеком она растёт и чем вообще живет —убивает. И никого, кроме самого себя, в сложившейся ситуации он винить никак не может. Киллерство отравило его жизнь, забрало все самое дорогое, оставляя рядом Шаста, как напоминание о всем том, что даже топором не вырубишь из собственной биографии. В напряженном молчании Антон застыл, смотря то на телефон, который держит дрожащая рука Арсения, то в голубые глаза, сдерживающие в себе слезы. Это был удар прямиком в самое уязвимое место. Нет, это даже хуже — словно по душе прошлись катком, оставляя за собой глубокую рану, которую даже самая сильная любовь не способна залечить. Никто и ничто что не сможет заметить собственного ребенка. — Я... — собираясь с мыслями, Попов сглотнул, обдумывая то, что не терпит времени, и пока с ним наконец-таки вышли на связь, надо действовать. — Я позвоню ей, — одними губами произнес брюнет, тут же переводя взгляд на своего единственного близкого человека, ища в нем трезвость мыслей, за которой последует либо отрицание, либо одобрение. — Звони, — вздохнув дрожащей грудью, Шаст и сам не понял почему так ответил, но будто это само собой разумелось. Палец старшего ткнул на кнопку вызова и пошли гудки — монотонные, тревожные, заставляющие сердце биться еще чаще. Наконец, на том конце зазвучал долгожданный голос: — Алло? — Здравствуйте, Марья Степановна, — крепко сжимая телефон, Попов старался говорить четко и внятно, не выдавая волнение абоненту на том конце. — Здравствуй, Арсений, — как-то слишком спокойно поздоровалась женщина, говоря имя брюнета чуть ли не шепотом. — Как Кьяра? — Все хорошо. Растет девочка. С каждым днем все больше на маму становится похожа. Правда, твоего в ней, кажется, больше. Сам-то ты как? Арсений посмотрел на Антона, понимая, что не может вообще ничего сказать о своей личной жизни, а тот отрицательно помотал головой, чтобы он и не думал ничего рассказывать: — Жил в Финляндии пару лет, теперь обратно в Питер перебираюсь. — А чего так? В Финляндии красиво. — Красиво. Но в Питере родней. На фоне резко и неожиданно раздался ясный и чистый детский голосок, который сначала показался далеким, но постепенно стал отчетливее. Этот голос, такой знакомый и теплый, пробежал мурашками по коже. Только сердце отца, трепещущее от ожидания, мгновенно уловило эти родные нотки — это была Кьяра. — Ба, это кто?.. Это папа?.. Это ты с ним разговариваешь?.. Скажи, если это он... Я скачаю по нему... Скажи ему, что я его помню, я его не забыла...«Я. Его. Помню. Я. Его. Не. Забыла.»
Антон пристально следил за движениями брюнета, заметив, как его рука инстинктивно сжала собственную штанину с невероятной силой. Костяшки пальцев моментально побелели, предательски выдавая напряжение. Внутреннее желание подтолкнуло Шаста осторожно накрыть ладонью сжатую кисть, пытаясь хоть немного успокоить и поддержать любимого человека, ведь слушая разговор из телефона Арсения, в его юной груди аналогично нарастает тяжёлое чувство, словно кто-то скребёт изнутри. Вероятно, те, кто важен твоему любимому человеку, становятся важны и для тебя, пусть даже ты не осознаёшь этого сразу. — Нет, малыш, это не папа. Сосед звонит. Ты иди, поиграй с дедушкой, я скоро приду к вам. Челюсть сомкнулась до скрежета зубов. Попов прикрыл глаза, приводя дыхание в порядок. Как кадры кинопленки за эти несколько секунд пронеслись все моменты, связанные с дочерью от самого