Портреты – всё, что от них останется

День начинается плохо. Рабочий халат помят, до смены минут сорок, когда ехать тридцать — и это без учёта пробок! Волосы грязные, в холодильнике ничего, что можно было бы на ходу вкинуть в рот, на донышке банки с растворимым кофе пусто, а все носки потеряли свою пару. Рюджин приезжает в больницу раздраконенной. В приёмной, как всегда, людно, медсёстры снуют по этажам как муравьи, а в лаборатории на минусовом оказывается слишком жарко. Рюджин хочется простого и человеческого: замены кондиционера, подобия кофе в стакане и чтобы все коллеги исчезли с её поля зрения. На смене много людей, включая нескольких практикантов и тех, кто вечно пытается спорить с заключениями её и зарубежных, независимых экспертов. Эта странная суета удивляет и раздражает одновременно, потому что последние годы вся их вирусологическая деятельность ограничивалась Коронавирусом и бессмертной классикой: гепатиты, ВИЧ, всевозможные гриппы… Рюджин отмахивается от коллеги, когда та просит приглядеть за практикантами. Она бы с радостью — нынче мало хороших специалистов, как и мало желающих связываться с медициной. Химию в школах все безалаберно прогуливают, а вузы просто трещат от программистов и дизайнеров. Да, Рюджин бы с радостью вталдычила в юные и наивные головы максимум действительно полезной информации, но сейчас — конкретно в ту секунду, когда к ней подбегает коллега и начинает лепетать о договорённостях с вузом — ей необходим кофе. У автомата очередь, в основном состоящая из работников скорой помощи. Одно огромное пятно из красной формы разбавляется парой знакомых лиц: глава кардиологического отделения (видимо, там снова сломался автомат), возрастная женщина из отделения сердечно-сосудистой хирургии и Ким Сынмин — такой же вирусолог, как и Рюджин. Пожалуй, один из немногих, кто не раздражает её. — Здравствуйте, Рюджин-си, — Сынмин делает шаг назад, уступая своё место в очереди и чуть улыбаясь. — Не выспались? — Наоборот — заспала, — Рюджин роется в кармане штанов, пытаясь отыскать мелочь. — В лаборатории людно, но я не спрашивала почему. Надеюсь, это не только из-за практикантов. — Не только, — Сынмин качает головой, и лёгкая улыбка спадает с его лица. — Но я бы не надеялся. В смысле… Буквально полчаса назад доставили образец нового вируса. Отчёт короткий и совершенно неутешительный, а из МЗ ещё и поступил е-мейл, мол, мы должны в срочном порядке изучить вопрос и дать более широкую характеристику. — Откуда образец? В Китае снова додумались летучую мышь съесть? — Рюджин суёт несколько монет в автомат и выбирает американо. — Из Штатов. Причём всего за одну ночь. Вам не приходило письмо из МЗ? — Сынмин-а, я не проверяла почту всего несколько дней, какое письмо?.. Можешь по сути? — забрав свой стакан, Рюджин суёт ещё несколько монет и выбирает капучино. — Благодарю, — кивок. — В МЗ озабочены ситуацией в США. Вспышка нового вируса, нулевого пациента не могут найти — в пяти штатах за сутки переполнились все госпитали. Новая Зеландия уже закрыла границы, в других европейских странах активно готовятся к локдауну. Специалисты… — За сутки? — перебивает Рюджин, чтобы убедиться, не послышалось ли. Сынмин лишь кивает. — Я сейчас лично ознакомлюсь со всем. Ты уже видел образец? — Нет. Я настоял на том, чтобы его не трогали до вашего прихода. В главной лаборатории всё так же людно, поэтому Рюджин, оставив практикантов Сынмину, запирается в своём кабинете — маленькой комнатке с небольшим диванчиком, шкафом с папками и компьютерным столом. Быстро достаёт из рюкзака ноутбук, открывает е-мейл; во вкладке «важные» письмо от