Портреты – всё, что от них останется

Хёнджин привык созваниваться с родителями примерно раз в месяц. Их жизни абсолютно посредственные, в них не происходит ничего, что хотелось бы рассказать друг другу в моменте. Конечно, если что-то всё-таки происходит (кто-то заболел, родственница родила, у отца повышение), они созваниваются, не дожидаясь назначенной даты разговора. Она просто смещается на неопределенный срок, и всем от этого удобно. Они говорили всего неделю назад, как и планировали. Поэтому, когда телефон Хёнджина вибрирует на кухонном столе, он не сразу реагирует. Он как раз занимается уборкой: вытирает стол, отмывает плиту. Ожидает, что это напоминание выпить таблетки или кто-то из друзей. Но, взглянув на экран, замирает — отец. На часах 18:30, когда у родителей в Сан-Франциско уже за два часа ночи. Это заставляет напрячься. С чего бы им звонить так поздно? Он немного медлит, вытирает руки о футболку, и только потом принимает вызов, идя в сторону дивана — кухня совместна с гостиной. — Алло? — чуть неуверенно спрашивает он, будто это могли быть не его родители. Хёнджин вернулся из США в Корею, когда ему было семнадцать, и за восемь лет ещё ни разу не было такого, чтобы родители звонили ему ночью. В голове за секунду проносится множество вариантов, но Хёнджин пытается гнать их прочь. Вдруг родители сейчас просто в другом штате? — Сынок, ты дома? — до Хёнджина даже не сразу доходит, что говорит мама — голос звучит тихо, почти шёпотом, будто она не хочет, чтобы её кто-то услышал. И снова варианты в голове: с папой что-то случилось, мама не дома и от кого-то прячется, в их дом кто-то проникнул… — Дома, что-то случилось? — Хёнджин за секунду дотягивается до скетчбука с карандашом и начинает чертить линии, считая: первая дюжина, всего дюжин должно быть дюжина. — Мы не хотим тебя пугать, — ещё тише говорит отец, и у Хёнджина всё сжимается внутри от страха за них. Что там, чёрт возьми, происходит? — Но хотим проинформировать о ситуации. Я думаю, что подобное начнётся и у вас в ближайшее время, просто власть не хочет наводить шуму. Хёнджин молчит, давая отцу выговориться и считая про себя линии, чтобы узел беспокойства не давил на желудок. Первая дюжина была готова, он приступает за вторую. — У вас, наверное, ещё без особых новостей? Я права? — продолжает мать. — Я не слежу. Третья Мировая, наконец? — Хёнджин пытается шутить, но выходит не впопад, потому что смешка не следует. — Открой новости. Не по телевизору — на телефоне, — серьёзно проговаривает отец и Хёнджин быстро откладывает скетчбук, заходя на первый попавшийся новостной сайт. На том конце становится тихо. Ни разговоров между родителями, ни какого-то уличного шума. Тот же телевизор, который у них обычно на полной громкости, не издаёт ни звука. Ощущение, будто родители сидят в каком-то маленьком помещении — ни то подвал, ни то ванная. Хёнджин уверенно перелистывает все новости об авариях, драках и прочей повседневной ерунде, но очень быстро натыкается на нужную: В США новая волна пандемии, Гавайи оборвали сообщения с материком, госпитали переполнены… Он зачитывает первые строки статьи вслух: — Сразу несколько штатов сообщают о резком росте числа госпитализаций с симптомами агрессии, дезориентации и лихорадки. Власти Гавайев приняли решение временно прервать авиасообщение с материковой частью страны. Медики предупреждают: «Мы имеем дело с чем-то, что выходит за рамки известных инфекций», — Хёнджин тяжело вздыхает. На те несколько секунд повисшего молчания становится спокойно. Наверное, будет как с Коронавирусом: в интернете начнут крутить кадры с записей видеонаблюдения, типа люди умирают посреди улицы; всё закроется, а он со своим образованием физрука ещё и без работы останется; заставят носить намордники и сертификаты о прививках, без которых даже в ТРЦ не зайти. А через год все и думать забудут об этом вирусе, потому что снова случится что-то типа войны или пожара в Австралии. — Мам, пап, — начинает Хёнджин, собираясь их утешать, но отец перебивает: — Хёнджин, послушай нас сейчас внимательно, — начинает он серьёзно. — Это не то, что ты думаешь. В новостях всё, как обычно: «ситуация под контролем», «просим сохранять предписанные меры осторожности», «ничего страшного»… Но это неправда. Ничего, что ты можешь прочитать или услышать не является правдой. У нас в городе — паника. Больницы переполнены, какие-то странные блокировки на дорогах, полиция дежурит круглосуточно. И всё это — из-за вируса. — Подобное было и в 2020… Отец вновь перебивает: — Нет, это не как в 2020. Это