Портреты – всё, что от них останется

Картина не меняется следующие несколько недель. Рюджин больше не кажется, будто она живёт в кошмаре или плохо отснятом ужастике — происходящее скорее смахивает на зацикленный фрагмент отвратительного депрессивного кино. Каждый завтрак с теми же серыми лицами, каждый день без даже самого тоненького лучика надежды, каждое новое исследование — безуспешное. Джисона больше нет — теперь всё на плечах её и Сынмина, двух вирусологов, мало смыслящих в крови, чрезвычайно необходимой для исследований. Сынмин всегда приходит в лабораторию пораньше, едва успев доесть завтрак. Рюджин же перестаёт рваться к тем четырём стенам, где ещё совсем недавно кипела жизнь. Джисонову энергетику никак не заменить, и её отсутствие ощущается куда острее, чем она могла рассчитывать. Она проходит внутрь, бросает на стол тетрадь Джисона и громко отпивает из стакана. Сынмин даже не дёргается — сгорбленная в три погибели фигура продолжается возвышаться над аппаратом, стопорящим чуть ли не важнейший этап исследования. Лицо состарено недельной щетиной, футболка перепачкана всем чем только можно, а круги под глазами смахивают на признаки заражения. — Разобрался? — осторожно спрашивает Рюджин; ставит чашку поверх каких-то бестолковых бумажек и накрывает зажатые плечи ладонями. — Нет, — безысходность голоса почти смиренная. Сынмин на её руки не реагирует никак, продолжая сверлить взглядом кнопки. — То, как долго ты смотришь на него, не заставит его заработать, Сынмин. А теперь откинься назад, — Рюджин чуть надавливает и тянет бесцеремонно к спинке. — И расслабься. Нам сейчас только проблем с твоей спиной не хватает… — Вы опять перечитывали записи? — Сынмин тут же шипит сквозь сдавленные зубы, когда она надавливает на зажатые точки, и дёргается, пытаясь отстраниться. — Терпи, — приказывает, выравнивая ему спину. — Да, но всё равно мало понимаю. Точнее… Там ничего об аппаратах, только результаты. Старые данные важны, но и новые было бы хорошо иметь. — Я вот тоже ни черта не понимаю. Но я тут недавно подумал, вдруг Джисон что-то на телефон снимал… — Ни разу не видела его с телефоном, — бездумно отметает идею Рюджин, двигаясь пальцами к менее зажатым зонам. Сынмин под умелым давлением, наконец, чуть расслабляется и мычит уже менее болезненно. — Он проводил здесь времени больше, чем мы. Поэтому я решил зарядить его телефон и просмотреть галерею. — И? Нашёл что-нибудь полезное? — Да. Много записей, но я ещё не смотрел ни одну. Хотел с вами. Рюджин ещё несколько минут мнёт его плечи в гудящей тишине лаборатории, убирая руки очень неохотно — мышцы под пальцами всё ещё напоминают натянутые тросы. Сынмин тут же пытается снова согнуться над столом, но она бьёт по хребту быстрее. — Даже не думай. Спину ровно. — Я ничего не делал, — интонация детсадовца, ей-богу. — Ты как дитё малое, Сынмин. Не заставляй меня с тобой нянькаться, а начни уже сам следить за своим здоровьем. Сынмин закатывает глаза, но всё же откатывается на стуле чуть назад, занимая более-менее эргономичное положение. Рюджин подтаскивает второй стул, разворачивает его боком и усаживается рядом. Телефон Джисона опирается на произвольную подставку из какой-то коробки. Странно видеть его впервые после того, как из него звучал дурацкий американский реп, а Джисон ржал и с достоинством самурая отстаивал свой музыкальный вкус. Ещё более странно осознавать, что никто больше не потребует вернуть устройство владельцу. Сынмин открывает галерею, и записей там оказывается гораздо больше, чем Рюджин могла бы представить. Все они длятся не дольше десяти минут, некоторые и вовсе по минуте — скорее всего неудачные попытки что-то рассказать. Между датами имеются как и большие (по пять дней), так и не очень перерывы; на одну приходится по три-четыре записи. Палец касается самой первой записи, находящейся рядом с беззаботным видео — стоп-кадр на «обложке» отображает счастливые лица Джисона и его девушки. Экран переворачивается, принимая горизонтальное, подходящее для формата положение, и несколько секунд слышно только шуршание каких-то вещей, падающую подставку и приглушённую ругань. — Работает?.. Работает? Ага. Камера наконец фиксируется. С побитого пользованием экрана на них смотрит Джисон — лохматый, улыбающийся, живой. У него абсолютно несобранное выражение лица, слышно, как дёргалась под столом нога от предвкушения, а лыба страшно собой довольная. У Рюджин внутри что-то болезненно сжимается — сердце будто через мясорубку без спешки пропускают. Последний раз она видела это лицо бледным, в брызгах крови. Последний раз эти губы не улыбались, а пытались позвать, должно быть, самого важного для Джисона человека. На секунду Рюджин тупит взгляд о кроссовки. — Дневник Джисона номер один, — торжественно объявляет запись. – На случай, если меня не станет. Вы же там без меня ничего не сможете, небось, — смешок больше нервный, чем самодовольный. — Хотя мне приятнее представлять, будто я стал великим учёным, спас нашу цивилизацию, а эти записи смотрят в далёком будущем, чтобы узнать, каким же красивым я всё-таки был. Сынмин фыркает, но не перематывает к «полезному» моменту. Рюджин впервые чувствует что-то похожее на желание улыбнуться. Джисон на экране продолжает: — Если второе, то вот, пожалуйста, любуйтесь. Если первое — значит, всё очень дерьмово, и мне жаль. Видео длится всего пару минут. Большую часть времени Джисон рассказывает про образцы крови и результаты предыдущих тестов — то, что у них и так имеется на руках. Однако следующее видео оказывается куда более полезным. Последующие — тоже. Там Джисон снимает экраны аппаратов, объясняет последовательность действий, разжёвывает значения показателей и, ругая экран пальчиком, говорит как делать не надо. Иногда камера показывает только стол или потолок, пока он что-то настраивает за кадром. — Какой же он умничка, — тяжело вздыхает Сынмин. — Нам бы тоже начать снимать, что скажете? — Было бы что снимать, — кисло улыбается Рюджин. Они смотрят дальше, пока не натыкаются на чуть отличающееся от остальных по энергетике видео. Там Джисон сидит на полу между коробками, устало подперев спиной стену. Под глазами у него синяки, улыбки нет, только нога привычно отбивает никому неизвестный ритм — нервничает. — Дневник Джисона… какой там уже? — он морщит нос. — Неважно. За кадром слышится гул каких-то приборов, Джисон нервно усмехается, бормочет «не весело» и прячет губы за ладонью, почесывая нос. — Недавно на Рюджин-си напали. Она не появляется в лаборатории. Сынмин-хёна тоже почти нету. Больше времени снимать, — фокус начинает размываться, а картинка на экране шататься — телефон был в руках. — Я снимаю это на случай, если умру, да… Я стараюсь не придавать этим записям особого значения, стараюсь не вспоминать о них, пока не появляется свободная минута, потому что… Боже, как тупо, — нервный смех. — Я боюсь умереть. Типа, это ведь нормально, все ведь когда-то умрут, да?.. Просто… Мне бы хотелось довести дело до конца, а не сдохнуть на полпути к разгадке. Но, с другой стороны, я думаю, а что эта разгадка нам принесёт? Даже если мы найдём лекарство, оно вряд ли излечит заражённых — только предотвратит появление новых. Я не знаю… — на несколько секунд наступает гробовая тишина. Лицо Джисона прячется в коленях и выползает с глубоким вздохом спустя время. — Ладно. Буду надеяться, что эти записи всё-таки не