МЗ, полученное всего час назад. Видимо, в США дела обстоят не лучшим образом. После прочтения Рюджин в этом только убеждается: …информируем вас о поступлении биоматериала, предположительно содержащего образец ранее неизвестного вирусного агента, зафиксированного на территории США. Передача осуществлена согласно пунктам межправительственного соглашения о быстром обмене патогенами класса B/4 . Согласно имеющимся на текущий момент данным Центра по контролю и профилактике заболеваний США (CDC), речь идёт о мутировавшем штамме вируса бешенства, с неизвестным путём передачи и нестабильной клинической картиной. В связи с экстренной ситуацией и отсутствием полноценной научной базы по агенту, Министерство просит:       1. Немедленно приступить к работе с образцом.       2. Подготовить расширенный предварительный отчёт не позднее, чем через 48 часов.       3. Согласовать потенциальные меры биологической безопасности в случае подтверждения высокой контагиозности . Все сопутствующие материалы (предварительное заключение CDC, медицинские карты пациентов, фотоматериалы, транскрипции симптомов) прилагаются к электронному письму и доступны в зашифрованном хранилище по паролю, отправленному отдельным каналом…

***

— Подвезу? — спрашивает Рюджин, когда находит Сынмина у выхода со стадиона. Он кивает, скидывая перчатку в спортивную сумку. Стадион уже пустеет, над крытыми трибунами тускло горят фонари. Он не раздражал её. Возможно, из-за бейсбола. Шесть лет назад, когда Сынмина только приняли в их лабораторию, именно Рюджин поручили следить за его отчётами и ходом адаптации. Тогда он был ещё совсем сырым: неуверенные формулировки, переизбыток предположений, путаные выводы. Но под всем этим чувствовалась редкая вещь — не гениальность, нет, — а честное упрямство: тяга разобраться, даже если придётся идти окольными путями. Рюджин не хотела, чтобы в нём эту тягу убили. У них в отделе были специалисты, которые натаскивали «по методичке», и если дать им волю — заглушат любого. Так она и решила держать Сынмина ближе. Знакомые шутили: «Породистых собак забирают щенками, да, Рюджин?» Она не возражала. Чтобы удержать его в поле зрения, пришлось начать с простого «дружеского» допроса: какой кофе пьёт, какую музыку слушает, что делает по выходным. Так и выяснилось: бейсбол. Хотел записаться в группу для «сеньоров» — не ради карьеры, а чтобы было где разгрузить мысли. С тех пор бейсбол стал их мостиком. На поле исчезали должности, ученые степени и академическая спесь. Они не то чтобы были друзьями — скорее, партнёры по игре. Иногда даже по жизни. Иногда Рюджин подвозила его, если надо было что-то обсудить по пути. Сегодня как раз такой случай. Сынмин забрасывает сумку на заднее сидение и хлопает дверью. — Спасибо, — говорит он, пристёгиваясь. Рюджин кивает, выруливая со стоянки. Радио выключено, окна приоткрыты — так лучше думается. Она не спешит начинать разговор. Нужно собрать мысли, сформулировать. Машина катится ровно, сцепление мягкое — в этом хоть порядок. — Вы хотели что-то обсудить? — голос Сынмина ровный, без нажима. Он не спешит, не лезет с вопросами. Это ценно. — Угу, — она смотрит в боковое зеркало, потом бросает взгляд на него. — Это по поступившему образцу. Мне… — Рюджин поджимает губы, боясь выдать беспокойство. Выдыхает. — Мне совершенно не нравится ничего из того, что я сегодня видела и читала. Информации много, но вся размытая. Я просто не понимаю, с какой стороны подступиться. — В чём сложность? — он чуть поворачивается в её сторону. Нервничает, конечно. Если Рюджин — опытный вирусолог, признанный многими странами — чего-то не