Моя странная зависимость

      2020 год. Мир ещё не знает, что грядет, но маски уже стали пропуском в реальность, где расстояние измеряется не метрами, а степенью паранойи.       От них хотелось выть. От этих медицинских масок, под которыми чесалось лицо, запотевали очки, а каждое желание чихнуть превращалось в акт подавления государственного масштаба. Амелия поймала себя на мысли, что все в студии думают об одном и том же: как бы незаметно почесать нос, не нарушив стерильность. Но никто не говорил об этом вслух. Вместо этого воздух был наполнен дежурными фразами о предстоящем интервью, о свете, о ракурсах.       — Сдвиньте софит правее, там тень на фоне, — донеслось откуда-то слева.       — Звук проверьте еще раз, — добавил кто-то из операторской.       Она сидела в самом дальнем углу, на неудобном кожаном пуфе, который нашли специально для нее, чтобы не мешаться под ногами осветителей. Её взгляд, как объектив камеры, бегал от сотрудника к сотруднику, жадно впитывая детали: вот звукорежиссёр нервно дергает шнур, вот ассистентка поправляет стойку с микрофоном, вот главный редактор, женщина с идеальной осанкой, дает последние указания оператору. Эта суета успокаивала. В ней можно было раствориться, забыв о собственной неловкости и о том, что её пульс зашкаливает.       Но пластиковые щитки поверх масок, эти прозрачные саркофаги для лица, всё портили. Они стирали ту самую «доковидную» магию — живую, тёплую атмосферу творческого беспорядка, которую Мел видела на старых записях интервью. Сейчас всё пахло не кофе и типографской краской, а медицинским спиртом и пластиком.       Амелия — для друзей она была просто Мел, хотя здесь, в святая святых «Vanity Fair», никто не называл её так — в который раз одернула край своей рубашки. Попасть на практику в это издание было сродни чуду. Она, девятнадцатилетняя студентка из общежития, с вечно пушащимися волосами, которые не брал ни один утюжок, и ростом 167 сантиметров, вдруг оказалась за кулисами мира, о котором грезила с детства. Она представляла, как будет брать интервью, путешествовать, писать тексты, от которых плачут и смеются. И вот он, первый шаг. Просто сидеть и смотреть. Но даже от этого у неё тряслись коленки.       До начала десять минут. Воздух в студии наэлектризовался. Организаторы, чьи голоса за масками звучали приглушенно и зло, забегали быстрее.       — Быстрее, у нас мало времени, она уже поднимается! — крикнул кто-то в рацию.       Мел казалось, что она нервничает сильнее всех. Ноги ходили ходуном, а пальцы сами тянулись ко рту. Она закусила костяшку, останавливая себя. Грызть ногти в разгар пандемии? Самоубийство. И всё же голова сама собой поворачивалась то к двери, то к окну, за которым шумел Лос-Анджелес.       Она не была фанаткой, нет. Скорее, благоговейным наблюдателем. Билли Айлиш была феноменом, голосом поколения, и Мел, как будущий журналист, восхищалась тем, как та управляет этим миром. Встретиться с ней лицом к лицу — непозволительная роскошь, подарок судьбы, о котором она когда-нибудь расскажет внукам.       Студию заливал мягкий дневной свет, но профессионалы добавили тепла софитами. В центре, как на сцене, стояло кресло, обтянутое бархатистым велюром. Без подлокотников — деталь, которую Мел отметила особо. Кто-то из команды явно изучил привычку певицы сидеть, поджав ноги.       Главный редактор, элегантная женщина в льняном костюме, в последний раз пробегала глазами по блокноту, пока визажистка, шипя от усердия, фиксировала её безупречный макияж. Закончив, редактор грациозно переместилась на режиссерский стул за мониторы. Все замерли в ожидании.       А потом тишину разорвал звук.       Из коридора донесся звонкий, заливистый смех и низкий, бархатный голос. Они вплетались друг в друга, создавая узнаваемую мелодию, которую за последние пару лет мир выучил наизусть.       Сердце Амелии рухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле. Она с силой сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Физическая боль помогла прийти в себя. «Соберись, Мел, — приказала она себе мысленно. — Ты не ребёнок в кондитерской. Ты журналист. Ну, почти». Она выдохнула, выпрямила спину и нацепила на лицо маску профессионального спокойствия, под которой всё ещё бушевал ураган. Голоса стали оглушительными. Дверь распахнулась, впуская в студию не просто двух людей, а взрывную волну энергии. Лица команды осветились неподдельной радостью, смешанной с трепетом. Редактор захлопала, задавая тон, и студия взорвалась аплодисментами.       Только Мел молчала. Она смотрела. Их взгляды встретились случайно. Или не случайно? Билли, чьи песни стали саундтреком к её одиноким вечерам в общежитии, скользнула взглядом по студии и на мгновение задержалась на ней, на невзрачной девушке в углу. Мягкая, чуть смущенная улыбка тронула губы певицы. Мел показалось, что время остановилось. Она улыбнулась в ответ, чувствуя, как горят щеки даже под маской. Этот зрительный контакт длился не дольше трёх секунд, но врезался в память, как раскалённая тара.       — Билли! — окликнул её брат, Финнеас, и певица резко обернулась. Её чёрные волосы с ядовито-зелеными корнями взметнулись, словно живое пламя.       Амелия выдохнула. Она сделала это. Она не закричала, не упала в обморок. «Она просто божественна», — пронеслось в голове, но Мел тут же одернула себя.       — Давайте сделаем это! В четвёртый раз! — Билли, сияя, показала в камеру четыре пальца, и её смех, заразный, как вирус, заполнил всё пространство.       — Дамы и господа, Билли Айлиш в студии! — объявила редакторша.