понадобятся. Возвращаемся к науке. На просмотр и анализ последующих записей Рюджин требуется небольшая кофейная пауза и вся выдержка мира, зажатая в кулаке. Сердце вместе с этой выдержкой делит узкость одной ладошки. Когда они заканчивают с просмотром и сортировкой по галерейным папкам, время давно переваливает за полдень. Чонин забегает позвать на обед, а когда они отказываются, возвращается с подносом полным еды и коротким посланием: — Не злите нуну. Нужно съесть, — и убегает. Рюджин уже не чувствует вкуса еды — ей что пластик, что рис одинаково сложно прожевать. Крупные куски каких-то консерв скатываются по сдавленному горлу, царапают его стенки и булыжниками падают в желудок. Каждая ложка ощущается тяжелее другой, пока на плечи давит почти физическая тяжесть. Утрата незнакомца оказывается раной, которая не перестанет кровоточить ни через три недели, ни через месяцы, если Рюджин, конечно, вообще так долго проживёт. Когда тарелки всё-таки опустевают, Сынмин относит вниз поднос и возвращается в лабораторию с приободряющей фразой: — Можем сегодня попробовать запустить некоторые аппараты и посмотреть, сбегаются ли наши трактовки результатов с записями. А потом уже… — Сынмин, а Джисон ведь был прав, — перебивает Рюджин, взглядом просверливая в плитке дыру. Проплешина не переносится в реальность, продолжая зиять где-то в области грудной клетки. — Даже если мы найдём вакцину — во что я с каждым днём всё меньше верю — она вряд ли исцелит всех этих… бродяг на улицах. Да, мы не будем подвержены риску заражения, но это не значит, что нас не сожрут с потрохами. Или что нас не убьют свои же. А город, страна, медицина… как восстановить это всё? Если задуматься глобально, от нашей вакцины не будет никакого толку. Тогда зачем это всё? Сынмин долго молчит, подбирая подходящие комбинации слов, и Рюджин по этому затишью знает, что с её позицией не согласны и сейчас мягко оспорят. — Тоска по товарищу правда лишает любой мотивации, однако… Это всё вещи, о которых мы будем думать потом. Применение вакцины, возрождение страны — это проблемы нас в будущем, Рюджин-си. А пока нам остаётся только работать и пытаться двигаться дальше. Если опустить руки и совсем ничего не делать, будет только хуже. Рюджин вяло усмехается, встаёт со стола и, обойдя коробки, в окружении которых был Джисон из той записи, становится к Сынмину вплотную. Сжимает крепко руку и смотрит в стеклянные пустышки глазных яблок. — Ты правда так думаешь, Сынмин? — Нет, — честно признаётся он, сжимая ладонь в ответ и отводя взгляд. — Но пытаюсь. Остальные надеятся на нас так же, как и на Минхо с Хёнджином. Важно не расстраивать их сильнее, даже если нам совсем тяжело. Рюджин сдавлено улыбается. — Ты моя самая большая поддержка и опора, Сынмин. Даже не знаю, что бы я без тебя делала. — Так же как и я не знаю, что бы я делал без вас, Рюджин-си.

***

Минхо не относит себя к категории людей, любящей ебать самим себе мозги. Жизнь, однако, та ещё сука — любит нагибать раком, не то что согласия не спрашивая, но и даже какого-то «ок» в глазах не дожидаясь. Когда пиздец только начинался, у него просто не было ни времени, ни ресурса на то, чтобы осмыслить смерть родителей. Где-то в глубине души Минхо верил, что они живы — «Нет тела — нет дела» так вечно твердили старшины на службе. Врачи не поставили на матери штамп «заражена», отец не написал о том, что на него набросилась его озверевшая жена… Сердце и здравый смысл были категорически не согласны друг с другом, и психике оказалось проще не верить ни во что; переключить внимание на то, что действительно важно. Выбраться из зелёной зоны, чуть не ставшей братской могилой; добраться до ветеринарной клиники, зачистить ветеринарную клинику; смириться с утратой подчинённой, смириться с тем, что отныне придётся доверять свою жопу полулысому выскочке и кучке других незнакомцев; выбраться из дома Чана, обеспечить безопасность на их «базе», обеспечивать безопасность во время вылазок, чтобы обеспечить себе и остальным хотя бы базовые удобства…. Минхо привык действовать. Этому его учили годами на службе — когда ситуация выходит из-под контроля, нет смысла сидеть и анализировать каждую эмоцию. Нужно решать проблему, которая находится прямо перед носом. Потом следующую, потом последующую, и так до тех пор, пока либо проблемы не закончатся, либо не закончишься ты сам. Был один вечер, который отпечатался на изнанке скальпа, почесывая мозг и напоминая о себе, как вшитая в футболку этикетка. Тогда они выбрались из дома Чана. Каждый занимался отведённой им задачей, пока ему и Хёнджину досталось самое мерзкое — избавиться от трупов. Когда с работой было покончено, они сидели у открытого окна и курили. Хёнджин всматривался в ночной мрак, а Минхо на автомате потянулся к смартфону — и наткнулся на фотографию родителей. Они улыбались в объектив, а Минхо впервые по-настоящему осознавал, что больше никогда не увидит их улыбок. Хёнджин сказал, что они бы им гордились, что всё однажды пройдёт; потрепал по-дружески волосы. Минхо ему поверил, как бы тот его ни бесил этими выебонами и своевольностью. В конце концов, у них было гораздо больше общего, чем вообще положено двум незнакомцам. Схожее прошлое, схожие черты характера, схожий принцип мышления в экстренных ситуациях. Хёнджин будто был лишь более прагматичной и уравновешенной его версией. Затем кучка незнакомцев внезапно стала ему новой семьёй. Хочешь ты с ними сближаться или нет, но если вы заперты в одном пространстве и вынуждены коммуницировать, чтобы не поубиваться в быту — выходит само собой. Особенно близким стал Джисон. С ним можно было сраться трёхэтажным матом, не боясь, что тот обидится; с ним можно было пиздеть о ерунде в те редкие моменты, когда он не зависал в лаборатории. Джисон был умным, но не был занудой. Джисон был искренним и добрым, неуклюжим и смешным, лёгким, простым и до ужаса родным — будто они сто лет друг друга знали. Он стал для Минхо важным ещё до того, как он это в полной мере осознал, просто потому что за него не получалось не переживать, а за его мелкие успехи в каких-то формулах и пробирках не получалось не радоваться. Ничего не прошло — Хёнджин нагло ему напиздел, втёршись в доверие. Потому что Джисон погиб по абсолютно абсурдной глупости — та сука-снайпер подумала, что стреляет в «правильного» человека. От этой утраты — её абсурдности и абсолютной неуместности — болело физически, будто Минхо без анестезии тоненьким скальпелем вырезали жизненно важные органы. Хотелось обрушить весь мир на голову той мрази, хотелось умереть прямо там — рядом с Джисоном. Сынмин точно не хотел причинить ему ещё больше боли — он просто констатировал факт: «Тебя звали, Минхо. Ты стал чьим-то последним словом, Минхо». Но от этого не становилось легче, потому что это только сильнее усиливало осознание важности угасшей на плитке ТРЦ жизни. Беда никогда не приходит одна — это золотое правило жизни, и именно поэтому следующие сутки после смерти Джисона превратились в настоящий ад. Чего только стоило выбраться из ТРЦ, как тут Хёнджин с его температурой и Рюджин с заявлением о высокой вероятности заражения. Было страшно потерять ещё одного друга — сердце Минхо, каким бы говённым и ворчливым ни было, мягкое и точно не из железа сделанное. Хёнджин оказывается не просто машиной, а настоящим танком: справляется с болячкой и раной, встаёт быстро на ноги