понимает, значит, дела обстоят плохо. — Оно не ведёт себя, как должно. Не делится в культуре, не даёт чистой картины ни по структуре, ни по реакции на стандартные маркеры. На ПЦР откликается… своеобразно. Словно пытается мимикрировать. Словно что-то между. Она не говорит «вирус» — потому что не уверена. Не до конца. В её практике были мутные случаи, были странности. Но не такое. — Химера? — предполагает он. — Если да, то очень странная. Слишком грязная, не похожа на лабораторную. Там нет чёткой логики вставок, а есть что-то… рваное. Оно дышит, но не живёт. Запускает клеточный каскад, но не воспроизводится в классическом понимании. И всё равно вызывает симптомы. Сынмин молчит. Она краем глаза замечает, как он сжал губы. Он думает — и это хорошо. Сынмин редко спорит с ходу. Он сначала переваривает. — Симптоматика? — спрашивает он через пару секунд. — Высокая температура, может достигать сорока градусов. Судороги, спутанность сознания, звуковые и визуальные галлюцинации и, что напрягает меня больше всего, атипичная агрессия. Заражённые становятся не просто, а чрезвычайно агрессивными. Я прошерстила новости, пока была свободная минута. В Америке случаются числительные нападения заражёнными. Много летальных исходов. Но у всех — аномально высокая скорость ответа иммунной системы, как при сепсисе. Только источник не бактерия, и реакции не такие. — Какой был инкубационный? — Пока судим по документам американцев. От сорока восьми до девяноста шести часов. Сначала — повышенные температура и раздражительность, позже — спутанность сознания. В последние три часа наблюдается резкий скачок температуры, ничего не помогает сбить. А затем… Пациента теряют. Наступает либо летальный исход, либо пациент полностью теряет связь с реальностью. Мышление сужается до примитивных рефлексов и закрытия базовых потребностей. — Способ передачи? — Точно не установлен. Распространённый способ — укус. Аэрозольный исключают — ни чихания, ни кашля. Только контакт. Боюсь, тут может быть несколько векторов. И если иммунитет умирает не от самого вируса, а от собственного ответа… — Она замолкает. — Это плохо, Сынмин-а. Впервые на моей практике случается нечто подобное, а самое ужасное, что я не понимаю, с чего начинать. Всё запутанно, всё очень странно. Тот же способ передачи. Почему большинство заражённых распространяют вирус через укусы? Сынмин не отвечает. Она слышит, как он сдержанно выдыхает. Смотрит в окно. Его руки лежат на коленях, спокойно. Но она знает — он уже перебирает варианты в голове. — А Америка? — Плохо, — коротко говорит он. — Врачи перегружены. Один из госпиталей в Бостоне выложил анонимно, что у них не хватает мест даже для «подозрений». Нью-Йорк закрывают. Сан-Франциско бьётся в истерике. Гавайи обрубили сообщения с материком. Рюджин сжимает руль сильнее, чем нужно. Пальцы чуть побелели. — А у нас? — Письма пошли по лабораториям, — говорит он. — Думаю, в течение суток начнётся тестирование на границах и в аэропортах. А потом — как всегда. Паника, бюджеты, и через три дня придут чиновники в галстуках. Она почти усмехается. — Значит, у нас с тобой есть ровно сутки форы. Сынмин смотрит на неё. Она не поворачивается, но ощущает его взгляд — ровный, спокойный, внимательный. — Вы справитесь, Рюджин-си, — тихо говорит он. — Если кто и найдёт решение, то вы. Она ничего не отвечает. Включает поворотник, притормаживает у перекрёстка. Говорить в ответ — лишнее. Особенно когда самой не до конца ясно, что именно она чувствует: тревогу, азарт или усталость. Рюджин знает наверняка только то, что этот случай куда серьёзнее всего, с чем ей приходилось сталкиваться.