ее рождения, до расставания. — Извини меня, Арсений. Дима запретил, объясняя это тем, что так будет лучше. Ей было нелегко. Расставание необходимо было либо прекращать, либо разрывать ваши отношения окончательно. Как видишь, он принял второй вариант, а я не стала мешать. Но, мы люди. С возрастом становится тяжело следовать каким-то предрассудкам, и мы начинаем вестись на чувства и эмоции. Кьяра так и не смогла забыть о тебе. Постоянно что-то с тобой связанное вспоминает, но буквально вчера она проплакала всю ночь. Ты нужен ей. Не знаю, нужна ли тебе она, но ты ей необходим. Ей уже десять лет, она уже не та малышка, за которую можно решать все. Поэтому я и написала это сообщение. Это была ее просьба. — Я возьму билет, и прилечу как только появится возможность. Вы сможете организовать встречу без присутствия Димы? — Конечно смогу. Ради нее все смогу. Надеюсь, ты не обижаешься, что я сейчас ей ничего не стала говорить? — Не надо ничего ей сейчас говорить. Ближе к встрече разберемся. — Я тебя поняла, — женщина замолчала на какое-то время, видимо собираясь с мыслями. — Арсений? — Да? — Я рада, что ты позвонил. — Я рад, что Вы дали мне возможность выйти на связь. Могу ли я переслать деньги на подарок? — Отвечу точно так же, как и полтора года назад. Дима проверяет все счета. Не надо. Ей ты нужен, а не подарки. — В таком случае, до связи. Я пришлю билет сообщением. — Хорошо. Буду ждать.***
В полумраке детской комнаты, освещенной ночничком, ощущается спокойствие после шумного дня. Расческа нежно проходится по черным волосикам, бабушкины ручки любя распутывают локоны внучки, пока та в зеленом пижамном костюмчике рассматривает рисунок, повешенный над кроватью несколько лет назад.Кьяра нарисовала лужайку, на которой стояло всего три человека: маленькая девочка по центру — это она, слева от нее стоял длинный парень с надписью "дядя-великан", а справа находился мужчина с черными волосами и голубыми, как океан, глазами, над которым красовалось всего одно слово "папа". Все трое держались за руки и улыбались яркому солнцу, появившемуся в правом верхнем углу рисунка.
"Дядя-великан", — девочка улыбнулась, несколько раз пробегаясь глазами по собственному корявому подчерку. Тогда она только училась выводить буковки, делая это долго и неуверенно, а теперь с листов ее тетрадок на нее смотрят лишь прописные, выстроенные в ровный ряд, как на подбор. Перед глазами всплыл нечеткий силуэт высокого парня, из которого запомнились всего несколько черт, въевшихся в детскую память: русые волосы, смешно завивающиеся на лбу, зеленые глаза, смотрящие всегда с особым теплом и лаской, и высокий рост, из-за которого этому "дяде-великану" всегда приходилось сгибаться вдвое, чтобы услышать, что ему пытается донести ребенок. Она не знает кто это, даже имени этого человека не помнит. Помнит только сосиски с макаронами, которыми он ее кормил, и их совместные игры. Тогда этот таинственный незнакомец играл с ней по-настоящему, искренне и охотно. Его не надо было заставлять, тянуть за руку и кричать: "Ну поиграй со мной!". Он сам шел на контакт, сам предлагал и сам заинтересовывал, будто точно зная, что понравится малышке. — Я знаю, что ты с папой сегодня разговаривала, — неожиданно прервав тишину, Кьяра сказала то, что тяжелым кирпичом упало на грудь бабушки, пытающейся утаить неутаимое. — С чего ты взяла? — невозмутимо поинтересовалась