и, в отличие ото всех, не поддаётся коллективному трауру. И Хёнджин как будто вообще последний человек, за чью жизнь стоит переживать, но именно в потоке всех этих событий Минхо, наконец, начинает видеть его самую слабую точку. Феликс. Хёнджин, как Кощей Бессмертный и Ахилл, — конструкция, чья устойчивость держится лишь на одной точке. У этой точки есть своё имя, и нет ни одного из важных для выживания качеств — он импульсивен, эмоционален и эмпатичен. Такие люди, как Феликс, склонны благими намерениями мостить дорогу в ад. Минхо и раньше замечал их связь: тёплые взгляды, «случайные» касания или жесты заботы, стремление Хёнджина защищать Феликса, и рвение Феликса пожертвовать своей бестолковой жизнью ради Хёнджина. Однако списывал свои наблюдения на что угодно, только не на очевидное — чувства. Не братские или дружеские, а романтичные — те, что опаснее всего. Будучи раненным и больным, зная о вероятности заражения и, возможно, своего скорого конца, Хёнджина интересовал лишь Феликс — где он, как он, стало ли ему лучше. В их мире, где давно исчезла гуманность и тебе в любую минуту придётся убить ближнего, такие чувства просто непозволительны. Любовь затмевает рассудок, лишает критического мышления и двигает на поступки, которые могут подвергнуть риску не только тебя, но и других людей. Эта же любовь решает, будешь ты жить или нет — она придаёт сил, но, исчезнув, лишает всякого смысла жить. Минхо всё ещё не относит себя к категории людей, любящей ебать самим себе мозги. Ему мозги ебёт эта жизнь, решившая подсунуть двух влюблённых придурков, один из которых — самый сильный и стратегически умный человек. Все следующие три недели после тех скромных поминок Минхо думает о том, как предотвратить надвигающуюся катастрофу. Произошедшее в торговом центре — не то что звоночек, а орущая сирена, предвещающая беду. С Феликса дурь не вытрясти — Минхо ещё раньше пытался, сам того не осознавая, и к успеху это не привело. Новая попытка может привести разве что к пиздюлям от Хёнджина, готового любой ценой защищать свою принцесску, поэтому дурь нужно выбивать в первую очередь из него. Подходящего момента, чтобы поговорить один на один, как назло не находится — Хёнджин девяносто процентов свободного времени проводит с Феликсом, а остальные десять на бессмысленные взаимодействия с остальными. К слову, Минхо и Черён с Чонином не устраивают, но там хотя бы прикопаться нет к чему — пиздюку нужен родитель, доверенный взрослый и просто кто-то, способный о нём позаботиться. Если гора не идёт к Мухамеду, то Мухамед пойдёт к горе — под конец третьей недели, проведённой с хуем в мозгах, Минхо решает вытянуть Хёнджина из его привычной среды обитания. Повод появляется сам — после смерти Джисона настрой в клинике испортился, и всем бы хотелось из стен этой клиники хоть ненадолго, да выбраться. — Давай вдвоём на разведку обстановки снаружи? — предлагает Минхо за завтраком и тут же видит, как давится едой половина присутствующих. Будто их тоже заставляют высунуть головы из этой затхлой, но безопасной норы. — Зачем нам разведка? — Мы не можем вечно прятаться. Нужно наблюдать за заражёнными, искать возможности спастись. К тому же… Полезно проветрить голову. — Я не думаю, что это хорошая… — встревает Чан, однако Хёнджин перебивает: — Хорошо, сегодня как раз подходящая погода, — и улыбается, будто насквозь Минхо видит.

***

Соглашаясь на прогулку, Хёнджин прекрасно понимает: дело не в разведке. Проветрить голову — да, но основная цель этого мероприятия другая. О ней Минхо уже намекал, когда Хёнджин, только прийдя в себя, из глупости начал расспрашивать о Феликсе. Тогда, лёжа в клетке под одеялами и наблюдая за напряжением между Минхо и Феликсом, Хёнджин впервые начал замечать некоторые вещи слишком отчётливо. Например, то, как менялось выражение лица Минхо, когда тот, входя в изолятор, обнаруживал у кровати светлую макушку. Или как его взгляд цеплялся за них при любом малейшем взаимодействии, словно Минхо анализировал каждый их вздох. Первое время Хёнджин списывал это на банальную гомофобию. Военные редко славятся широтой взглядов — Хёнджин там был и плавал, поэтому странно было бы ожидать от Минхо чего-то иного. Он в принципе никогда не производил впечатления человека, который будет махать радужным флагом и рассуждать о людском праве на своё солнышко и любовь. Поэтому такое развитие диалога Хёнджина не пугало и, более того, даже не напрягало — не первый ведь раз, когда нужно свои интересы отстаивать. Только со временем что-то перестало складываться. Потому что гомофобы обычно не заботятся о твоём парне, когда у того начинается паническая атака, не помогают спуститься вниз и не беспокоятся о том, чтобы тот действительно отдохнул. Всё начало выглядеть гораздо сложнее. Хёнджин устал от клиники, от бесконечных одинаковых дней, от траура, который никто не объявлял, но который висит над всеми тяжёлой бетонной плитой, готовой в любой момент рухнуть на головы. Даже солнце начинает казаться каким-то чужим и тусклым. Минхо с его заёбами на фоне этого лишь бонус. Феликс, ожидаемо, оказывается против затеи. — Может, не надо? Они стоят возле входа, пока Минхо шнуруется чуть поодаль. — Надо. — А если опять что-то случится? — веснушки проваливаются в морщины на лбу, глаза влажные и наполненные до краёв беспокойством. — Ликс, — Хёнджин сгребает его лицо в руки, пытаясь передать через жест своё спокойствие и забрать чужие переживания. — Что? Хёнджин улыбается и клюёт веснушчатый нос. — Мы просто прокатимся по городу. — Именно. Это была просто вылазка в исследовательский центр, когда на вас напали. Это была просто вылазка за вещами и продуктами, когда убили Джисона. Так обычно всё и начинается, Хёнджин. — Ты сейчас разговариваешь как Чан. — Кто-то же должен. — Вернусь через пару часов. Феликс хмурится — неубедительный для него аргумент, однако и в ответ сказать нечего. Слишком хорошо уже знает, что если Хёнджин что-то решил — проще спорить со стихийным бедствием. — Если не вернёшься через пару часов, я пойду искать тебя сам. — Тогда мне придётся вернуться. — Это угроза? — Обещание. Феликс вымученно улыбается, целует костяшку указательного и отстраняется первым, не давая себе передумать. Через десять минут они уже выкатывают найденные неподалёку мотоциклы. Солнце висит высоко, вот-вот достигнет зенита, асфальт правится под его светом, а кожанка начинает нагреваться и понемногу давить. Однако ветер холодный, и в тени хорошо ощущается приближение зимы. Город выглядит почти нормальным, если закрыть глаза на шныряющих, дезориентированных солнцем дохляков, разбитые витрины, перевёрнутые столбы и машины, следы крови и разложившиеся трупы людей, успевших умереть до заражения. Гул двигателей разрезает умиротворённую тишину города, обращая внимание заражённых. Когда те начинают идти и визжать на звук, Минхо настраивает боковое зеркало и кивает, мол, трогаемся. Мотоциклы срываются с места — и они начинают отдаляться от ветеринарной клиники. Холодный ветер свистит в ушах, мотоцикл монотонно урчит под ним, а скорость дарует ощущение абсолютной свободы. Чак Паланик, кажется, говорил, что лишь потеряв всё, можно стать свободным. У Хёнджина кроме Феликса в этом мире ничего не осталось, и, может быть, поэтому, смотря на разрушенные улицы, бывшие когда-то его домом, он чувствует себя столь непринуждённо. А, может, потому, что езда на