***

Преподаватели его вуза говорили, что практика загоняет в стресс только первое время, а потом — вытягиваешь. Его знакомый-вирусолог же говорил, что практика — полный пиздец от начала и до конца. И Джисон верил ему, потому что даже под конец месяца не перестал ловить панички от одного вида больницы. Проходить практику, как зелёненький студент — дело неблагодарное. «Отнеси, подай, иди на хуй — не мешай» — так можно было описать его обязанности. Хотя в первую неделю было много полезного, со временем гематология почему-то стала наукой не про кровь, а про мытьё полов или собирательство анализов. Такое себе. День начинается с кофе из автомата, который по вкусу напоминает смесь антисептика и разбавленного горя. Джисон делает пару глотков, морщится, но всё равно допивает — не потому что вкусно, а потому что иначе заснёт прямо на обходе. — Джисон! — окликает медсестра из ординаторской. — Ты идёшь оттирать каталки или тебе особое приглашение нужно? Он не отвечает, просто кивает с тяжёлым вздохом и идёт за ведром. Быть умным и любопытным тут не поощряется. Особенно, если у тебя нет диплома и ты выглядишь на шестнадцать с половиной (хотя ему, вообще-то, двадцать четыре!) Это стало понятным в первую же неделю: Джисон хотел задержаться в лаборатории, чтобы получше разобраться с образцом крови через Гемос-ПФ, но глава мягко намекнула, что ему пора съёбывать и не мешать профессионалам. Вот так. Отделение прохладное, пахнет типичной клиникой и хлоркой, и каждый день здесь кажется одинаковым. Утром — бегать за пробирками. В обед — помогать грузить анализы. После — участвовать в великом ритуале «перенеси документы из пункта А в пункт Б, хотя оба находятся в одном здании, но на разных концах вселенной». Сегодня ничто не предвещало беды — если не считать тот факт, что в кардиологическом сломался автомат с кофе, и ему пришлось идти на нулевой, где почему-то было очень много работников скорой помощи. Он возвращается с подвала, где сдавал упаковку использованных защитных халатов, когда слышит, как по кафелю стучат носилки. Не как обычно — не спешно, не вяло. А быстро. Торопливо. Как будто от этого зависело что-то большее, чем просто «доставить пациента вовремя». Джисон выходит из-за поворота и врезается взглядом в картинку, которую потом не сможет стереть из памяти и будет вспоминать как «самая ужасная история из практики» во время пьянок с другими студентами из медицинского. Упитанный мужчина лет сорока на каталке в крови. Не в «немного порезался» — а в «всё, что могло, вытекло». Пропитанная простыня не скрывает, что у него нет левой части лица. Только бинт, кровь и крик санитаров, что «операционная, срочно, четвёртая!» Слева второй носильщик ведёт другую каталку. Этот уже не стонет. Лицо накрыто. Просто тело. Груз. Морг. Джисон останавливается. Тело моргает в его сторону — не по-настоящему, конечно, просто свет лампы мигает так, что под тканью кажется движение. Он сглатывает. Паника накатывает волной, хочется прочистить желудок. Не потому, что страшно — хотя, да, есть моментик. А потому, что всё внутри говорит: «Что-то не так». Этих двоих привезли одновременно. И один ещё может говорить, пусть, наверное, и с сильной болью. А второй — уже нет. Но по ним обоим течёт одна и та же густая кровь. И по тишине в глазах фельдшеров он понимает — это не авария. Не нож. И не «подрался во дворе за банку пива». Это что-то… другое. И все они это знают. Но никто ничего не говорит. Джисон ставит себе пометку просмотреть новости, чтобы всё-таки увидеть более успокаивающую подпись «авария» или «драка». Мимо проходит врач — судя по всему, из хирургов. Он бросает короткий взгляд на Джисона, как бы говоря: «Иди дальше сортировать однотипные пробирки, сопля». Джисон не пытается ничего разузнать, не пытается рассмотреть пострадавших– то, что он увидел, станет поводом для кошмаров на ближайший год. Он просто разворачивается и идёт обратно. В ведро с тряпками. В пробирки. В безопасную рутину. Но перед глазами всё ещё стоят бинты, кровь и ткань, натянутая на лицо. Джисон понимает, что нужно просмотреть новости и встретить Харин — его девушку — с работы.

