Видящая

Маленькая девочка пряталась. Нет, ее никто не искал. Но ей все равно хотелось сделать так, чтобы ее не нашли даже если бы попытались. Она будто сходит с ума. Мысль звучит в голове слишком взросло, дети так не думают: с такой усталостью и обреченностью. Но разве ее можно назвать ребенком? Сначала, когда она только проснулась, ей казалось, что она вспомнила свою прошлую жизнь. В голове была каша. Картинки детских воспоминаний — игры с детьми, попытка украсть папин нож, смех, разбитые коленки — и голоса каких-то других людей, чужих и родных одновременно. Взрослых. Голова страшно болела, а вокруг мелькали странные знакомо-незнакомые люди, которые что-то ей говорили, так громко, резко. Поэтому, когда девочке удалось уснуть, забытие стало для нее спасением. Потом было второе пробуждение. Куда более приятное, но куда менее понятное. Хотелось кричать и плакать от того, что она не может ничего толком осмыслить. Все вокруг такое чужое и родное одновременно, безопасное и несущее угрозу. Голова продолжала болеть, но не так сильно. А еще глубоко в ней сидела мысль: «Ты слишком взрослая, чтобы плакать! Соберись!». Но разве она взрослая? Всегда, когда ее спрашивали про возраст, она гордо показывала пять пальчиков и широко улыбалась. Пять, это не много, — отвечала она сама себе снисходительно, будто ребенку. Тогда, значит, она может плакать! Потом пришел знакомо-незнакомый человек. Сразу захотелось кинуться к нему на шею, спрятаться, убежать. И он назвал имя. И принадлежащее ей, и нет. Одна ее часть, та, что едва держалась от слез, хотела бы улыбнуться, отозваться на него. Но другая, взрослая и серьезная, протестовала и была уверена, что зовут ее по-другому. Победителя не было. Рослый мужчина со светлыми волосами, такими красивыми, не дождался ответа и просто обнял взрослую-девочку, ласково называя ту дочкой. И «дочка» обняла его в ответ, потому что от нее этого ждали, и потому что одна ее часть очень этого хотела. Но другая была уверена, что ее отец выглядит по-другому и в жизни бы не стал ее обнимать. Ведь она слишком взрослая для объятий. Шло время. Попытки разобраться в себе затянулись. За прошедшие годы девочка-не-девочка узнала, что живет она на острове, и она — викинг. Ей с радостью рассказывали об этом бабушки- и дедушки-старейшины. Правда, радость эта не была чистой, поскольку девочка-не-девочка, потеряла память. Бедный ребенок, что чуть не отдал богам душу из-за болезни. Память она, кстати, не теряла. Просто разобраться в ней было так сложно, что проще подойти и спросить. Иногда. Тогда, когда одна ее часть, маленькая и хрупкая, побеждала. Тогда она говорила, пусть и тихо. Но если побеждала другая, взрослая и серьезная, то она молчала. Всегда. Время терялось, но девочка-не-девочка теперь по крайней мере была уверена, что ей шесть. А еще она была уверена, что раньше жила в другом мире. Безопасном. Таком, где были железные тележки, — машины — и железные птицы, — самолеты. Где дома были из камня и стремились выше деревьев, где была другая одежда, другие правила, другие вещи и слова. Другой язык. Который раньше взрослая и серьезная ее часть, что помнила другой мир, не могла использовать. Она была немой. Дочь бардов, — оперных певцов — что родилась немой. Шутка природы, насмешка богов. А теперь голос у нее был. Но пользоваться им было странно, непонятно. И страшно. Еще девочка-не-девочка узнала, что теперь у нее есть только отец, охотник Хаук. Для одной ее части он был самым-самым, для другой — просто красивым мужчиной, искренне любящим свою дочь. И глубоко одиноким. Все свое время он посвящал охоте и дочери. И пусть в деревне его уважали, но он был один. Жена умерла. Про нее в деревне поговаривали плохие вещи, когда думали, что девочка-не-девочка не слышит. Мол, та была проклята богами, поэтому родилась вся белая, бесцветная и слабая. Едва дала жизнь своему дитя, да и подохла. И дитя у нее вышло такое же немощное, но хотя бы не сплошь белое как снег. Глаза у дочери прорезались черные будто угольки, а не белесо-голубые с краснотой, в мать. И волосы, пусть и совсем немного, но темнее. Альбинос, думала Взрослая. Злые, думала Маленькая. Впервые она плакала вот