мотоцикле всегда была для него отдушиной. Рано или поздно Минхо мигает поворотниками и сбавляет скорость. Они останавливаются у армейского блокпоста, проверяют брошенные автомобили и трупы военных на наличие оружия. Много не находят — всё, что могло бы им понадобиться, уже кто-то забрал. Больше блокпосты им не попадаются, зато попадается стоянка с грузовиками — когда они почти выезжают из города. Всё это время Хёнджин просто следует за Минхо, не задавая никаких вопросов. Тот лишь говорит, к чему бы стоило приглядеться, будто Хёнджин сам бы не догадался, а на выезде со стоянки сообщает, что следующая остановка будет последней и они поедут обратно к клинике. — Чтобы принцесска не переживала. Последним пунктом назначения становится винтажный магазин. Кассеты, винил, камеры, украшения… Должно быть, это место пользовалось популярностью среди подростков — незадолго до апокалипсиса вернулась мода начала нулевых. Когда-то в этом магазине проходили свидания, делались крутые фотки «как из пинтерест» и вспоминалась пожилыми людьми молодость. Владелец — наверняка чей-то дедушка — встречал покупателей с улыбкой и старыми песнями. Сейчас же их встречает парочка дохляков, притаившихся за стеллажами. Разбираются без лишнего шума — несколько выверенных движений, и их мозги растекаются по плитке. Хёнджин проходит к стеллажу с винилом и выискивает самые пошарпанные, от каких-нибудь старых исполнителей — Феликс такое любит и точно заценит. Может, опять пустит слезу — до чего же нежная и чистая душа!.. Когда винил отправляется в рюкзак, Хёнджин идёт вглубь магазина. Рассматривает кассеты, фотоаппараты, книги, ручки и проигрыватели. Трогает лишь кончиками пальцев, боясь сломать лишним движением. Ностальгия смешивается со стойким ощущением, будто в этом магазинчике смешалось несколько временных отрезков — далёкое доброе прошлое, кровавое настоящие и полное разрухи будущее. Размышления и тишина прерываются одним коротким прикосновением к радио — из динамиков доносятся помехи и тихие секундные проблески чего-то похожего на музыку. — Работает? — Минхо вдруг оказывается рядом. — Вроде. — Забирай. Хёнджин бережно укладывает радио на дно рюкзака, мысленно прикидывая, для чего оно может сгодиться. Какова вероятность получить информацию о местонахождение других выживших? Какова вероятность услышать хоть что-то, кроме белого шума и плевков музыки? Минхо молча идёт к дальней двери помещения, выводящей на лестничную клетку. На стенах следы крови, по ступенями разбросаны вещи и останки трупа. Воняет ужасно, но и нос не закрыть — биту всегда нужно держать наготове. Минхо же спокойно переступает труп, поднимаясь по ступенькам выше. Из незапертой квартиры с, вероятно, выбитой дверью, на них смотрят двое иссохших повешенных. Хёнджин мерит их беглым взглядом, цепляясь за обручальные кольца, и следует за Минхо дальше. Весь путь, оказывается, был проделан ради захламленной крыши. Солнце уже давно в зените, припекает сильнее — Хёнджин стягивает кожанку и достаёт сигареты. Минхо берёт одну, не спрашивая, и молча протягивает зажигалку. — Металлическая, с орнаментом, — присвистывает Хёнджин, вертя её в пальцах. — Пополнять можно. Хорошая вещь. Тут нашёл? — откидывает со щелчком крышку и прикуривает. — Ага, — на чужом лице появляется, наконец, подобие улыбки. — Приглянулась. Курят не спеша и не смотря больше друг на друга. Хёнджин рассматривает разруху, в которую превратился его родной Сеул. Минхо, вероятно, тоже, но мысли его не там. В воздухе витает напряжение, вызванное явно не той толпой бродяг, притаившейся за мусорным баком в тени. И когда Хёнджин думает, что пора бы положить всей этой несуразице с молчанками и косыми взглядами конец, Минхо подаёт голос: — Скажи честно, — стряхивает в сторону пепел и глубоко затягивается. — Что именно? — копирует жест Хёнджин, устанавливая с Минхо зрительный контакт. — Ты понимаешь, насколько хуёво это закончится? Где-то далеко визжат заражённые, солнце припекает голову и открытые плечи, ветер гуляет в волосах и голове. Хёнджин слышит совершенно не то, что ему бы хотелось. Гомофобные высказывания о том, что нужно будет возрождать человечество и вернуться к традиционным ценностям — пожалуйста. К этому Хёнджин привык и может увидеть весь диалог ещё до полного его начала. Однако то, что ему этой фразой пытается донести Минхо, остаётся загадкой. — Я не понимаю, о чём ты, — честно признаётся Хёнджин. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Не делай из себя дурака — и, уже тем более, из меня. — Да, я понимаю о ком мы говорим. Но я не понимаю, почему это должно хуёво закончиться. — Потому что ты всё реже включаешь голову, когда дело касается Феликса, — голос у Минхо спокойный, без намёка на злость или насмешку. Должно быть, именно поэтому слова врезаются так резко. Хёнджин выпускает дым через нос и хмуртся. — Никакие чувства не заставят меня отключить голову в критической ситуации. По сей день не было ни единой ситуации, где моя связь с Феликсом мешала бы делу. Я не понимаю, с чего ты это взял. — С торгового центра хотя бы. — А что с торговым центром? Минхо нервно смеётся, словно банальные истинны наивной пятилетке объяснять вынужденный. — Ты сейчас издеваешься надо мной? — Нет, Минхо, я правда не понимаю, о чём ты говоришь. И если ты не прекратишь говорить загадками, я так и не пойму. — Тогда напомню. Ты был ранен. Тебе стало плохо ещё ночью, но ты, вместо того чтобы разбудить Феликса и хоть немного отдохнуть, продолжил дежурить… — Я бы не уснул, а Феликс… — Не перебивай меня, — котом шипит Минхо, и Хёнджин почему-то замолкает. — Когда мы выбирались, ты еле стоял на ногах, но всё равно решил идти последним, потому что безопасность твоей принцесски, с которой и так бы ничего не случилось, оказалась важнее. — Вообще-то я прикрывал вас всех. — Конечно, — смеётся Минхо и, затянувшись сигаретой, отворачивается к городу. — А потом, когда мы вернулись в клинику, ты даже в полубреду лепетал его имя. — Как ты говоришь, я был в полубреду. Я не могу контролировать то, что вылетает из моего рта. А Феликсу тоже было плохо, и я не мог не переживать за него. — Вот именно, Хёнджин! Хёнджин не понимает, о чём должно свидетельствовать это раздражённое «Вот именно», зато отчётливо чувствует, что одной сигаретой ему не обойтись. Достаёт вторую и, украв на миг зажигалку, возвращается к теме. — И что дальше? — Дальше то, что люди в нашем положении не могут себе позволить подобную роскошь. — Любопытно слышать это от тебя. Минхо медленно поворачивает голову и щурится. — Это сейчас к чему? — К тому, что ты тоже не особо думал головой рядом с Джисоном, — молчание между ними натягивается тугой проволокой, становясь ещё более невыносимым, чем до этого. Отступать поздно. — Не начинай. — Почему? — Хёнджин непринуждённо пожимает плечами. — Я не знаю, что у вас там было. И, честно говоря, не моё это дело — разбираться в твоей ориентации. Но то, как ты менялся в его присутствии… — У нас ничего не было. — Ага. — Потому что я не гей! — Хорошо. Минхо раздражённо проводит ладонью по лицу. — Это вообще другое. — Правда? — Да. — Тогда объясни мне, почему во время перестрелки тебе флягу снесло, когда ты увидел его раненым? Минхо молчит и жестом выпрашивает новую сигарету. Хёнджин швыряет к коленям пачку. — Объясни, — продолжает он. — Потому что со стороны это выглядело так, будто ты забыл обо всём