***

— Проверяй, — кричит Феликс с другого конца кафе, убирая со лба прилипшую чёлку. Ответа не следует. — Работает? — Вроде… Да, работает! — Духён выглядывает из-за угла, радостно улыбаясь. — Ёнбок-а, да ты просто маг! — Не оскорбляй физику, ради Бога. Конечно работает, — фыркает Феликс. — Я тут, вообще-то, тридцать минут своей жизни угробил. А должен был ехать домой, — Феликс прячет кабели за прибор для приготовления смузи, стягивая прорезиненные перчатки с рук. Его смена в ТРЦ закончилась ещё час назад. День был не самый тяжёлый, но с самого утра он мечтал только об одном: суши, виски и дорама. Все заявки были в одном торговом центре, но бегать всё равно пришлось — с этажа на этаж, пока не управился к четырём. А потом (чёрт его дёрнул!) он зачем-то свернул в Джелатерию на нулевом — туда, где работает его хороший приятель из вуза, Духён. Слово за слово, «не хочешь кофе?» и тут — отключилась морозилка с мороженым, а вместе с ней посудомойки, вафельницы, освещение… Пришлось повозиться, и всё это — за простое «спасибо». Которое, как известно, в карман не положишь. Феликс собирается уходить, чтобы успеть забрать из ресторана суши, когда его окликает Духён: — Ёнбок-а, прости, пожалуйста, что напрягаю, но можно тебя попросить ещё об одном одолжении? — лицо у него виноватое, как у щенка, сходившего мимо пелёнки. Запретный приём, который на Феликсе всегда работает. — Да говори уже, — устало усмехается он, опираясь поясницей об морозилку. Та монотонно жужжит — Духёну, наверное, приходится кричать, когда принимает заказы. — Ну, не ворчи ты на меня. Я виноват, что нас на смене только трое, что ли? — Да не ворчу я! Говори уже. — Просто сбегай на склад, ладно? Утром привезли ящик яблочного пюре, а у нас такая запара, что… Ну, ты сам понимаешь. Даже на перекур нет времени, — Духён хлопает Феликса по плечу и натянуто улыбается, понизив голос: — Ящик пива при следующей встрече. Клянусь. — Ты мне уже три должен, — ворчит Феликс, но не может сдержать улыбку. Духён не успевает достать ключи от склада — к стойке подходит толпа детей в сопровождении двух пожилых женщин. Поэтому он, тяжело вздохнув, кивает на выдвижной ящичек под кассой, мол, возьми сам. Взяв ключи и найдя рядом с кафе пустую тележку из супермаркета, Феликс идёт в сторону служебного коридора. В ТРЦ шумно: отовсюду звучат детские визги и смех, кто-то роняет пакет с чем-то стеклянным, с касс доносится противное пиканье. Пятница — один из самых людных дней: после выматывающей недели на работе, в вузах или школах все мчатся снимать стресс за едой и шоппингом. Жизнь бурлит, работников общепита и магазинов жалко — всё, как обычно. Феликс привык быть частью этого мира, так как вызовы из ТРЦ оператор часто переадресовывал ему. Толкнув дверь (которая, как всегда, не заперта) в служебный коридор, Феликс будто бы оказывается в другом мире: освещение тусклое, жуткое; музыка тише, чем в основной части ТРЦ; пахнет картоном, пылью и хлоркой — на служебных помещениях экономили, как могли. В этом коридоре есть два туалета. Точнее, были. Сейчас на дверях висят таблички «Вход запрещён», но когда-то, где-то полгода назад, они ещё были исправными. Тогда здесь было не так жутко: освещение ярче, музыка громче, а запах приятнее. Феликс втягивает носом воздух, замирает. Слышно только, как тихо играет музыка и как дребезжит тележка, когда он её катит в сторону склада Джелатерии. Колёса пыхтят: одно не крутится, цепляется за мелкий мусор и чьи-то волоски. Он почти ровняется с дверьми в туалет, когда вдруг замирает. Одна чуть приоткрыта, а внутри кто-то стоит. Не двигается. Просто — стоит. У раковины, куда едва дотягиваются лучи тусклого освещения. Силуэт сливается с тенью, но видно, как зеркало чуть отражает холодный свет лампы. Феликс машинально