вообще не похоже на обычный вирус, в этом и проблема. Власти не преувеличивают, а преуменьшают действительность. Люди ведут себя… неадекватно. Полчаса назад под нашим домом стояло несколько людей. Все в крови, лица стеклянные. Они просто смотрели на наш дом, будто в ожидании чего-то. Мы вызвали полицию, но они исчезли до их приезда. — Нам позвонила соседка, — добавляет мать чуть дрожащим голосом. — Сказала, что видела, как они бросились на чью-то машину. Но у них не было оружия. Просто руки и рот — в крови. Хёнджин возвращает скетчбук в руки, продолжает чертить полоски. Вторая дюжина готова… — Почему вы не сказали, когда мы созванивались? — Неделю назад не было такого, — говорит отец, тяжело вздыхая. — Всё случилось за несколько дней. И мы не были уверены. Как и ты думали, что, может, раздувают. Но теперь — нет. Всё слишком быстро меняется. Сегодня закрыли ещё один супермаркет, в аптеках очереди. Нас просят не выходить лишний раз. — Мы успели купить продукты, воду, лекарства. Думаем пересидеть дома. Ты тоже, пожалуйста, будь осторожен. Если появятся похожие новости — никуда не ходи, купи всё заранее, плотно зашторивай окна, постели себе в ванной. — Мама… — Просто сделай, как мы говорим. Ладно? — вмешивается отец. — Лучше перебздеть, чем недобздеть. Правда. На секунду на линии становится тихо. Потом щелчок открывающейся двери, приглушённый шорох отцовских тапок. Мать снова берёт трубку, говоря ещё тише, чем раньше: — Мы тебя любим, сынок. Береги себя там, ладно? — И я вас люблю, мам. Будьте осторожны. Хёнджин отключает вызов, но не двигается. Комната вдруг кажется слишком тихой, а карандаш по бумаге ощущается слишком громким звуком. Он смотрит на телефон, где всё ещё светится «завершённый вызов», и ощущает, как в груди начинает исчезать обретённое у терапевтов спокойствие. Он сидит неподвижно, с поджатыми к груди коленями, и дорисовывает последнюю дюжину полосок. Спокойнее от этого не становится. Зачем их вообще рисовал? Всё тело гудит от напряжения, брови хмурятся сами собой от раздражительной тревоги. Хёнджин делает резкий вдох, поднимается и идёт к вешалке, молча натягивая кожанку и зажимая под мышкой шлем. Кошелёк запихивает в карман джинсов, для удобства берёт рюкзак — багажник мотоцикла не очень вместителен. Решение напрашивается самим собой — как автоматическая реакция: поедет в аптеку, а потом на заправку — залить полный бак и закупиться продуктами, пусть и втридорога. Даже если это окажется преувеличением, он хотя бы будет спокойным. У него всё равно выходной, в планах не было ничего, кроме уборки и очередного портрета — у знакомых первая годовщина свадьбы через неделю, хотел успеть с подарком. На улице всё, как обычно. Люди болтают у кофейни, кто-то кормит голубей у остановки. Девочка в школьной форме звонко смеётся на что-то сказанное другой такой же девочкой. Сеул живёт обычной жизнью — шумной, упорядоченной, невозмутимой. И именно это начинает пугать. На перекрёстке женщина тянет ребёнка за руку. Кто-то идёт с пакетом из пекарни, из машины позади Хёнджина играет надоедливая «APT». У киоска спорят о чём-то пожилые мужчины, и в этом оживлённом фоне чувствуется что-то фальшивое — будто звук на видео идёт с опозданием. Всё выглядит слишком нормально. Слишком нетронуто. Пока он выезжает на трассу, внутри нарастает странное чувство отстранённости: будто он смотрит на мир сквозь 3D-очки, как в кинотеатре. Всё вокруг кажется подозрительно мирным — как начало ужастика, где герои ещё счастливы и наивны. Он паркуется у круглосуточной аптеки. Табличка на двери болтается от сквозняка, и это раздражающее постукивание сразу врезается в ухо. Внутри — пусто, не считая девушки-фармацевта за кассой. Она в маске, глаза подведены, ресницы почти касаются стекла очков. Хёнджин здоровается, доставая из кармана кожанки рецепт на «эсциталопрам». Берёт упаковку — больше за раз не продают. Диктует остальное: бинты, антисептики, жаропонижающие, уголь, витамины, йод, спирт, хлоргексидин. По наитию добирает какую-то ерунду — в глаза бросились панкреатин и леденцы от болей в горле. Фармацевт не задаёт лишних вопросов, лишь уточняя дозировки. У Хёнджина появляется ощущение, будто она понимает, почему он здесь, но боится озвучить — чтобы не рушить иллюзию мирной жизни. На заправке заливает бензина до краёв. Свет в магазинчике режет глаза. Всё слишком яркое, слишком холодное. Он почти бегом проходится вдоль стеллажей, по чуть-чуть сгребая энергетики, лапшу, чипсы, сухофрукты, странные консервы, батарейки, небольшую упаковку туалетной бумаги и мыло. По