вокруг. — Он умирал, — Минхо смотрит на него долго и тяжело, обиженно — рана слишком свежая, и Хёнджину явно не стоило её бередить. — Не сравнивай, — сдавленное шипение, однако не злое — скорее характерное зверю, загнанному в ловушку. — А я и не сравниваю. Просто напоминаю, что ты тоже человек. Ветер приносит запах нагретого металла, крови и гнили. Где-то далеко снова раздаётся вой заражённого, а над головой проносится стая птиц. Хёнджин засматривается на них и скрипит зубами от зависти — ему бы тоже хотелось улететь со своими близкими подальше от этого ада. — Ты не понимаешь, о чём я говорю, — наконец произносит Минхо. — Тогда объясни. Объясни нормально, чтобы я понял, что от меня требуется, Минхо! — Я говорю о том, что однажды тебе придётся выбирать. — Между чем? — Между ним и всеми остальными. Хёнджин не отвечает — такой сценарий его мозг даже в полубреду не крутил. — И ты уже сейчас делаешь выбор, даже не замечая этого. — Это неправда. — Ты смотришь на Феликса так, будто весь мир заканчивается на нём. Хёнджин было открывает рот, чтобы возразить, да только нечем. Не получается, как бы он ни игрался с комбинациями не несущих веса аргументов. Перед глазами снова тот момент, когда план с дроном сработал и они прорвались к квартире с Феликсом; Феликс держался за него, как утопающий за спасательную соломинку, и смотрел полными слёз глазами. Под веками созвездия солнечных поцелуев, изученных и сцелованных со щёк не единожды, а в сердце самое тёплое за всю жизнь воспоминания — винил, неуклюжий танец, жар чужой кожи под ладонью и вкуснейшие губы. Хёнджин помнит, как страшно было увидеть направленный на человека пистолет в его руках, и как эти же руки прикладывали мокрые тряпки к его лбу; как Феликс сидел возле кровати всю неделю, сторожа Хёнджинов сон. Помнит, что самым страшным во всей той истории была не собственная смерть, а рисованный воспалённым воображением мир, в котором Феликса больше нет. Понимает: Минхо прав — Феликс и есть весь его мир. — Ты вообще думаешь головой? — устало спрашивает Минхо. Хёнджин в ответ лишь криво, без особого веселья усмехается, и ни на секунду не отрывает от глаз напротив взгляд. — Чем?.. Зрачки напротив бегают суматошно по лицу — Хёнджин почти физически ощущает следы на своей коже. Так проходит секунда за секундой, пока он не сбивается со счёта на тридцатой. В какой-то момент Минхо закусывает губу, словно наконец считывая всё, что Хёнджин только что не сказал вслух; словно видит каждое воспоминание прямо у него в глазах. — Блядь, — тихо выдыхает он и отворачивается. Бычок летит куда-то за край крыши, а Минхо поднимается первым и отряхивает штаны. — Пошли. — Это всё? — Да. — Ты так и не убедил меня, — насмешка выходит вялой. — А я уже понял, что это бесполезно. Хёнджин поднимается следом, быстро догоняя Минхо у спуска на лестничную клетку. — Минхо… — Нет, — тот качает головой. — Разговор окончен. Зря я его вообще начал. Людские чувства не поддаются контролю, ты прав, — он несколько секунд смотрит на замершего Хёнджина, а потом тяжело вздыхает и начинает спускаться. — Поехали домой.

***

Минхо не относит себя к категории людей, любящей ебать самим себе мозги. Однако мозги ему всё же стоит ебать почаще, чтобы прокачать выносливость. Он хотел поговорить с Хёнджином — знал даже, о чём! Аргументы были заготовлены заранее, диалог был продуман на несколько реплик вперёд, включая разные сценарии его развития. Минхо знал, что ответить, если Хёнджин скажет «Это не обсуждается» и просто не станет слушать. Минхо знал, что делать, если Хёнджин вдруг начнёт психовать. Минхо знал, как важно, блядь, поднять эту тему, способную поставить всё их выживание под жирный знак вопроса. В одном просчитался — в конечной цели. Говорить с влюблёнными баранами — всё равно что стенке высшую математику объяснять и силой телепатии кирпичи переставить пытаться. И то, кажется, толку бы больше было. Потому что у кирпичей нет ебучих чувств, которые действительно не поддаются контролю. Поставил он Хёнджина — далеко не глупого в стратегическом и критическом плане человека — в известность о том, что тот может натворить хуйни. Ну и что Хёнджину с этой информацией делать? Ни он, ни Феликс не смогут никуда друг от друга деться. Это раньше можно было заблокировать, поменять работу, поменять место жительство, поменять ещё хуеву кучу житейских обстоятельств, чтобы с человеком, потенциально для твоего будущего опасным, не пересекаться. Но когда вас и так десять живых на весь город — что делать? Половину пути назад Минхо жмёт на газ и бесится, что вообще не подумал, как весь этот разговор звучит за границей его башки. Но ещё больше бесится от того, что проблема не решилась и не решится никогда. В этом поплывшем взгляде Хёнджина, который ментально явно находился где-то у Феликсовых ног, читалось всё — и полный пиздец тоже. Это не зарождающаяся симпатия, где можно дать оплеуху и понадеяться на чужое здравомыслие — это клиника, конечная. Минхо зарывается в своих мыслях настолько глубоко, что перестаёт замечать что-либо вокруг. До него доходит, что Хёнджин всё это время мигал, прося остановиться, когда тот уже выравнивается с ним. — Что такое? — шипит он, стремительно сбавляя скорость. — Мы только что проехали полицейский участок. Рядом несколько патрульных машин, два танка и много погибших военных. Сечёшь, к чему я? — Обчистить? — Хёнджин кивает. — Можно, но не сегодня. Нас ждут. Их действительно ждут. Когда они только спрыгивают с мотоциклов и начинают суетиться с канистрами, Чонин уже открывает дверь и радостно кричит вглубь клиники «Вернулись!». Неподалёку орёт, срываясь на бег, маленькая группка заражённых; Минхо и Хёнджин оказываются внутри клиники быстрее. — Я уже начал переживать, — с облегчением выдыхает Феликс, забирая из рук Хёнджина канистры. — Ещё бы принцесска не переживала… — бубнит под нос Минхо, устало фыркая и выпутываясь из ботинок. — Голодные? — радость на лице Феликса сменяется более нейтральным выражением — услышал-таки. — Черён приготовила обед и на вас тоже. Минхо кивает синхронно с Хёнджином и, получив «Тогда сейчас разогрею» в ответ, сразу же удаляется, чтобы никому не мешать. Пиздюк увязывается следом, расспрашивая об обстановке снаружи и выпрашивая разрешение взять его в следующий раз с собой. Ага, конечно, чтобы Минхо потом ещё с Черён о её сыночке-корзиночке разговаривать пришлось. Минхо явно стоит быть поосторожнее с запросами на мозгоёбку во Вселенную — спорить с подростком, объясняя простые правила безопасности и текущую обстановку, ему не очень-то и хотелось. После душа (а сейчас и руки, лицо, пипиську-ногу-подмышку помыть уже большая роскошь), голова ощущается менее квадратной, почти овальной. Минхо, садясь с Хёнджином за один стол, очень хотелось, чтобы никаких нагрузок на эту голову больше не случалось примерно ближайшие несколько недель. Чанбин то ли слепой, то ли похуист — от него так-то ни слуху, ни духу, хер разберёшь, что это за человек вообще. — Я тут подумал… — А давай-ка ты подумаешь в какой-нибудь другой день, — огрызается Минхо, агрессивно сёрбая суп. — Минхо, — шипит Хёнджин, и это заставляет притупить острый язык о зубы. — Кхм… Мы потеряли много патронов во время перестрелки. Из рабочего оружия у нас сейчас только биты да палки, а впереди зима. Мы ещё не знаем, как заражённые будут вести себя, когда придут холода. Предполагаю, что бодрее, раз