***

      Интервью началось. Амелия вжалась в свой пуф, стараясь стать максимально незаметной, но при этом не пропустить ни секунды.       — Билли, твой последний альбом стал настоящим феноменом. Как ты себя чувствуешь, когда осознаёшь масштаб того, что происходит? — голос редактора был спокойным и уверенным.       Билли на мгновение задумалась, поправила прядь волос, упавшую на лицо.       — Честно? Иногда кажется, что это всё происходит не со мной, — она усмехнулась, но в глазах мелькнула усталость. — Я просыпаюсь утром и думаю: «Боже, неужели люди правда слушают то, что я написала в своей спальне?» Это странно. И немного страшно.       — А что говорят твои друзья? Они относятся к тебе иначе теперь? Билли хмыкнула, откинулась в кресле и поджала под себя ноги, как и предполагала команда Vanity Fair.       — Мои настоящие друзья? — она сделала акцент на слове «настоящие». — Они те же придурки, что и раньше. Финнеас до сих пор дразнит меня за то, что я вечно теряю наушники. А моя подруга Зои… — Билли запнулась, улыбка стала мягче. — Она говорит, что я всё та же дурочка. Слава не меняет людей. Она просто показывает, кто есть кто.       Мел слушала, затаив дыхание. Она ловила каждое слово, каждый жест. Вот Билли проводит рукой по волосам, когда говорит о чём-то личном. Вот она покусывает губу, подбирая нужные слова. Вот её глаза загораются, когда речь заходит о новой музыке, и тут же тускнеют, когда спрашивают о хейтерах.       — Ты часто говоришь о ментальном здоровье в своих интервью. Это твой способ справляться или способ помочь другим? — спросила редактор. Билли надолго замолчала. В студии повисла тишина, слышно было только тихое гудение аппаратуры.       — Знаешь, — наконец произнесла она тихо, почти шёпотом, — когда я была маленькой, я думала, что знаменитости — это другие люди. Они не болеют, не плачут, не чувствуют боли. А потом я выросла и поняла, что это дерьмо собачье, — она рассмеялась, но смех вышел горьким. — Мы все одинаковые. Мы все боимся. Мы все хотим, чтобы нас любили. И если моя музыка может заставить хоть одного человека почувствовать, что он не один, значит, я делаю свою работу правильно.       Амелия сглотнула подступивший комок к горлу. Она вдруг остро, до боли, почувствовала эту фальшь. Не фальшь Билли, а фальшь момента. За этим глянцем, за идеальным светом скрывалась живая, уставшая девушка. Такая же, как она сама.       Мел поймала себя на запретном желании: узнать её. Настоящую. Не через экран телевизора, не через страницы глянца. Просто узнать.       — А как ты отдыхаешь от всего этого? — продолжала редактор. — Что помогает тебе оставаться в реальности?       Билли пожала плечами, покрутила на пальце массивное серебряное кольцо.       — Иногда я просто выключаю телефон. На сутки, на двое. Никаких соцсетей, никаких новостей. Я могу лежать на полу в гостиной и слушать, как Финнеас играет на гитаре. Или мы можем устроить марафон дурацких фильмов и заказать пиццу. Знаешь, те вещи, которые кажутся обычными, на самом деле самые ценные.       Редактор улыбнулась, делая пометки в блокноте.       — Твои фанаты обожают тебя за эту искренность. Что бы ты хотела им сказать прямо сейчас?       Билли подалась вперёд, посмотрела прямо в камеру. Амелии показалось, что этот взгляд пронзил её насквозь.       — Я хочу сказать им спасибо, — голос Билли дрогнул. — За то, что они есть. За то, что они слушают. За то, что они позволяют мне быть собой. И ещё… — она запнулась, улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Мел подкашивались колени. — Берегите себя. Пожалуйста. Вы важны. Каждый из вас.       