женщина, помогая ребенку улечься и укрыться одеялом. — Я же попросила отправить тебя ему фото, вот он и позвонил. Только ему ты могла рассказывать про меня. Зачем соседу знать обо мне? "Моя догадливая девочка", — улыбнулась Марья Степановна, решая продолжать спектакль во благо детского покоя. — То, что ты подслушивала – очень плохо. Мы договаривались, что ты так делать больше не будешь. — Я не подслушивала. Это ты громко говорила. "А вот и острый папин слух, передавшийся по наследству", — подумала женщина про себя. — Даже если так. Это был не папа. — Не обманывай меня. Почему ты хочешь это скрыть? Снова Дима запретил? — Папа Дима. Называй его так. — Не буду! У меня есть свой папа! — громко провозгласила девочка, отворачиваясь к стене, обнимая себя руками. — Кьяр... — коснувшись плеча ребенка, бабушка не ожидала, что ее руку оттолкнут. — Уходи! — Кьяр. — Вы всегда меня обманываете! Нет чтобы правду сказать! Женщина поджала губы, тихо приподнимаясь с постели. Сердце порывалось что-то сказать, но страх, что Кьяра проболтается Диме между слов, вынуждал молчать и винить себя за всю эту ситуацию. — Сладких снов, — не дождавшись ответа, Марья печально посмотрела на спинку внучки, после чего прикрыла дверь, тяжело вздыхая.***
Утро в Финляндии началось обыденно. Арсений встал первым, собрался и приготовил завтрак. Еле распихал Антона, который категорически не желал сегодня куда-либо ехать, тем более ради извинения. Вчера они никак не обсуждали ситуацию с Кьярой. Молча сели в машину Тёмы и погрузились в его повествование о том, как они тут жили все эти дни. Оказалось, что в кафе, где до декрета работала Аня и когда-то работал Шаст, катастрофически не хватает людей, а это значит, что можно попытаться хоть на время устроиться туда. Именно поэтому Арс поднял сегодня младшего с постели в такую рань, вынуждая начать собираться. — Доброе утро, — плюхнувшись за стол, весьма недовольно пробурчал Антон, потирая сонные глаза. — Доброе, — еще раз пожелал брюнет, бодро посасывая кофе, параллельно просматривая билеты в Калининград на ближайшее время. Опустив глаза в тарелку, парень вздохнул. Овсянка не пробуждала в нем ни капли аппетита, и это не потому что она плохо выглядит или как-то не так приготовлена. Просто организм еще не проснулся. Наверное. — Чего не едим? — не слыша стука ложки об тарелку, Арс не отвлекаясь от дела задал четкий вопрос, надеясь услышать четкий ответ. — Не хочу. Обойдусь чаем, — придвинув к себе кружку зеленого чая, парень с растрепанными волосами сделал несколько глотков. — Ну так не пойдет, — голубоглазый взгляд уставился на человека с недовольным лицом. — Почему не хочешь? — Я не выспался. — А не надо было вчера свой сериал до двух ночи смотреть. Десять раз сказал спать ложиться. Мало того, что сам не спал, так еще и мне не давал. — Прости, — поджав губы, тихо произнес младший, смотря на свое отражение в кружке с чаем. — Прощу, если съешь хоть половину тарелки. — Я не хочу. Ты сам-то ел? — подняв глаза на старшего, Антон хотел поймать его на этом, но тот лишь ухмыльнулся такой коварной, но глупой затее. — Вон, тарелка в раковине залитая стоит. Причем, я съел свою порцию целиком, а тебя прошу съесть хотя бы половину, так что дерзай, — снова приступив к рассматриванию рейсов, Попов опустил глаза в телефон, допивая утренний кофе. — Я не буду, — сделав еще пару глотков, парень взял