в жару они прячутся. Поэтому нам лучше бы запастись оружием, если мы не хотим неожиданностей. — Нет. — Качает головой Минхо, даже не смотря на Чанбина. — Я устал от этих сверхважных вылазок всем табором, во время которых обязательно случается какая-то хуйня. — Не всегда, Минхо, — встаёт на защиту Хёнджин. — В большинстве случаев. Сначала мы поехали к дому Чана, который нам чуть братской могилой не стал, потому что «продукты и семья», — Минхо косится на Чана, устроившегося на стуле в дальнем углу комнаты. — Потом исследовательский центр, где нас всех чуть не поубивали, потому что «препараты, аппараты, хуебраты». И из свежего — торговый центр. Напоминать, думаю, не стоит. — Нам не обязательно ехать «всем табором», Минхо, — пытается успокоить Чанбин. — Мы можем поехать только втроём. — М! — подаёт голос Хёнджин, по-быстрому пережёвывая. — Мы как раз проезжали мимо одного места, где можно что-то найти. Оно относительно недалеко — пара километров. — Хорошо, — мычит Минхо. — Спланируем всё и поедем в солнечный день, чтобы без рисков… — Я поеду с вами, — бесцеремонно влазит Феликс, действуя на нервы. Когда уже научится молчать в тряпочку? — Нет. Ты не разбираешься в оружии, от тебя не будет толку, — «а прикрывать твою и Хёнджинову жопы я не хочу» застревает в глотке. — Я могу следить за обстановкой, пока… — Нет, ты не можешь. — Минхо! — рявкает Хёнджин, отбрасывая в сторону ложку. — По-твоему тоже не будет. Мы — команда, а в команде голос каждого важен. — Не тогда, когда этот голос принцесски или ребёнка! — взгляд стреляет в Чонина, а ложка отлетает к Хёнджиновой. Минхо вскакивает на ноги, аппетит резко исчезает. — Замолчали, — строгое из угла. Чан тоже поднимается, выходя в центр комнаты. — Я устал от твоей бесконечной ругани, Минхо. Ребёнок здесь только ты. Либо ты берёшь себя в руки, либо… — Либо что? В угол поставишь и пальчиком «ай-ай» сделаешь? — Хватит! — в комнату ураганом залетает Лия, и Минхо думается, что только самых бесполезных членов «команды» им здесь не хватало. — Вы, блядь, сговорились тут все? У нас какой-то челлендж «заеби Минхо»? — Клянусь, я уколю тебе транквилизатор, если ты не угомонишься, — Рюджин материализуется буквально через несколько секунд после Лии; за ней угрюмой тенью вырастает Сынмин. — Твою ругань даже в лаборатории слышно. Что здесь происходит? — Чанбин предложил вылазку за оружием. Хёнджин поддержал идею, а я тоже захотел поехать. Минхо хочет ехать только втроём. — Потому что это разумно, — тут же отвечает Минхо. — Разумно для кого? — Черён ставит кружку на пол и скрещивает руки на груди — демонстрация мнимой важности и серьёзности. — Для тебя? — Для нас всех. — Нет, для тебя. Минхо тяжело выдыхает, а хотелось бы приложиться об что-то тяжёлое — может, это реально только у него одного мозги не на месте, а мысли ему сейчас задвигают вполне нормальные?.. — Черён, не начинай… — Что «не начинай»? Ты сейчас предлагаешь оставить половину группы в клинике, пока остальные поедут развлекаться. — Вылазка, где на нас могут напасть другие люди или сожрать заражённые, по-твоему «развлечение»?! — Утром ты говорил иначе, — изгибает бровь Рюджин. — Это другое, — закатывает глаза Минхо. — Перестань вести себя так, будто мы все развалимся на части за пределами этих стен. — Некоторые вполне могут. Взгляд Минхо скользит от Рюджин, которую ещё месяц назад всем коллективом склеить пытались, до Феликса и стопорится на Чонине. Тот моментально напрягается. Не дошло, видимо, что «нет» означает «нет» и оспариванию не подлежит. — Да что опять не так? — огрызается он раньше, чем кто-либо успевает вмешаться. Черён удивляется, но не влазит. — Тебе честно сказать? — Да. Минхо разводит руками. — Хорошо. Ты никогда не был на большой вылазке. — Потому что вы меня не брали. — Потому что тебе пятнадцать. — Пятнадцать — не пять. — Мелкий, — предупреждающе начинает Минхо. — Речь идёт не о какой-то тусе на хате или ночёвке с девчонкой, а о твоей безопасности. Ты помнишь, что было в доме Чана? Понимаешь, как опасно это может быть? — Я помню, и я понимаю, — Чонин делает глубокий вдох и выжидает пару секунд — рассудительный пиздюк, его мозги бы при планировании использовать, но никак не во время вылазки. — Но вы постоянно говорите, что мы команда. А потом оказывается, что команда только тогда команда, когда вам удобно. — Никто такого не говорил. — Зато постоянно показывает! В комнате становится подозрительно тихо. Минхо на секунду тоже замолкает, представляя райский островок с неограниченным доступом к пиву. — Я устал сидеть здесь, — продолжает Чонин уже куда более тише и спокойнее. — Устал чувствовать себя бесполезным. Черён становится рядом с ним — в буквальном и переносных смыслах: — Я тоже. Чанбин сразу хмурится. — Даже не думай. — А что именно мне нельзя думать? — Ты понимаешь, о чём я. — Нет, не понимаю. — Черён… — Нет, объясни нормально, — она делает шаг к Чанбину. — Почему каждый раз, когда речь заходит о вылазках, ты начинаешь разговаривать со мной так, будто я твоя дочь, а не подруга? — Потому что я не хочу, чтобы тебя постигла участь Рюджин или Джисона! Повисает неловкая пауза — и оглушающая, как после взрыва. Черён моргает несколько раз, переваривая услышанное, а Чанбин продолжает пилить её хмурым взглядом. Минхо хочется на райский островок или хотя бы банку пива. — А ты думаешь, я хочу, чтобы подобное случилось с тобой? Чанбин открывает рот и тут же закрывает обратно. — Это другое. — Да что вы все заладили с этим «другое»? — фыркает Рюджин. — Всё у вас другое… — Нет, серьёзно, — Черён кивает и указывает на Рюджин, соглашаясь с ней. — Мы уже несколько месяцев живём как консервы в жестянке. Все бледные, грустные, уставшие. Если погода позволяет выбраться наружу без риска сдохнуть, то почему нет? — Потому что любая вылазка — это риск. — Каждый вздох сейчас риск, Минхо. Сынмин впервые за весь разговор подаёт голос: — Я бы тоже хотел поехать, — теперь уже все смотрят на него. — Ты-то зачем?.. — стонет Минхо и трёт глаза. — Мне нужны новые наблюдения. — Открой окно и веди свои наблюдения хоть сутками напролёт. Никто не будет тебя тревожить, обещаю. — И образцы, — договаривает Сынмин; настаивает: — Мы уже несколько недель сидим в клинике. Это начинает плохо сказываться на людях. — На каких? — На всех, — Сынмин кивает в сторону Черён и Чонина, потом в сторону Чана, а в заключении и самого Минхо. — Особенно на некоторых. Минхо потирает переносицу. Отступившая было мигрень возвращается, раскатывая башку в прямоугольник. — Значит, вы реально хотите ехать всем составом? «Да» прилетает из каждого угла комнаты, а Феликс поднимает руку, будто они на голосовании каком-то. Была бы воля Минхо, устроил бы выборочную демократию — вот он и нахохлившийся Чанбин явно недовольны, значит и другие восемь голосов не валидны. — Ну хоть ты скажи им, — просит Минхо, давая надежде умереть последней; Чанбин молчит несколько секунд, смотрит на Черён, на Чонина и тяжело вздыхает: — Мне это не нравится. — Но? — уточняет Хёнджин. — Но если мы действительно поедем днём, заранее продумаем маршрут и не будем лезть на рожон… наверное, ничего страшного не случится. — Предатель, — обречённо бормочет Минхо. — Если кто-то опять сдохнет, я вас на том свете достану и ещё раз похороню, — говорит он невесело и уходит, прежде чем кто-то опять влезет со своими бреднями о транквилизаторах и командных работах.