сжимает ручку тележки. Сердце делает один лишний удар, а потом начинает стучать уже ровно и часто. Мозг хаотично перебирает варианты: Охранник? Кто-то из работников? Бездомный? Тишина сгущается, как в подвале, и становится липкой. Чужой силуэт продолжает стоять без движения, будто нарочно. Не смотрит в сторону Феликса. Но и не уходит. Просто… есть. Феликс сжимает ручку тележки до побеления костяшек. В горле пересохло, хотя здравый смысл насмехается над его трусостью. — Эй, — тихо зовёт Феликс, делая над собой усилие. Старается, чтобы голос не дрожал, потому что тело почти кидает в холодный озноб от жути. — Там… туалет не работает, если что. Силуэт шевелится. Голова оборачивается в его сторону, будто только сейчас услышали. Мужчина выходит чуть ближе к свету, и Феликс замирает: лицо — в пятнах крови. Та запеклась на подбородке, виске, тянется по шее к вороту футболки. Глаза остекленевшие, не фокусируются. Всё тело дёргается мелко, как при лихорадке или после удара током. Ноги дрожат. Мужчина делает шаг вперёд. — Тебе плохо? — вырывается у Феликса прежде, чем он успевает подумать. Внутренности сжимаются от ужаса. Мужчина издаёт сдавленный стон, не похожий на какие-то слова даже отдалённо. Резко дёргается, как от удара — и кидается в его сторону. Феликс отшатывается, едва не путаясь в собственных ногах. Инстинкт — единственное, что движет им: он резко толкает тележку вперёд. Колёса пищат, металл грохочет о бёдра мужчины, сбивая его с ног. Тот срывается в неуклюжее падение, отлетает на пару метров — обратно к раковине — и вскрикивает. Звук нечеловеческий, скорее звериный, и этим пугает только сильнее. Не теряя ни секунды, Феликс разворачивается и несётся к выходу из коридора. Подошва кроссовок скрипит об грязный пол, сердце стучит уже не в груди, а где-то в горле. Вылетев из служебной зоны и закрыв за собой дверь, Феликс кричит: — Охрана! Там в коридоре… Мужчина, весь в крови. Накинулся! Охранник, упитанный мужчина лет сорока, встаёт с лавочки недалеко от входа и нелепо моргает, таращась на него как на психа. — В смысле накинулся? — он озадаченно чешет затылок. — Я не шучу! Он весь в крови, вёл себя странно, как будто… не в себе. Вам надо вызвать кого-то — полицию, врача, не знаю! Охранник бурчит что-то в рацию, идёт в сторону коридора. Феликс решает не задерживаться рядом. Хватит с него сегодня, нужно срочно ехать в ресторан за суши и домой… Быстро добежав до Джелатерии, он впихивает в руки Духёна ключи. Объяснять ничего не хочется, но тот спрашивает: — Что с тобой? Где яблочное пюре? — Там… Господи, потом расскажу. Пюре заберёшь сам, прости. — Ты можешь хоть в двух словах объяснить, что произошло? — Духён выглядит перепуганным. Наверное, вид у Феликса действительно паршивый. — Я наберу тебя вечером и всё расскажу. До связи. Когда Феликс идёт в сторону лифта, чтобы спуститься на подземную парковку, у служебного коридора стоит толпа народу. Он решает не оглядываться и не возвращаться. Ноги несут к машине, и только хлопнув дверцей удаётся, наконец, выдохнуть. Под языком металлический привкус паники, вспоминается, что забыл за машинкой для смузи перчатки… Нет, он не вернётся, в бардачке всё равно лежат запасные. Выезжая из стоянки, Феликс замечает две машины у входа в ТРЦ: одна — скорой помощи, вторая — полиции. Руки всё ещё дрожат, сердце клокочет, а нога, кажется, вот-вот перестанет ощущать педаль. Мысли в голове с каждой секундой становятся только хаотичнее, поэтому Феликс включает радио, чтобы хоть как-то отвлечься. Он обязательно обдумает всё потом, обязательно расскажет Духёну о произошедшем и поищет информацию о мужчине в новостях, потому что новости точно будут. Но сейчас он за рулём и должен сконцентрироваться на дороге — до ресторана ехать ещё минут двадцать.