свою нетронутую тарелку и встал со своего места. — А ну стоять, — пришлось положить телефон на стол, пялясь на замершего спиной человека. Арс аккуратно поставил кружку на белое блюдце и вылез из-за стола, немного отодвигая стул назад. Тихими шагами дошел до нехочухи и обошел его с левого бока, без слов забирая кружку и тарелку в свои руки. — Садись за стол, — спокойно произнес брюнет, смотря в нечего не понимающие сонные глаза, все еще надеющиеся на то, что получится ускользнуть. — Я не голоден. — Садись за стол, — чуть громче и более настойчивее повторил Арсений. Длинное тело пошатнулось и с тяжелым вздохом уселось из-под палки обратно на стул. Перед ним тут же поставили кашу и чай, после чего направились к стулу напротив, на котором сидели пару секунд назад и посасывали желанный кофе. — Нет ничего хуже есть силой. Я же говорю, что не голоден, зачем заставлять? Ничего хорошего из этого не выйдет. Мне что, выблевать эту кашу? Попов будто пропускал мимо ушей все то, что вылетало из недовольного Шаста. Он спокойно подхватил свой стул за спинку и поставил его рядом с малоежкой, тут же усаживаясь сверху. — Блевать ты будешь как раз-таки если ничего не поешь утром. Это раз. Тебе был дан шанс поесть самостоятельно, но ты его благополучно проебал. Это два. Теперь будешь есть все с моих рук, как маленький. Это три. — Это пиздец! — недовольно буркнул зеленоглазый в очередной раз, наблюдая за тем, как мужчина действительно берет в свою руку его ложку и на полном серьезе набирает в нее овсянку. — Именно, Антон. Это именно он. Рот открываем. — Я сказал, что не буду есть! — уворачиваясь от ложки, Шаст уже на крик начал переходить. — Будешь. — Нет! — Что за выступление, я никак понять не могу?! — лицо брюнета тут же сделалось строгим, и эта некая "шутливость" безвозвратно пропала. — Я НЕ ХОЧУ ЕСТЬ! Что непонятного?! — Ну-ка не кричи. Раньше ты тоже не всегда высыпался, но аппетит был. Что сейчас изменилось? — Ничего! — резко ответил Антон, обиженно опуская взгляд. — Я не хочу возвращаться в это кафе и просить прощение. Зачем мне работать, если мы все равно улетим в Питер? — Вот оно что, — мужчина тяжело вздохнул, оставляя ложку в тарелке с кашей. — Значит, слушай меня внимательно. Мы улетим отсюда не так скоро, как ты думаешь. Сегодня я заявлюсь в театр и сообщу им эту новость. Пока идут спектакли, а они будут идти еще недели две, меня никто никуда не отпустит. После увольнения я полечу в Калининград и только потом, когда вернусь обратно, мы сможем вернуться в Питер. — Ты полетишь в Калининград? Только ты? А я? — брови младшего удивленно поползли вверх, а голос дрогнул. — Да, только я. Никого не хочу провоцировать очередным приездом с "другом". Мне надо повидаться с Кьярой, поговорить с Димой и попытаться наладить хоть что-то. Все это время ты будешь здесь. Будешь дорабатывать и одновременно паковать вещи, чтобы мы могли все это перевезти в Россию. — Но... я хочу с тобой... — Я тоже много чего хочу. И первое, что я хочу, чтобы ты ел нормально и вовремя. Так что начинай. А устроиться на работу тебе все же надо. Так, как платят там, ни в одном другом кафе тебе платить не будут. Извиниться придется, потому что вина твоя все же есть, и никто не будет разбираться в том, что с тобой на тот момент было. Ты подвел людей, им пришлось выкручиваться. Надо взять себя в руки хотя бы сейчас и исправить ситуацию, — Арс встал со стула, возвращая его на положенное место. — Так что у тебя есть пятнадцать минут на все про все. Я жду тебя внизу. Завтрак все же советую съесть. Мужчина вышел из кухни, и буквально через полминуты входная дверь захлопнулась. Шаст сглотнул обиду, опустил очередной раз глаза в тарелку и потянулся рукой к кружке зеленого чая.╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸
Нервно поглядывая на время, светящееся на приборной панели машины, Арсений то и дело цокал, уже подумывая над тем, чтобы пойти за Антоном наверх. Порой этот человек бывает до невозможности упертый, особенно, когда без настроения. И только терпение подошло к концу, как из подъезда вышел грустный зеленоглазый до неимоверности сильно любимый человечек, завернутый в куртку и шарф. Снег сегодня с неба не сыпется, зато ледяной ветер пробирает до костей, но теплая одежда на недовольном мальчишке сильно порадовала взведенного старшего. Дверь с пассажирского сиденья открылась, и Антон молча уселся в теплый салон, пристегиваясь ремнем безопасности, что уже стало чем-то автоматическим. Решив не лезть на рожон, Арс снял машину с ручника, включил дальний свет и выжал педаль газа, заставляя Range Rover тронуться с места. Повисла напряженная тишина, которую через какое-то время прервал звук отстегивающегося ремня. Кинув взгляд на Антона, который решил снять с себя куртку и шарф, мужчина убавил печку, выкручивая колесико почти на ноль. — Мог бы сказать, что тебе жарко, — не отвлекаясь от дороги, Арс не смог не сказать то, что так хочется. Но в ответ не услышал ни единого слова. Обиженный Шаст достал из кармана куртки свой телефон и уткнулся в него, явно давая понять, что ни с кем разговаривать сейчас не намерен. Зайдя в чат "Питерские козлы", Антон утонул в переписке между Димой и Сережей, которые с утра пораньше уже настрочили вал сообщений странного характера: Дима (врач): Утро доброе 7:02 Сережа Матвиеныч: Утро добрым не бывает 7:06 Дима (врач): Бывает, когда начинаешь его дома и знаешь, что у тебя сегодня выходной 7:06 Сережа Матвиеныч: Че тогда в такую рань встал, раз дома? 7:07 Дима (врач): Да не спится. Даже снотворные толком не берут 7:07 Сережа Матвиеныч: Секс на ночь — лучшее снотворное. Советую попробовать 7:07 Дима (врач): Спасибо, а то я с тремя детьми так и не понял эффективность этого чудодейственного лекарства 7:08 Сережа Матвиеныч: Всегда обращайся;) А где эти два балбеса? Спят небось. Вот на кого секс на ночь хорошо влияет 7:09 Дима (врач): Не думаю, что спят. Вчера только прилетели, а сегодня уже на работу вроде как 7:10 Сережа Матвиеныч: Ууужааас. Я б с ума сошел. Перелеты даются тяжко 7:10 Дима (врач): Они привыкшие 7:10 Сережа Матвиеныч: Оба молчат. Это подозрительно. Антоон. Ааарс. Где вы? 7:11 Дима (врач): Ты серьезно пытаешься докричаться до них через сообщения из чата, на котором у них скорее всего отключены уведомления? 7:12 Сережа Матвиеныч: Да 7:12 Дима (врач): Иди работай лучше 7:13Вы
Здрасте
7:16
Сережа Матвиеныч печатает.... Отвлекшись от чата, Шаст осторожно посмотрел сначала на дорогу, потом покосился на руки на руле, сводящие своими венами с ума, а потом периферическим зрением попытался рассмотреть брюнета, следящего за дорогой. Так хочется быть с ним рядом всегда. А он снова все решил сам, даже ни о чем не спрашивая. Сережа Матвиеныч: Еба, Антоха проснулся. Ну как? 7:18Вы:
Что как?