привычке берёт пачку собачьего корма, хотя Кками умер ещё полгода назад. Для своего же спокойствия, на всякий случай. Складывает всё в корзину, отмечая, как потряхивает руки. Несколько раз оглядывает в сторону мотоцикла, пока воображение слишком ярко рисует лица людей, стоявших под домом родителей. Ощущение, будто стоит повернуться ко входу спиной и отвлечься на примитивные мысли (типа портрета знакомым или просмотренного фильма), как те люди ворвутся в магазин и налетят на него, чтобы… чтобы что? Что они будут делать в приступе агрессии? Кассир приветливо улыбается, принимая купюры. Очередная иллюзия, дающая временное успокоение, потому что Хёнджин краем глаза замечает, как мужчина в очереди дрожащими руками пересчитывает мелочь, откладывая одну из десятка консерв. Мир снова становится игрушечным, хрупким. На улице уже темнеет. Воздух становится прохладнее, и всё вокруг, всё, что ещё несколько дней назад было абсолютно привычным, теперь будто бы находится в шаге от катастрофы. Хёнджин успокаивает себя, как может. Вспоминает Коронавирус, как все скупали антисептики, гречку и туалетную бумагу, как в новостях наводили ужас и как быстро закрыли школы и рестораны. Но всеми своими доводами упирается в слова родителей. Агрессия. Люди под домом. Кровь. «Плотно зашторивай окна, постели себе в ванной». Мысль о том, чтобы добить свой хромой стул и иметь в качестве оружия ножку кажется безумной и успокаивающей одновременно. Сирена проехавшей мимо неотложки — слишком красноречивой: это что-то уже в Сеуле, оно происходит. Хёнджин ставит пакет в коробку багажника, что-то запихивает в рюкзак — туда, где уже красуется пакет из аптеки. Снимает перчатки, достаёт зажигалку и сигареты, с блаженством раскуривая первую. В кармане вибрирует телефон — на этот раз точно напоминание о таблетках, он уверен хотя бы в этом.

***

Сынмин приезжает в больницу почти в одно время с Рюджин, за час до официального начала смены. По пути успевает заехать в кофейню — себе берёт большой капучино, а ей американо, потому что знает, что ей оно точно пригодится. В приёмной людей оказывается больше, чем обычно, и работников скорой помощи слишком много — по ощущениям на смену вышли даже те, у кого сегодня законная суббота. Но от МЗ всё ещё никаких официальных заявлений о вирусе, а СМИ только обсуждают ситуацию в США и вспышки в Европе. Всё вокруг просто кричит о том, что дела плохи, но никто не произносит этого вслух. И это странно — фармакологическим компаниям пандемии обычно только на руку. Куда страннее только то, что Рюджин как на иголках от паники; за ней не наблюдалось такого даже во время Коронавируса. Рюджин стала его наставником, когда ему было двадцать семь. Он тогда, наконец, закончил с обучением: сначала колледж, потом бакалавриат, затем магистратура и много практики в провинциальных городках, прежде чем оказаться в Госпитале Национального Сеульского Университета. Рюджин же всего тридцать восемь. При этом, она является тем специалистом, на которого хочется равняться: её опыт можно было оценивать минимум двадцатью годами практики; она проводила много лекций в других странах, выступала на конференциях, получая признание зарубежных экспертов. Сынмин восхищается ею, как и гордится возможностью работать с ней. Он верит в её ум, потому что Рюджин, в отличие от него, не просто упрямая и внимательная, но и очень умная. Не в смысле «зазубрила все справочники», а в смысле «чувствует то, что делает» и «интуитивно знает, как бытовой факт: если пырнуть ножом в живот — будет больно». И он верил в её ум и вчера, когда рассматривал образец вируса, пытаясь понять хоть что-то, вытянуть хоть одно логическое заключение. Думал: «Может, я недостаточно хороший специалист, но Рюджин-си должна разобраться». А потом — после всех новостей и тревожного письма из МЗ — его Рюджин-си сказала, что ничего не понимает. Оказалось, она тоже может быть бессильной. Тогда и стало страшно. Потому что Сынмин больше не зелень (наставничество Рюджин дало плоды в первый же год), но он всё ещё ошибается в выводах. Но Рюджин — человек, на чей ум он бы поставил все свои пожитки без раздумий — ошибалась куда реже, и никогда — не знала, как подступиться. И тут — не знает. В тот момент звучало как новость о конце света. Они опускаются в лабораторный блок вместе. Пока едут в лифте, Рюджин старается выглядеть непринуждённо, но пьёт большими глотками американо — секунды уязвимости, которые в стенах больницы дозволено увидеть только Сынмину. В лаборатории тише, чем вчера: как в музее, где экспонаты — не прошлое, а