Короткий нервный смешок сорвался с губ Амелии, и она в панике прикрыла рот рукой. И снова наткнулась на взгляд Билли. Тот самый. Глубокий, голубой, как океан в безветренный день, и такой же бездонный. Он был направлен прямо на неё, пока Финнеас что-то говорил сестре на ухо. У Амелии защипало в глазах от набежавших слёз стыда и восторга. Уши горели огнём. Ей казалось, что этот взгляд раздевает её душу, выворачивает наизнанку все её тайные мысли. Вместо того чтобы отвернуться, Мел, повинуясь какому-то безрассудству, уставилась в ответ. Получилось жалко: на лице застыла кривая, неестественная улыбка, глаз предательски дергался, а руки заметались по коленям в поисках спасения.       «Боже, зачем ты на меня смотришь?! Прекрати! УмруУмруУмру», — пульсировало в висках.       Высшие силы, видимо, решили смиловаться. Финнеас обнял сестру за плечи, увлекая к выходу. Билли отвернулась. Амелия, обессиленная, откинулась на спинку пуфа и закрыла лицо руками. Если она так реагирует на простой взгляд, что с ней будет, когда ей придётся самой задавать вопросы?       Через полчаса, попрощавшись с простым журналистом, который являлся её куратором, Мел вылетела на улицу. Холодный воздух царапнул горло. Домой не хотелось. Хотелось заглушить внутреннюю дрожь чем-то материальным, например, едой. Журналист нахваливал кофейню за углом: мало людей, отличный латте и булочки, от которых «пальчики оближешь».       Заведение оказалось маленьким и действительно уютным. Зайдя внутрь, Мел, погружённая в мысли, чуть не врезалась в широкую спину в мешковатой футболке. «Чтоб тебя…» — мысль оборвалась, когда человек обернулся.       Зелёные глаза Амелии встретились с голубыми, которые она уже успела выучить наизусть. Сегодня боги определенно играли против неё.       — И снова привет, — голос Билли, мягкий и чуть хриплый, выдернул Мел из ступора. Девушка стояла так близко, что Амелия видела каждую эмоцию на её лице. — Ты была на интервью, да?       — Я… Ээ… Да, — голос сел. — Простите, что врезалась. Я не заметила тебя… вас.       — Слушай, если ты ещё раз извинишься, я обижусь, — Билли усмехнулась, но в глазах танцевали чертики. — Серьёзно, всё нормально. Я сама вечно врезаюсь во всё подряд. Финни говорит, у меня проблемы с координацией.       Она обернулась к Финнеасу, который стоял у стойки с двумя пакетами, и едва заметно кивнула. Брат, поняв без слов, остался ждать, но бросил на сестру вопросительный взгляд. Билли отмахнулась от него с лёгкой улыбкой и снова повернулась к Мел.       — Не извиняйся. Это мы стоим, проход закрываем. А ты что там делала? Я тебя заметила ещё в студии. Ты сидела в углу и смотрела так… — она замялась, подбирая слово, — внимательно. Будто запоминала каждую мелочь.       Каждое слово, произнесённое Билли, отпечатывалось в мозгу раскалённым шрифтом Брайля. Амелия чувствовала себя героиней глупого фильма, где всё идёт не по плану.       — Я практикантка в «Vanity Fair», — слова полились сами собой, быстро и сбивчиво. Мел вдруг захотелось рассказать всё: о своей мечте, о колледже, о том, что она ела на завтрак. — Мне позволили посмотреть, чтобы я понимала, как всё устроено. Это моя первая практика, и я очень волнуюсь, и, наверное, это заметно, да? — она выдохнула и заставила себя замолчать, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Прости, я болтаю лишнее.       — Не извиняйся, — мягко перебила Билли. — Мне нравится. Ты настоящая. Это редкость в нашем мире.       Амелия моргнула, не веря своим ушам.       — Когда-нибудь я стану журналистом, — добавила она тихо, но твёрдо.       — Станешь, — уверенно, без тени сомнения, произнесла Билли. Она смотрела на неё с каким-то новым, тёплым интересом. — И как-нибудь, через пару лет, возьмёшь у меня интервью. Обещаешь?       