***

Чонин не привык идти наперекор старшим. Так его воспитывали родители: «нет» значит «нет», и хоть ты о стену разбейся. Однако произошедшее в торговом центре очень сильно повлияло на эту установку в голове, заставив впервые отстоять свою позицию. Чонину страшно до чёртиков от происходящего снаружи — нападения своих же, перестрелки, заражённые… Однако ещё страшнее быть бесполезным; сидеть в тепле и добре, обеспеченными людьми, регулярно подвергающими себя опасности. Чонину хочется быть наравне со всеми. К тому же, рано или поздно им придётся покинуть клинику. Может, тогда самых сильных и ловких уже не будет в живых; может, это всё затянется на года — ему рано или поздно придётся вкладываться в выживание наравне с остальными. Именно так он аргументировал своё решение перед Черён — иначе та бы ему даже рот открыть не позволила. Поднималась раньше уже эта тема, и всё в «дай побыть себе ребёнком» скатилось. Не получится быть ребёнком, как бы нуна ни старалась — он остался без родителей и вынуждено убил двух заражённых одноклассников. Детство кончилось вместе с этим миром — так звучал заключающий аргумент. Чонин участвует в планировании вылазки настолько, насколько вообще может: соглашается со всем, что предлагает Чанбин-хён, и старается запомнить даже малейшие детали столь простого плана. Сборы проходят бодрее, чем обычно: тревожных разговоров меньше, больше — шуток и препирательств Минхо-хёна. Хёнджин-хён подсчитывает оставшиеся патроны, распределяет между всеми, кто умеет пользоваться оружием; кто-то бинтует руки, кто-то перетягивает листами и скотчем голени. Чонин мерами безопасности не пренебрегает, проделывая всё то же со своими запястьями, костяшками и ногами и надевая закрытую одежду. Чанбин-хён довольно кивает, показывает палец вверх и треплет волосы. — Подстричь тебя нужно, тогда как настоящий солдат будешь. — Фу, нет… — кривится Чонин, приглаживая свою шевелюру, на что Чанбин-хён лишь смеётся и, больше ничего не сказав, уходит к остальным. Воздух на улице далеко не такой свежий, как Чонин себе представлял. В нос ударяет вонь разложений, подогретая обеденным солнцем. Он морщится и прячет половину лица в рукаве толстовки Чонин всю поездку выглядывает из окна, рассматривая улицы и пытаясь понять, почему некоторые заражённые не прячутся от дневного света, но и не реагируют особо на шум двигателя. До участка добираются без происшествий. Само здание встречает их разбитыми окнами, разбросанной по телам убитых посыпкой патронов, искалеченными патрульными машинами и двумя танками. И жуткой тишиной, разбавляемой едва различимым скрежетом из глубины здания. По спине бегут мурашки, а внутренности стягивается тугим узлом, когда Хёнджин-хён жестом приказывает занять позиции. К порогу бросается банка с шумящими побрякушками. Заражённые не заставляют себя ждать. Первый переваливается через стойку неподалёку от входа и мчится к Минхо-хёну. Металлическая труба описывает широкую дугу и с отвратительным хрустом врезается заражённому в висок. Тело, дёргаясь в конвульсиях, отшатывается назад, но не падает — его добивают со второго раза. А дальше всё происходит настолько быстро, что Чонин перестаёт нормально считать заражённых и улавливать, кто и скольких уже убил. Чанбин-хён бросается вперёд, добивая одного, пока Феликс-хён уже переходит к третьему. Хёнджин-хён и Минхо-хён отбивают заражённых друг друга по принципу пинг-понг, Чан-хён тоже шумит трухлыми костями. Сынмин-хён и Рюджин-си стоят чуть впереди, но не принимают активного участия в зачистке, лишь заканчивая начатое другими. Заражённые не заканчиваются, и теперь Чонин начинает чуть лучше понимать, почему город выглядит пустым — они прячутся целыми стадами. Кто-то рычит справа, кто-то валится на капот машины слева, где-то впереди чертыхается один из хёнов. Чонин теряется в этом хаосе, не зная, за что зацепить взгляд и как случайно не стать обедом для мертвецов. Лия-ним замолвила о его подвигах в горах, после чего Чан-хён распределил его стоять на защите нун. Перед ним важная задача, которую ни в коем случае нельзя завалить. Чонин помнит все наставления, однако никакие слова не могут подготовить к тому, как оно происходит на самом деле. Ему хочется оглянуться, чтобы увидеть в глазах нун поддержку или чуть больше той уверенности, которую из Чонина вытянуло и разбросало как трупы перед участком. Из-за машины выскакивает перекошенное яростью лицо. Оно несётся прямо в их сторону и, прежде чем Чонин успевает в полной мере осознать опасность, тело реагирует. Два шага назад, замах — косой, удар приходится в подбородок. Выходит не так красиво, как у страших, но достаточно, чтобы сбить тварь с ног. Черён мгновенно оказывается рядом — и добивает. — Молодец, — кивает она, выдавливая нервную улыбку. Чонина её улыбка греет сильнее конфорки и пара из их тесной кухоньки. Он больше не чувствует себя обузой или бесполезными — это первое за долгое время убийство придаёт уверенности. Когда территория оказывается зачищенной, Хёнджин- и Минхо-хён быстро осматривают коридоры помещения и возвращаются с коротким «Чисто». Они заходят внутрь, где пахнет пылью, плесенью и кровью. Всё выглядит так, будто время застыло и перенесло их в какой-то другой свой отрезок. Под ногами скрипит стекло. Чонин, осторожно следуя за Чанбин-хёном, прислушивается к каждому шуму. Группа разделяется согласно плану. Чан, Феликс и Лия остаются снаружи, чтобы осмотреть транспорт и проконтролировать вход. Минхо с Хёнджином сразу отправляются на поиски оружейной. Сынмин и Рюджин осматривают трупы — найти что-то полезное и собрать нужные образцы со свежо убитых. Чонин остаётся с Чанбин-хёном и нуной обыскивать кабинеты. Первичное напряжение отступает после первого кабинета. Чанбин-хён поднимает жалюзи, впуская внутрь солнечный свет, темнота рассеивается, а вместе с ней и клокочущий в груди страх. Чонин чуть успокаивается, но бдеть не перестаёт. Первая тройка кабинетов оказывается довольно бесполезной, по словам Чанбин-хёна: аптечки, две небольшие коробки патронов, без подходящего им оружия, одна закрытая литровка воды и полупустая пачка красных «Мальборо». Когда снаружи раздаётся голос Чан-хёна, Чонин даже не дёргается, продолжая рыскать по выдвижным ящикам. — Чанбин! Хёнджин! Кто-нибудь, можете подойти? — Что там? — раздражённо отзывается Чанбин, выходя из кабинета. — Тут что-то типа взрывчатки, нужно чтобы кто-то из служивших глянул… — Уже иду, — кричит Чанбин, на пару секунд заглядывая к ним в кабинет: — Я отойду на пару минут. — Да иди ты уже, — ворчит, отмахиваясь, нуна. — Не заставляй Чана ждать. Они остаются вдвоём. Шуршат бумаги, скрипит под ногами стекло и