7:18
Сережа Матвиеныч: Секс на ночь? 7:19Вы:
Мы им не занимаемся
7:19
Сережа Матвиеныч: Вообще или только на ночь?;) 7:20 Забывшись, Шаст цокнул на весь салон, чем привлек внимание Попова, кинувшего на него взгляд. Тут же стало не по себе и пришлось мгновенно начать печатать в телефоне ответное сообщение, чтобы не начали ни о чем расспрашивать:Вы:
Ты помешанный на сексе человек, Сережа. Лечись
7:21
Дима (врач): Хахаха, ну наконец-то ему хоть кто-то это сказал! 7:21 Сережа Матвиеныч: Это профдеформация 7:22Вы:
Это профдебилизм, Сереж
7:22
Машина припарковалась возле кафе и пришлось погасить экран телефона, параллельно отстегивая ремень безопасности, снова застегивая на себе куртку. Не глуша машину, Арсений повернулся в сторону шустро собирающегося паренька, надеясь, что он хоть что-то скажет перед выходом. Но это были лишь ложные надежды. Шатен накинул на голову капюшон и вышел на улицу, уже готовясь захлопнуть дверь, как вдруг из Попова вырвалось: — Тош! Голос из машины все же заставил обернуться. — Ты шарф забыл, — в руках брюнета действительно находилось то, что должно скрывать шею Антона от хитрого везде проскальзывающего ветра. — Спа... — только парень потянулся за своей вещью, как вдруг Арсений неожиданно отстранился, выходя из машины на улицу вместе с шарфом. Он посмотрел налево и направо, остерегаясь быстро проезжающих мимо машин, спешащих с хозяевами на работу, и быстренько обошел свой Range Rover со стороны капота. Шаст стоял неподвижно, молчаливо дожидаясь возле своей открытой двери того, что хочет сделать этот человек. Арс подошел вплотную, толкнул дверь рукой, заставляя захлопнуться. Ловким движением накинул шарф парню на шею через голову и любя повязал спереди, расправляя складки, после чего взял за длинную повисшую часть и притянул к себе: — Люблю тебя даже капризного. Вечером заеду за тобой. Ласковый поцелуй в лоб вынудил лед в юной душе немного подтаять. Попов не стал дожидаться ни каких-то слов, ни ответного поцелуя, он просто развернулся и гордо направился к своей двери, усаживаясь в салон. Машина тронулась, а Антон так и остался опешивши стоять на тротуаре под вывеской: Northern Lights.***
— ...вот, и представляешь, он летит без меня, — с досадой в голосе проговорил Шаст, дотягиваясь до бутылки вина. Аня толкнула Тёму в плечо, а тот лишь непонятливо на нее посмотрел, не понимая ее жеста. Пришлось все брать в свои хрупкие женские руки: — Антон, не пей, — бутылку выхватили и отставили подальше. — Арсений этого явно не поймет. — Он вообще ничего не понимает. Я думал, мы с ним одно целое, а оказалось, что каждый сам по себе, — пьяно проговорил зеленоглазый, печально смотря на свой уже пустой бокал. — Мне уже и в магазин с ребенком выйти нельзя! Тёма! — агрессивно обратилась девушка к своему мужу, в котором от трезвости уже тоже ничего не осталось. — Что? — пьяные карие глаза уставились на стоящую рядом Аню. — Ты зачем его напоил? Ты хоть понимаешь, что сделал? — А что я делал? Ему же плохо, — Тёма пожал плечами, переводя взгляд на откинувшегося на спинку дивана Антона. — И чем ему здесь твое вино помогло? Теперь они точно разосрутся в пух и прах с Арсением. — Они уже... — Замолчи! Я с тобой потом поговорю. А ты, Антон! — девушка посмотрела на Шаста. — Тебе бы следовало устроиться на работу, а не показывать характер. Он все делает правильно. Раз с Кьярой такая непростая ситуация, то ты должен был его понять в этом, дать возможность спокойно слетать и побыть с ребенком рядом, а то, то что ты сделал – эгоизм! — Ань... — Тёма попытался вмешаться, но его перебили. — Замолчи! Иди спать! Сейчас же! Выпихав мужа из-за стола, девушка закрыла в кухню дверь и обессилев плюхнулась на стул, не зная, как быть дальше. В соседней комнате спит дочь, с которой они не так давно вернулись из магазина. Пришлось собраться с мыслями и уложить ребенка на дневной сон, чтобы