так, спрятавшись ото всех. Услышать такое о родной матери ребенку слишком больно. Время продолжало идти. Теперь ей уже восемь, и девочка-не-девочка все больше просто девочка. Умная не по годам, но девочка. Если бы на своем месте еще оставалась Другая, Взрослая, то она бы подумала, что детский, еще развивающийся мозг просто не в силах вмещать в себя сознание во много раз более опытное. Но ни ее, ни Первой, Маленькой, больше не было. Была просто Сага. Сага, которая знала другой язык, но даже «родным» пользовалась редко. Сага, которая считала удачей заболеть всего раз за сезон. Сага, которую все считали странной. Сага, которая пряталась ото всех, потому что так проще. На тебя не будут смотреть, тебя не будут пытаться разговорить. Сага, которую утром поймал отец и теперь заставлял кидать топор в мишень возле дома. Опять. Девочка злилась, девочка не хотела, девочка устала. Но она терпела и с недетскими хладнокровием и упрямством вновь и вновь пыталась. Пока Хаук не остановил ее сам, когда заметил на древке топора кровь. Дочка стерла свои нежные руки, настолько те были неприспособлены к оружию. Мужчина нахмурился, вздохнул, взял ее руки в свои. В груди было тяжело, тоскливо. Как его девочка сможет выжить в этом мире, если она такая слабая? Слаба телом, слаба здоровьем. Что он может сделать для нее? Как обезопасить? Он ведь не вечный. — Папа? — голос дочери мужчина слышал слишком редко, чтобы не обратить на него внимание. Сфокусировав взгляд на девочке, мужчина понял, что слишком задумался и сжал ее руки так, что на тонкой коже точно будет синяк. — Ах... Прости, милая! — мужчина отдернул свои руки, будто ошпарился. Сага не злилась, не кричала и не плакала. Дети восьми лет так себя не ведут. Но это же его Сага, его девочка. Поговаривали, что она уже была почти в руках Хель, но вернулась, поэтому из обычного ребенка сделалась... Такой. Поговаривали, правда, очень тихо. Потому что каждый в деревне знал, что если Хаук услышит, то злословец непременно «случайно» сорвется с обрыва. Или пойдет в лес по дрова и исчезнет без следа. Лучшего охотника и знатока острова чем Хаук в деревне не было. Послышался гомон. Стайка детишек прошла мимо, вежливо с ним здороваясь. Хаук повернулся к ним, чтобы ответить, а когда обернулся, понял, что дочери нет. Просто нет. Вот она стояла здесь, а вот и след простыл. Хлопка двери не было. Слегка запаниковав, мужчина заглянул за угол дома. Никого. Лишь обойдя дом вокруг, он приметил, как его девочка вылезает чумазая из неприметной щели в подполье. — Сага! — Хаук выдохнул с облегчением. — Ты зачем туда забралась? — подойдя к дочери, он стряхнул пыль и землю с ее одежды и наслюнявил палец, чтобы стереть следы с нежного девичьего личика. Дочь поморщилась, но смирилась. — Они задирают. Позвали бы гулять. А ты бы сам меня вытолкал. Не хочу, — тихо, почти шепотом отрапортовала Сага. И сколько ни пытался, мужчина не мог понять почему его девочка так говорит. Или не говорит вовсе. Со временем он смирился с этим, а что еще делать? Не пытать же ребенка. Слова Саги заставили Хаука вновь нахмуриться. То, что девочку задирали, он знал, — не слепой же, и не глухой — но был твердо уверен, что она должна справиться сама. Вмешался бы в это он только в крайнем случае. Да и кто конкретно задирает Хаук сказать бы не смог, так что и здесь дочь была права — обработал бы руки от крови и отправил играть с другими детьми. Такое уже бывало: попытки социализировать дочь, не кровавые мозоли. Отец повел дочь в дом, не переставая хмуриться. Поведение девочки было... Обычным. «Нормальным» назвать язык не повернется. Но то, как ловко она во мгновение ока спряталась от детей, заставляло задуматься. А что, если это — ее шанс? Пускай она слаба телом, так пусть будет сильна в другом. Он же охотник, он знает, как быть незаметным. Вот и сделает так, что любая опасность его дочь просто не найдет. — Сага, — Хаук вынырнул из потока мыслей посреди процесса обработки дочкиных мозолей. — Ты хочешь научиться прятаться? — Что скажет на это девочка? Если вообще скажет. — Уже умею, — бесцветный голос Саги, как и всегда, ничего не выражал, но на лице дочери мужчина прочел удивление. — А в лесу?