будущее, которое никто не понимает. Практикантов нет — видимо, их отправили мыть полы. Образцы лежат в изоляторах, распечатки ПЦР и электронные графики мигают на экранах. Никакой закономерности. Ни один из найденных рецепторов не даёт стабильного ответа. Ни одна известная мутация РНК-вирусов не объясняет, как он устроен. Рюджин садится к монитору и разворачивает свежие данные: распад белка у заражённого из США ускорен в два с половиной раза — при этом следов фаговой активности нет. Это что-то другое. Что-то, что не должно так работать. Она вздыхает, щёлкает мышкой. — Если это модификация, то она слишком нестабильная. А если природный штамм — то кто его вообще видел раньше? Сынмин перелистывает таблицу с анализами. Он почти механически подчёркивает маркеры воспаления, просматривает кровь на предмет иммунного ответа. — У него иммуноглобулин G подскочил до 9,4. Это почти в три раза выше нормы. — Он поднимает глаза. — Лимфоциты среагировали как на вакцину, но тут нет антигена. — Он будто воевал с тенью, — тихо произносит Рюджин. — И проиграл. Пока они сравнивают результаты ПЦР и метаболических панелей, в лабораторию заглядывает ординатор, в маске, немного взмыленный. — Простите. Вас зовут в морг. Сказали, что тело изолировано, и судмедэксперт хотел бы сверить заключение с вами. Первый заражённый у нас. Неофициально, — он опускает взгляд. — Привезли уже мёртвым вместе с ещё одним пострадавшим. Тот сейчас в реанимации. Они переглядываются. Рюджин медленно закрывает ноутбук, встаёт. — Мы идём. По дороге в морг Сынмин вновь чувствует, как в животе что-то тонко сжимается: не от страха, а от осознания, что эта история уже перешагнула границу между гипотезой и реальностью. Рюджин держится прямо, но по тому, как она теребит кутикулу на среднем пальце и дышит только через нос, Сынмин понимает — она это тоже чувствует. Морг пахнет иначе. И дело не в теле. Дело в тревоге, которая здесь уже прижилась — как сырость в стенах. Судмедэксперт встречает их у двери — молодой, чуть старше Сынмина, с запавшими глазами и плотной маской, поверх которой натянут визор. Он не здоровается — просто кивает и жестом зовёт внутрь. — Я провёл вскрытие ещё вчера вечером. Решил не ждать утра. — Голос у него глухой, будто приглушённый не только тканью, но и усталостью. — Это… не как обычно. Я не знал, кому ещё это показать. Тело уже на столе, укрытое плёнкой до груди. Грудная клетка вскрыта — кожа аккуратно отодвинута, ребра разведены. Всё предельно чисто, стерильно. И всё равно от вида захватывает горло. — Это он? — тихо спрашивает Рюджин. — Да. Двадцать два года. Поступил посмертно. Вирус попал в организм трое суток назад, но неясно как. Вчера, в районе пяти вечера, наблюдался сильный всплеск агрессии — попытка напасть на парня, потом нападение на охранника ТРЦ. Вгрызся бедолаге в лицо. В то же время был застрелен полицией, поскольку никак не выходил на диалог и вёл себя чрезвычайно агрессивно. Он берёт щипцы и осторожно приподнимает часть ткани лёгкого. — Паренхима — будто стеклянная. Хрупкая, как при тяжёлом отёке, но без выраженной жидкости. Ткань расслаивается. Я не знаю, что её разрушает — ни бактерий, ни грибков, ни известных вирусов в пробах не найдено. Рюджин подходит ближе. Сынмин остаётся позади, сдерживая дыхание. — Это похоже на аутоиммунную реакцию? — осторожно спрашивает она. Судмедэксперт качает головой. — Нет следов типичного воспаления. Это не буря цитокинов, не сепсис, не шок. Всё происходит слишком быстро и без сопротивления со стороны тканей. Будто тело само отказывается бороться, — слова судмедэксперта идут вразрез со вчерашними наблюдениями: им казалось, что организм страдает от своего же ответа. Сынмин трёт пальцами переносицу и подходит ближе, смотрит на кожу: по внутренней стороне руки — еле заметные пятна. Гематомы. Он видит их и внизу живота, в районе печени. — А это? — Начальные признаки ДВС-синдрома. Но лабораторных подтверждений нет. Всё слишком запутано. Молчат долго. Даже звук ламп над столом кажется громким. — Вы хотите провести повторное тестирование? — наконец спрашивает Сынмин. Рюджин не отвечает сразу. Сынмин смотрит на лицо умершего: оно в запёкшихся пятнах крови, которых вчера, наверное, было больше — на фотографиях американцев совершенно жуткие кадры. — Мы проведём новое тестирование. Но… — она опускает глаза. — Думаю, нужно писать в Центр по контролю заболеваний. Срочно. Это не просто вирус. И пока они выходят обратно, каждый шаг будто звучит громче в тишине коридора. Воздух холодный, слишком чистый. И слишком тяжёлый.