та не слышала весь этот кошмар, прежде чем ее мать заявится на кухню и разнесет здесь все это застолье. — Ты не прав, Антон, — прервав напряженную тишину, тихо сказала Аня, смотря на пустой бокал друга, который вместо того, чтобы устроиться на работу, приперся сюда. — Очень не прав. — Я не хочу делать так, как хочет он, тем более, когда он все решает в одиночку. Мы семья, мы должны решать все вместе. — Не вини его в этом. Ему сложно. — А мне? Аня подняла взгляд на Антона, сквозь слезы пробегаясь взглядом по парню из клуба Матвиенко. По этим пьяным изумрудам, по взъерошенным волосам и поджатым губам. Это не тот Антон, которого она знала. Это не тот Антон, который никогда не был эгоистом. — Что с тобой стало? Это любовь на тебя так повлияла? — Мы разучились слушать друг друга. В Питере все будто снова вспыхнуло красками, я будто заново в него влюбился, но прилетев сюда... — Антон, не место влияет на отношения, пойми это. — Значит, все... — Что все? — Значит, надо закончить, — парень вышел из-за стола, направляясь к двери. — Ты куда? Что закончить? Антон! Стой! Сунув ноги в ботинки, Шаст накинул куртку на плечи. Аня подлетела сзади, пытаясь остановить его, задержать в безопасности и передать в руки Попова, которому еще надо позвонить и как-то попытаться все это объяснить. — Отстань, — выкручиваясь, Антон хоть и пытался говорить тише, чтобы не разбудить ребенка, но выходило плохо. — Отпусти! — Не отпущу! Куда ты собрался? — Не ваше дело! Отпусти! — Антон, я тебя прошу! Давай посидим, просто поговорим? — Поговорили уже. Достаточно. Резким рывком парень заставил женские ручки расцепиться, нажав на дверную ручку, он быстро вышел в подъезд, прикрывая за собой дверь.╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸
Холод щипал кожу лица, ветер пытался сорвать капюшон, а сырость мгновенно пропитала верхнюю одежду. Бредя по узким улочкам Хельсинки, Антон тщетно старался спрятаться от ветра, глубже втянув голову в воротник своей зимней куртки и плотно обмотав шею теплым шерстяным шарфом, единственным источником слабого ощущения комфорта среди мрачных, бесстрастных фасадов финских домов и чуждых, озабоченных взглядов редких прохожих. Шаги гулко отдавались эхом, нарушая тишину зимних улиц, даже несмотря на то, что сейчас еще совсем не позднее время. Тонкая струйка теплого пара вырывалась изо рта каждый раз, когда Шаст делал глоток из бутылки крепкого местного пива, купленного у придорожного киоска. Он двигался медленно, неуверенно ступая по скользкому снегу, спотыкаясь и покачиваясь от алкогольного опьянения и внутреннего беспокойства. Внутри он винил то себя, то Арсения. За последнее время он и припомнить не может, когда ему было настолько тошно, что хотелось бы где-нибудь утопиться или вскрыться. Давно суицидальные мысли не закрадывались в его голову. Может, они дремали? Может, депрессия не прошла? Может, это и не депрессия была вовсе, а шизофрения? Он шел в никуда. Улицы переходили одна в другую, пешеходные переходы становились чем-то часто встречающимся. Пока шел, понял, что с неба посыпал снег. Крупные хлопья укрывали все вокруг и от этого становилось еще холоднее. Время тянулось бесконечно долго, ноги вязли в рыхлом снеге, обувь скрипела, цепляясь за корочку льда. Лишь иногда вдоль улицы проносились машины, создавая короткие всплески звуков, вновь растворявшиеся в плотной городской суете. Фигуры, встречающиеся на пути, спешат по своим делам, едва замечая одинокого путника, скитающегося среди улиц. Все заняты делами, даже Арсений в театре. А Антон тут. На улице. Глупый, пьяный и неправильный. Перед глазами вдруг возникла высокая фигура старинного собора, гордо вознесшегося посреди смеркающегося городского пейзажа. На удивление Антона оказалось, что он уже забрел слишком далеко и выпил слишком много, постоянно пополняя запас алкоголя. Массивные каменные стены величественно