другой мелкий мусор, а ничего полезного больше не находится. Всё кажется каким-то скучным и бессмысленным, но Чонин удерживает язык за зубами и не жалуется — то, что его вообще взяли на эту вылазку, уже огромный успех. Выходя из кабинета, Чонин замечает, как Чан- и Чанбин-хён озадаченно возятся вокруг каких-то коробок и похожих на насос механизмов. Нуна тоже замирает на пороге, мерит хёнов взглядом, а затем бормочет «Пусть занимаются» и утягивает Чонина к следующему кабинету. Первым делом они поднимают жалюзи и тут же замечают первое отличие ото всех предыдущих кабинетов: стол перевёрнут и залит кровью, а в одной из стен встроена дверь — что-то типа кладовой или гардеробной. Чонин замирает, чтобы прислушаться, а нуна дёргает за ручки. Наружу вываливается двое тел. Чонин инстинктивно отпрыгивает назад, когда тела, снова пробудившись ото сна, начинают рычать и двигать своими окровавленными конечностями. Что-то позади него валится с грохотом на пол. Заражённый бросается на Черён, но промахивается, лишь сбивая её с ног. Второй несётся прямо к Чонину. Мозг полностью отключается, выдавая алое «Eror» на чёрном фоне. Тело оказывается как всегда быстрее — замах, точный удар по виску. Заражённый валится рядом с нуной, но не умирает. Чонин прибивает того ботинком к полу, и бьёт в самую глазницу несколько раз, пока тело под ним не замолкает. Щека саднит, а на языке начинает растекаться вкус металла, когда Чонин резко оказывается припечатанным к шкафу. Нуна, отбиваясь от первого заражённого, толкнула того прямо на Чонина — доходит с запозданием. Костлявые руки тянутся к лицу, пока Чонин удерживает дистанцию между собой и заражённым ногами. Нуна кричит в коридор, зовя кого-то на помощь, а Чонин пытается собрать себя в кучу и выхватить подходящий момент, чтобы нанести удар битой. Расстояние не позволяет. Нужно оттолкнуть, что есть силы, и успеть скоординироваться, чтобы попасть в висок. Нужно чуть поднапрячься и оправдать слова Лии-ним и ожидания остальных. Нужно… Побороть свой страх. Тогда, снаружи, рядом с ним было ещё восемь других взрослых, способных подстраховать и прийти на помощь. А сейчас, в дальнем кабинете, есть только он, его силы и напуганная нуна, потерявшая в хаосе свою биту. Никого больше нет. Заражённый дёргается вперёд ещё раз. Чонин чувствует его дыхание на своём лице — густое, гнилое, с отвратительной вонью крови и чего-то давно испорченного. Костлявые пальцы скребут по крутке, пытаются дотянуться до лица. Секунда. Ещё одна. В голове что-то переключается — не рычажок страха, но что-то очень важное, влияющее на его действия. Чонин резко подтягивает ноги к груди и со всей силы выпрямляет их обратно. Заражённого отбрасывает назад, и Чонину этой дистанции хватает, чтобы перехватить поудобнее биту и замахнуться. Бита описывает неровную дугу, первый удар приходится по скуле, второй — в висок. Третий Чонин наносит почти вслепую, вложив в него остатки всех своих сил. Заражённый падает и больше не поднимается. В кабинете становится оглушающе тихо, как после взрыва. Чонин слышит лишь собственное сбитое дыхание и клокотание сердца. Он продолжает стоять на месте ещё несколько секунд, крепко сжимая биту — на случай, если заражённые опять надумают пробудиться. Однако сердце бьётся и бьётся, а ничего не происходит. Подбегает заплаканная нуна, хватает за локти, заставляя выронить биту. — Ты цел? Всё хорошо? Тебя укусили? Поцарапали? Вопросы сыплются один за другим, как град с неба. Чонин смотрит на неё и понимает, что не может ответить — язык из мускула превращается в мешок с кровавой кашей. Прикусил, когда падал на шкаф. Он хочет сказать ей об этом, однако слова застревают где-то между нейронными связями и глоткой. Чонин слышит её голос и видит движение губ, но смысл доходит с огромным опозданием. — Чонин? Он моргает, пытаясь прогнать наваждение. — Я… не знаю. Черён суматошно осматривает его шею и лицо, костяшки на руках и запястья, опускается на колени, проверяя сохранность журналов на голенях. — Кровь есть? — Во рту… — Голова кружится? — Не знаю… Она шумно выдыхает и усаживает его на край перевёрнутого стола. В то же время где-то в коридоре раздаются быстрые шаги; в кабинет влетает Чанбин. — Что случилось? Почему вы пошли без меня? — перепугано-разъярённый взгляд быстро перескакивает с убитых заражённых на Черён и Чонина. — Я… было спокойно, я думала… — Черён, не нужно было думать, у нас был план… — почти шипит от злости хён, а нуна только протяжно всхлипывает. Она начинает сквозь слёзы объяснять что-то быстро и сбивчиво: кладовка, заражённые, скорость, перевёрнутый стол… Чонин почти не слышит разговор. Адреналин начинает отпускать, и вместе с тем начинают возвращаться ощущения. Язык опухает во рту, пока спина буквально гудит от боли. Руки дрожат всё сильнее, щеку жжёт острее, а потом… Чонин начинает ощущать что-то в районе ключицы, будто ткань натирает кожу. Он машинально шевелит рукой, и боль становится сильнее. Сердце пропускает удар. — Нет… — шепчет Чонин, оттягивая окровавленный ворот толстовки. Заглядывает за ткань — и видит несколько алых полос-царапин. — Нет-нет-нет… — его будто заново к стене припечатывает. Тело становится слишком тяжёлым, шум в голове — слишком громким. К глазам подступают слёзы от осознания, что царапины эти точно не от столкновения с мебелью. Чонин не хочет верить во всё происходящее. Чонин не хочет видеть этих царапин, не хочет ощущать их. Это всё — кошмар, сгенерированный тревожным мозгом. Эти царапины оставили не заражённые, не может быть, что он — главный герой своей жизни — обречён теперь стать тем, что эти царапины ему и оставило. Черён продолжает что-то говорить Чанбин-хёну, тот задаёт вопросы, но их голоса словно уходят куда-то далеко-далеко. Чонин медленно опускается взгляд, прячет его в руках, пытаясь сдержать слёзы. Нет-нет-нет, пожалуйста… — Нуна… — голос выходит таким тихим, что он сам едва его слышит. Черён не реагирует. — Нуна… — теперь чуть громче. Она сразу оборачивается. Улыбка облегчения, появившаяся после рассказа, ещё не успевает исчезнуть с её лица. — Что такое? Чонин не отвечает — просто оттягивает дрожащей рукой ворот толстовки и всхлипывает, изо всех сдерживая слёзы и взгляд на одном месте. Несколько секунд ничего не происходит, а затем Чонин слышит, как что-то с грохотом катится по полу — кажется, Черён, идя к нему, за что-то зацепилась и упала. — Чонин-а, нет… — рвано выдыхает она. Чонин, как и подобает настоящему трусу, так и не отрывает взгляд от своих ботинок. Кипяточные капли обжигают саднящую щеку, пока глотку изнутри разрывает тугим комом. — Да, нуна, да… — истерически кивает он, срываясь, наконец, на рыдания.