***

День выдался тяжёлым и странным, но не опасным — по крайней мере, на первый взгляд. Пара бытовых конфликтов, один психоз на остановке, вызов в кофейню, где кто-то якобы плевался кровью — но по приезде никого уже не было, только следы крови на столешнице. Всё как обычно… но не совсем. Люди стали раздражительнее, больше курили прямо у входов, чаще жаловались на «странных» прохожих и тревогу, которую никто не мог объяснить. Руководство толком ничего не говорило. Только приказ, поступивший утром прямо из МО: «Человек на вызове не выходит на диалог и ведёт себя агрессивно — стреляйте». Чанбин подозревает, что приказ связан с ситуацией в США: переполненные госпитали, драки, попытки не наводить панику в новостях… Но пока нет официальных подтверждений, наблюдения остаются подозрениями, а ситуация в Сеуле — лишь странным стечением обстоятельств. Он не сталкивался со «странными» прохожими — это уже хорошо. Однако происшествие на вчерашнем вызове коллеги не выходило из головы. Двоих новичков отправили на срочный вызов в ТРЦ — решение изначально было провальным, но никто не мог приехать быстрее. На месте происшествия было несколько пострадавших: охранник с растерзанным лицом и несколько зевак, сумевших отделаться мелкими ссадинами и царапинами. Толпа скопилась у двери в служебное помещение. Все кричали, мол, там — псих. Ли Кёнхи — новенькая лет двадцати — осторожно открыла дверь, когда на неё налетел «псих». Её напарник — Пак Джуён — додумался выстрелить, ненамеренно попав в голову. Пострадавшего охранника и труп «психа» увезли в больницу, а Кёнхи просто обработала и перетянула пораненную руку, чтобы не беспокоить медиков. Сегодня она не вышла на смену, а затем по участку пополз слух, будто её госпитализировали с повышенной температурой и спутанностью сознания. Чанбина напрягает ситуация, но он ничего не может с этим сделать. Добровольно искать проблемы он тоже не намерен, поэтому просто делает то, что приказывают. Сегодня, благо, обошлось без психов. Он как раз собирается переодеваться, когда в участок вваливаются трое — с шумом, запахом пота и тревоги. Один из них, старший лейтенант Лим, машет рукой, мол, «все сюда», и кто-то зовёт Чанбина обратно в дежурку. — Что случилось? — спрашивает он, возвращаясь, хотя в голосе больше раздражения, чем беспокойства. Рабочий день почти закончился, а ему ещё добираться домой через весь Сеул. — Ты не поверишь, — выдыхает кто-то из прибывших, по лицу видно: явно видел нечто. — Вызов в горах, — говорит Лим, уже без суеты, но быстро. — Школьная поездка. Один из учеников напал на других — якобы ни с того ни с сего. Пена у рта, дерётся, не отзывается, будто в отключке. Учительница его убила. Сама. Какой-то подставкой с ресепшена. Сказала — защищала остальных. — Жива? — спрашивает кто-то сбоку. — Да, в истерике. Сама ж вызвала нас. — И что с пацаном? — Погиб до нашего приезда. Судя по телу — сопротивлялся до последнего, но движения резкие, будто не свои. С нами карета скорой приехала, медик сказал: зрачки продолжали реагировать, мышцы были в жутком тонусе. Всё похоже на припадок, но странный. Очень странный. Чанбин молчит. В помещении повисает тишина. — Вызывают к начальству, — говорит Лим. — Всем, кто был сегодня на потенциальных контактах с… ну, с «подозрительными», — пройти осмотр. На всякий случай. — Это как при Короне? — кто-то усмехается, но без настоящего веселья. — Да хрен знает, — Лим пожимает плечами. — Но МО стали слать бумаги. Вирусная активность, угрозы заражения, меры предосторожности. Началось, короче. Чанбин смотрит в окно. Небо как будто чуть темнее, чем обычно. Или это просто кажется. Снаружи всё ещё жизнь — люди идут с работы, смеются, едят на ходу, ругаются в пробке. Всё, как обычно. Но теперь он знает: где-то в горах учительница забила ребёнка насмерть. И это уже не совсем «как обычно». — Я поеду домой, — говорит он, медленно натягивая ветровку. Желания углубляться в подробности нет, поэтому он принимает инцидент как факт. Слишком много странностей, чтобы разбираться в каждой. На улице прохладно для лета, но всё ещё пахнет разогретым асфальтом. Чанбин выходит из участка, выбивает из пачки сигарету и, прикуривая, задумчиво вертит телефон в руке. Пару секунд смотрит на экран — время позднее. Палец сам нажимает на контакт, подписанный просто: «Лисёнок 🦊». Гудки короткие — она берёт почти сразу. — Если ты едешь голодный, тебе придется доедать холодные манду, — говорит она вместо приветствия, голос