уходили в небеса, призывая взглянуть на своё совершенство и мудрость веков. Внутренний дворик церкви оказался тихим убежищем от пронизывающего ветра, а свет нескольких ярких фонарей мягко освещает пространство вокруг. — Ну вот и всё… А дальше что? — тихо прошептал он, чувствуя, как мир становится абсурдным и бессмысленным. Все прежние мечты рассыпались вдребезги, надежды испарились вместе с тёплыми воспоминаниями, и теперь впереди лежит неизвестность, полная неопределённости и тревоги. Ноги отказывались двигаться, мозг затуманивался, сознание погружалось в туман хаоса и усталости. Голова начала пульсировать, наполняясь тяжёлым свинцом. Стало тошно от самого себя. Только одно желание оставалось неизменным — уйти отсюда, скрыться от всех проблем, уснуть и забыться сном вечным. Телефон в кармане не уставал трезвонить. То звонки от Ани, следующие один за другим, то сообщения. Чуть позже к ней подключился и Тёма, которого, видимо, заставили протрезветь. Только в Антоне сейчас настолько много алкоголя, что буквы расплываются и прочитать хоть что-то становится задачей непосильной. Присев на какой-то лавочке, предварительно стряхнув с нее снег, Шаст поставил бутылку чего-то крепкого рядом, на пол. — Я алкоголик, пап. Такой же, как и ты. Слабый, жалкий, эгоистичный. Хочу любви, но сам же ее и гублю. Хочу не быть тобой, но сам же беру первый бокал вина в руку. Телефон снова зазвонил и этот звонок отозвался такой агрессией, что пришлось достать его, чтобы выключить звук:Арсюша
Палец смахнул кружок, позволяя разговору начаться: — Да? — пьяно начал Шаст. — Антон, ты где? Почему трубки не берешь? — голос на том конце телефона звучал не то чтобы грубо, больше взволнованно. — Арс, прости меня. Я оказался гораздо хуже тебя, хотя всегда только одного тебя и винил, — язык заплетался, но парень не останавливался. — Я не устроился на работу. Даже не попробовал. Вот такой я. — Антон, ты пьян? Где ты сейчас находишься? — Нигде. Уже нигде. Прости за все. В телефоне повисло молчание. Потом тяжелый вздох. До Арсения дошло осознание, что телефон у Антона новый, был куплен всего полгода назад. Тогда они не стали устанавливать на него маячок, вроде как надобность в нем пропала, а потому проверить его местоположение никак не получится. — Тоша, солнце мое, скажи мне пожалуйста, где ты находишься? — Я не знаю, — пьяно усмехнулся зеленоглазый, делая глоток алкогольного напитка. — Что находится вокруг тебя? — Тут... какой-то собор с каменными стенами. Еще... дворик с лавочками. На одной из них сижу я. — Там люди рядышком есть? — Нет, — на выдохе произнес юнец, оглядываясь по сторонам. — А купола какого цвета? — Знаешь... зеленые вроде. А здание из красного кирпича... на крепость чем-то смахивает... — Я понял. Поговорим немного, ладно? Голос Арсения был таким далеким, но все еще слышимым. Антон улыбался, слыша его. Казалось, что он где-то в тепле, где спокойно и где любят. Голос долго что-то говорил из телефона. Он говорил на какие-то отвлеченные темы, даже хвалил за что-то непонятное. Время от времени Арсений спрашивал: "Ты все еще там?", будто боясь, что Антон может куда-то уйти, и тогда парень отвечал: "Я все еще здесь". Прошло не так много времени, но глаза парня все сильнее закрывались. — Арс? — Да, Тош? — Я хочу спать... — Нельзя спать, Тош, слышишь? Потерпи немного. Осталось немного. — Немного? А что произойдет? — Скоро узнаешь. Под намешанным алкоголем Антон стал наивным. Он не слышал звуков заведенной машины, тикающих поворотников, включающихся время от времени, напряженного голоса Арсения, который летит через весь город за бродягой и материт его про себя, говоря вслух лишь ласковые вещи, чтобы не спугнуть. Он бросил машину на обочине, в месте, где вообще нельзя парковаться. Вылетел, побежал к храму, говоря в телефон только одно:"Тош, я прошу тебя, только не спи! Слышишь меня? Не спи!".