Она протянула кулак. Маленький жест, но такой интимный в мире, разделённом пластиковыми щитками и перчатками. Мел, чувствуя себя полной дурой, но счастье распирало грудь, осторожно коснулась своими костяшками её. Холод металлических колец Билли обжёг кожу. Амелия до боли прикусила губу изнутри, чтобы не завизжать.       — Обещаю, — выдохнула она. Вернулся Финнеас. Он протянул Билли стаканчик с кофе и бумажный пакет, из которого пахло сдобой.       — Латте с миндальным молоком и круассан, как ты любишь, — сказал он, а потом перевёл взгляд на Амелию. — Привет. Ты та девушка из угла, да?       — Финни, не смущай её, — Билли закатила глаза, но улыбнулась брату. Она взяла у него второй стаканчик и неожиданно протянула его Амелии. — Держи. Ты выглядишь так, будто тебе это нужно больше, чем мне.       — Что? Нет, я не могу… — запротестовала Мел, но Билли уже всучила ей тёплый стакан.       — Можешь. Это просто кофе. Не рассылка с угрозами, — она подмигнула. — Кстати, у них тут потрясающие круассаны с шоколадом. Советую.       Она сделала шаг ближе, сокращая расстояние. Амелию окутал аромат парфюма — терпкий, сладкий, с нотками дерева и ванили. Голова пошла кругом. Билли стояла так близко, что её дыхание, ровное и спокойное, шевелило выбившуюся прядь волос Мел. Глаза в глаза. Десять секунд, растянувшихся в вечность.       — Береги себя, практикантка, — тихо сказала Билли. — Увидимся через пару лет. Ты же обещала.       Осознание, что она своим телом перекрывает выход, пришло внезапно, отрезвляющей пощёчиной. Мел дёрнулась в сторону, едва не споткнувшись о собственную ногу.       — До встречи, — выдохнула она, сжимая в руках тёплый стаканчик.       — Идём, Би, — позвал Финнеас, открывая дверь. — Нас уже ждут.       Билли на пороге обернулась, помахала рукой и исчезла за дверью, оставив после себя только аромат парфюма и лёгкое головокружение. «Что это, чёрт возьми, было?!»

***

      В своей комнате в общежитии Амелия сидела на кровати, обхватив колени руками. За окном шумел вечерний город, а в голове, как заезженная пластинка, крутились кадры сегодняшнего дня: взгляд Билли в студии, её слова в кафе, тепло её кофе в руках, касание их рук.       Она вела себя, как влюблённый подросток. Нет, хуже. Она думала о Билли не как о певице, чей голос звучит из каждого утюга. Она думала о ней, как о девушке. О той, с которой хотелось говорить часами, слушать её смех, ловить её взгляд. Мел всегда признавала, что Билли красива. Но сейчас эта красота обрела объём, текстуру, запах.       «Ты настоящая. Это редкость в нашем мире». Эти слова эхом отдавались в груди.       Один вопрос, острый, как заноза, не давал покоя: почему? Почему Билли Айлиш, мировая звезда, окружённая толпой, обратила внимание на неё, серую мышь в углу? Она целенаправно искала её взгляд. Она подошла к ней в кафе. Она смотрела на неё так… Мел даже боялась произнести это слово. «Поедала глазами» — вот как это называлось. Словно Мел была той самой тёплой булочкой, которую Финнеас купил для сестры.       Амелия застонала и уткнулась лбом в колени. Нужно было брать себя в руки. Иначе её выставят из практики быстрее, чем она успеет моргнуть. К другим знаменитостям она была абсолютно равнодушна. Пройди мимо хоть весь Голливуд, она бы и бровью не повела.       Но Билли… Билли стала исключением. Мел чувствовала, как сходит с ума, как её мысли зацикливаются на голосе, на улыбке, на глазах.       Симпатия? Влюблённость? Или просто наваждение? «Ни то, ни другое. Это просто мимолётное помешательство. Это пройдёт», — строго сказала она себе.       Она отпила остывший кофе из стаканчика, который всё ещё сжимала в руках, и улыбнулась собственным мыслям.       И она действительно верила в это. Ровно до того момента, пока через несколько лет судьба не решила проверить её слова на прочность.