немного хриплый, уставший, но тёплый. На фоне звук льющейся воды и гром посудой. — Ты ещё в ресторане? — спрашивает он, улыбаясь. — Уже почти одиннадцать, Черён. Ты спать умеешь вообще? — А ты? — парирует она. — Я закрываюсь. Пересчитываю выручку и варю себе лапшу, потому что не ела весь день. И не начинай про режим. — Я не собирался, — Чанбин выдыхает дым сквозь улыбку и откидывается на лопатки — к стене участка. Вглядывается в неоновые огни в конце улицы. Как будто не слышал об инцидентах в ТРЦ и горах, будто Лим не говорил о вирусе, а США не страдают от непонятной заразы. Как будто всё, как обычно. Он просто курит, разговаривая с лучшей подругой по телефону. — Решил узнать, как ты. День… странный. — Странный, да? — в её голосе появляется нотка настороженности. — У тебя что-то случилось? — Не совсем. Точнее, не у меня. Уже несколько дней что-то происходит, но заявления от МО поступили только сегодня вечером. И то — просто вирус, меры осторожности, пройдите проверку… Но всё серьёзнее, мне кажется. Как будто что-то грядёт, — Чанбин срывается на полусмех, выпуская дым. — Звучит как бред, да? — Нет, не звучит, — теперь Черён серьёзна. — У меня тоже странный день. Две сотрудницы не вышли на смену, у обеих одна и та же причина — высокая температура. Кто-то из гостей обсуждал какой-то инцидент в торговом центре. Пауза. На минуту — слишком долгая для их обычной болтовни. Становится не по себе от того, что у Черён работают потенциальные носители той же заразы, что и у «психа» в ТРЦ и пацана в горах. Тем более, что точный способ передачи никому не известен. Симптомы похожи на симптомы Кёнхи, хотя хочется надеяться, что просто грипп. В висках гудит — картина ситуации неточная, но пугающая своей полноценностью и без прозрачной ясности. — Поехали ко мне, — предлагает Чанбин, сминая сигарету об стену участка. Старается звучать спокойно, чтобы не нагнетать ещё сильнее. — Переночуешь у меня. Я тебя заберу сейчас. Не спорь, я не в настроении. Лапшу заберёшь с собой. — Ты как будто боишься, что за мной кто-то вылезет из вентиляции. — Не шучу, Черён, — он быстро доходит до машины, садится за руль и заводит мотор. — Мне есть что рассказать при встрече. Черён вздыхает в трубку, но не возражает — уже, наверное, успела прочесть новости о ситуации в США и беспокоится сама. — Хорошо. Лапшу в термос налью. Чанбин доезжает до ресторана меньше, чем за полчаса. Дороги не забиты, людей на улице становится всё меньше, хотя центр обычно в это время только начинает жить. Он старается не отмечать, как Сеул меняется буквально на глазах, но всё равно отмечает. Благо, от дальнейших размышлений удается отвлечься с помощью плейлиста в машину — все песни знакомые, под них хочется подпевать. Черён выходит из ресторана с уставшей, но родной улыбкой. От неё на душе становится чуть спокойнее, тревога отходит на второй план, потому что Чанбин знает: сейчас они поговорят о новостях, обо всех инцидентах, но потом — устроятся на диване с лапшой, включат какой-нибудь убогий фильм и будут обсуждать какую-то херню, а затем Черён вырубится в странной позе, с его коленом в обнимку, и он сделает несколько кривых снимков, чтобы кошмарить её ими до следующей встречи. Говорят, что дружба между мужчиной и женщиной может быть только в том случае, если оба гомосексуальны. Чанбин так не считает. Он знает Черён чуть больше тридцати лет и помнит даже те неловкие моменты, когда она не успевала добежать до горшка. Он был с ней в самые тяжёлые моменты, как и она — в его. Черён ему сестрёнка и безопасное место, в котором можно перестать быть серьезным дядей-полицейским. Поэтому он рад видеть её улыбку, ему спокойнее от неё. Черён устраивается на пассажирском сидении, хлопает дверцей и пристёгивается. Когда машина плавно вливается в ночную улицу, Чанбин осторожно начинает разговор, но быстро сдаётся: во всех подробностях рассказывает об инцидентах в ТРЦ и горах, симптомах Кёнхи. Черён пытается казаться спокойнее, чем есть на самом деле. Пандемия ей, конечно, не на руку — когда ты владелица ресторана, на удалёнке работать не то, что сложно, а невозможно. Сколько Черён мучилась, отправляя заявки о выплатах… Но сейчас дело даже не в этом. Их обоих пугают симптомы, короткий инкубационный период и бездействие правительства. Не полное, но достаточно серьёзное как для такой ситуации. — Я ещё днём поймала себя на мысли, что боюсь ехать домой одна. Хорошо, что у тебя не ночная смена была — так бы в ресторане ночевать осталась, клянусь. Он не отвечает — где-то глубоко в душе рад, что их мысли сошлись без предварительного обсуждения. Черён боялась идти домой сама, а он не хотел принимать возражений, когда решил, что должен быть рядом. Некоторое время едут в тишине. На улицах — пусто. Иногда проезжает автобус с одним-двумя пассажирами, неоновая реклама мигает на полупустых фасадах. — По радио сегодня «I will always love you» играла. Я вспомнила наш выпускной, — вдруг говорит Черён. — Ты ещё помнишь, как мы сбежали с него? — Ты украла шампанское и носки директора, — усмехается Чанбин, делая музыку тише. — Это были его носки? Я думала, просто нашла… — Это были его носки. Я потом нашёл такие же у него на ногах, но другого цвета. Он явно гордился ими. Они оба смеются. Негромко, но искренне — и хотя смех быстро стихает, атмосфера в салоне становится немного легче. Всё-таки привычка говорить чушь вместе — отличный способ держать реальность на расстоянии. Когда они подъезжают к дому, Черён уже дремлет, уронив голову на стекло. Чанбин ненадолго смотрит на неё, выключает мотор, выходит из машины. Ключ привычно щёлкает в замке — его квартира на пятом, в старом, но чистом доме. Они поднимаются молча — Черён немного заспанная, но благодарная, улыбается, когда он предлагает тапки и кивает в сторону кухни: — В холодильнике несколько отваренных яиц. Можешь к лапше взять. Пока она переодевается в его старую футболку, которую сама же и забрала «в заложники» года три назад, Чанбин выходит на балкон покурить. Ночь всё такая же тяжёлая, липкая от напряжения. Он вглядывается в двор, где обычно припаркованы машины и тусуются подростки с колонками. Сейчас — тихо. Слишком. И тут он замечает: по тропинке между домами кто-то бежит. За ним — ещё один. Потом третий. Чанбин щурится. Они бегут не в шутку, не для спорта. Это паника — руки разлетаются в стороны, один оглядывается через плечо, спотыкается, падает, вскакивает. Он не слышит крика. Только звук их шагов — будто мокрые удары по земле. — …Чанбин? — доносится из комнаты голос Черён. — Всё нормально? Он тушит сигарету, не отводя взгляда. — Да, — отвечает. — Сейчас вернусь. И зашторивает дверь на балкон, чтобы реальность не смогла просочиться в его безопасное место.

***

Поездка с классом не задаётся от начала — родители троих в последнюю секунду сообщают, что те подхватили грипп. Но это всяко лучше, чем поехать с температурой и не сказать о ней сразу — как поступил один ученик. В последнюю неделю в школе принято проводить экскурсии и организовывать мероприятия на сплочение класса, чтобы дети общались друг с другом и на каникулах. Лия всегда подходит к этой задаче ответственно, стараясь придумать что-то, подходящее своим ученикам. Этот класс с ней первый год — всем ученикам по пятнадцать-шестнадцать лет. И, как оказалось, многие интересуются природой и спортом. Поездка в горы — идеальный для них вариант: поход, купание в озере, волейбол на пляже и вечер игр в отеле, после которого все могут разбиться на сформированные компании и заняться чем-то своим. Поначалу всё шло хорошо: они встретились у школы, доехали на частном автобусе до горы Чхонгпхён, заселились в отель на подъёме, оставили вещи и отправились в поход. Но по пути к озеру один ученик почти потерял сознание. У Юнхо, как он сам потом признался, с прошлого вечера была температура, но он уверял, что она не настолько высокая, чтобы лишать весь класс возможности отдохнуть и вернуться в Сеул. Лия поверила — электронный градусник показывал 37.2, получилось сбить ибупрофеном. Но к вечеру Юнхо становится совсем плохо. После ужина его подружка сказала, что он останется в комнате, так как чувствует тошноту. Лия забеспокоилась, лично проверила состояние Юнхо. Тот, даже сидя на полу уборной, продолжал убеждать, что всё в порядке, но она позвонила родителям — если бы ему стало хуже, она бы винила в этом себя ещё очень долго. И так накосячила с тем, что разрешила ему подняться в горы. Забери его родители сразу, может, Юнхо не стало бы так плохо. Однако ситуация выходит из-под контроля до приезда родителей. Лия как раз собирается проверить, не приехали ли родители Юнхо, когда в коридоре доносится странный звук — будто кто-то споткнулся или ударился. Она выходит из своей комнаты, и почти в ту же секунду в общую зону, где класс играет в настолки, вваливается он. Юнхо. На нём всё та же футболка, но теперь спереди она в пятнах — рвота, кровь, что-то ещё. Лицо испачкано, под глазами тени, рот полуоткрыт. Он дышит так, словно не может вдохнуть. И в какой-то момент издаёт… звук — то ли стон, то ли попытку позвать кого-то, но голос срывается. Даже не на крик — какой-то жуткий скрежет. Пока все замирают, не успевая ничего понять, он резко бросается на ближайшего ученика — худощавого парня по имени Тэсон. Сбивает с ног, хватает руками за плечи, пытаясь достать до лица, но Тэсон уворачивается, отпихивает его руками. Вскрикивает — то ли от боли, то ли от страха. Кто-то начинает голосить. Кто-то из девочек бросается к двери, роняя телефон. Остальные начинают выбегать в коридор, хватаясь за руки тех, с кем дружит. Всё происходит слишком быстро, Лия не успевает реагировать, прокручивая в голове варианты действий. Просто стоит, прижавшись к стене, и не может сдвинуться с места, чтобы помочь Тэсону. Тот оказывается достаточно сильным — отпихивает Юнхо и бежит в сторону лестницы. Юнхо оказывается на спине, качается из стороны в сторону, пытаясь подняться, а когда поднимается, то не бежит за Тэсоном. Он… поворачивает голову к стене — туда, где стоит Лия. Её сердце грохает в районе горла, а затем падает тяжёлым камнем в желудок с такой силой, что почти прибивает к земле и начинает тошнить. Он идёт медленно, покачиваясь. Как одержимый — глупое слово, но именно оно приходит ей в голову вместо других разумных мыслей. У Юнхо стеклянные, мутные глаза и судороги по щекам. И когда расстояние между ними сокращается до пары шагов, Лия хватает первое, что попадается под руку — напольную подставку под зонт, тяжёлую и керамическую. Мысли исчезают — остаётся импульс. Юнхо делает несколько шагов назад от удара по виску, но не падает — просто замирает, прежде чем кинуться на неё с тем же остервенением, с которым бросился на Тэсона. Лия бьёт несколько раз, отворачиваясь, чтобы на неё не попала кровь. Она не считает секунды, не считает удары, не слышит ничего, кроме бьющегося в желудке сердца. В какой-то момент Юнхо падает с глухим стоном, и она бьёт ещё несколько раз, хотя убивать не собиралась. Она отступает на шаг и роняет подставку. Пальцы всё ещё дрожат, как от ожога, и не слушаются, будто не её. Лия смотрит на Юнхо, ища хоть какое-то движение, хоть один звук, но получает тишину — оглушительную, липкую и противную. В этот момент всё исчезает, кроме ноющей, отвратительной тяжести в солнечном сплетении. Припадает лопатками к стене и сползает вниз, чувствуя, как подкашиваются ноги. Пытается дышать глубоко, как учили на курсах, но даже такое движение ощущается как судорога. Что-то клокочет в горле, но она не может ни заплакать, ни вырвать. Просто сидит, обхватив себя за плечи, пытаясь не раскачиваться взад-вперёд, как ребёнок. В голове пусто. Мысли не возвращаются — только образы: как он шёл, как смотрел, как падал. Звук удара. Один. Второй. Какой по счёту был тот, после которого он уже не встал? Она не знает. Не помнит. Кто-то осторожно касается её плеча. — Лия-сонсэнним… он… он точно мёртв? — это староста, Ян Чонин. Бледный, с трясущимися руками, но держится. — Принеси телефон, — хрипит она. — Хоть чей-то. Дальше всё происходит как будто не с ней. Слышит собственный голос, когда диктует адрес, имя, номер. Кто-то выводит её из комнаты, усаживает на диван. Чонин звонит родителям Юнхо, но Лия не слышит, что именно он им говорит. Кто-то — кажется, одна из девочек — подаёт ей стакан воды. Руки всё ещё дрожат, вода выливается на футболку. Ей всё равно. Когда приезжают, проходит не меньше часа. Сначала полицейские, потом парамедики. Их спрашивают, что случилось, и Чонин продолжает за неё, когда она запинается на слове «убила». Коротко, сбивчиво, но по сути — Лия благодарна ему за то, что он остаётся собраннее своей никудышной учительницы-убийцы. Медик осматривает Тэсона, уводит в другую комнату, возвращает с перевязанной рукой. Говорит, что заберут тело, но остальным лучше остаться здесь до утра: в городе произошла череда нападений, в ночь становится опаснее. — Мы поговорили с администратором отеля, — говорит кто-то из полиции. — Все двери в отель будут закрыты на ночь, чтобы вы чувствовали себя в безопасности. А утром мы решим, как вас вывезти. Лия просто кивает. Она уже не слышит интонаций. Только смысл. Двери. Закроют. Вывезут. Утром. Когда тело Юнхо в закрытом мешке выносят через холл, она отворачивается. Всё внутри уже каменное — не двигается, не дышит. Только сердце ещё живое, бьётся — глухо и медленно, как ударный молот в глубине шахты.