Портреты – всё, что от них останется

Сумки остаются вместе с шокированным Чаном где-то снаружи, и Феликс не задумывается в этот момент ни о чём. Обсуждение произошедшего в исследовательском центре и мер безопасности дождалось достаточно, чтобы погубить Джисона. Обсуждение его смерти же не обернёт время вспять и не исправит непоправимого, что толку от пустых разговоров теперь? Куда важнее те, кто остался в живых и чью жизнь ещё вполне реально сохранить. В голове заевшая кассета с мантрой — лента высушена вместе с прежними чувствами и эмоциями и смочена пролитой кровью, липнет к внутренностям магнитофона. Не заражён, не заражён, не заражён… — Куда? — спрашивает Минхо так, будто это неочевидно. — больного на холодный пол класть точно не стоит. — В общую комнату. На диван. Хёнджин и на своих двоих стоять может, но не достаточно надёжно, чтобы Феликс пустил его в свободное плаванье. Будто и не бежал от заражённых дистанцию — конечности мягче овощей в супермаркетах и путаются переваренной пастой во время ходьбы. Лицо сморщенное то ли от боли в суставах, то ли от яркости света — расфокусированный взгляд переплетается с переваренной лапшой ног, скрываясь от драгоценных лучей. Нужно будет поиграться со щитком, чтобы горело только в определённых секциях… Тело укладывается на диван размякшим грузом, будто и не живое. Мысль, что Хёнджин ощущается и выглядит как Джисон, перекрикивается мантрой заевшей кассеты. — Что вы делаете? — настороженный голос Рюджин бьёт по барабанным перепонкам и не предвещает ничего хорошего, но Феликс выжидает пару секунд, чтобы ответить потвёрже: — Ему нужен постельный режим. Неси градусник. — Ему нужен постельный режим там, где он не перевоплотится и не сожрёт нас всех. И осмотр с забором крови — в первую очередь. «Сожрёт нас всех» врезается под второе лёгкое намного болезненнее, чем самое первое предположение в машине. Внутреннее кровотечение топит взор и остатки здравого смысла, ощущается — как ртуть и смесь пугающего чувства, которое должно было остаться в торговом центре и кошмарном «вчера». — Что ты несёшь? Он не заражён. — Почему ты так уверен? — Я уже говорил, что он не стал бы скрывать от нас ранение. — Зная Хёнджина, он скорее застрелился бы на той рампе, — подтверждает Минхо, инстинктивно заслоняя диван собой. — Чудесно! Мы исключаем вариант, где он просто не заметил, как его поцарапали? Или вариант, где ему на свежую рану попала заражённая кровь? — Он бы ощутил, если бы его поцарапали. Царапина рано или поздно начинает болеть. — А плечо? — Я уже говорил! — Феликс повышает голос, подходя к Рюджин ближе; та инстинктивно пятится и смотрит побитой дворнягой, чем возвращает малую долю здравого смысла. «Молодец, ты только что наорал на жертву изнасилования. Подошёл ближе, чтобы точно увидела, какой ты злой и грозный. Всё правильно, продолжай в том же духе, если хочешь потерять не только Джисона и…» Не заражён. Всё будет в порядке, других сценариев нет и не может существовать. Не в его голове и реальности. — Я понимаю твоё беспокойство, — и голос у Рюджин соответствующий, мягкий, даже слишком — какой-то почти снисходительный. От такого тона хочется упасть на коленки, расплакаться и просить, чтобы подули на ссадину. — Но нельзя исключать этот фактор. Как и нельзя исключать вариант, что Хёнджин действительно не заражён. И даже если это просто… Не знаю, привычное нам ОРВИ, лучше не испытывать иммунную систему на прочность. — Ему нужен постельный режим… — бубнит под нос Феликс, отходя от Рюджин на приемлемое расстояние. Ладони прячут покрасневшее от стыда и наворачивающихся слёз лицо. Остатки упрямства цепляются за позицию, для отстаивания которой он ещё не дорос. Чувствовать себя маленьким беспомощным ребёнком — отвратительно, но именно им Феликс сейчас и является. В новом мире цифра в паспорте ничего не значит. Тот же пятнадцатилетний Чонин, стоящий в углу комнаты, справился бы с задачей получше. У него взгляд серьёзнее и осознаннее, а мысли трезвее. — Мы можем организовать ему спальное место в другой комнате, — подключается Черён. — Вы ведь привезли постельное? — Поищи в пакетах, — бросает через плечо Чанбин, уже копошась в вещах. — Рядом с лабораторией есть свободная комната с прозрачными дверьми. Можно будет наблюдать за состоянием Хёнджина, — спокойно, взвешено — Сынмин. Феликса буквально душит простотой настолько пугающих слов. Кто-нибудь, откройте окно. — Какие прозрачные двери? Что? Нет… — голос ломается о неточёный кусок обсидиана в глотке. — Что за зоопарк? У нас здесь какой-то филиал, а я не в курсе? Джисон бы пошутил, мол, мы же в ветеринарной клинике, вообще-то. Шутить он может теперь только в Феликсовой дурной голове. — Он не зверушка, чтобы за ним через стекло наблюдать… Нет… — Это ненадолго, — голос Чана громче и ближе, но всё равно будто через шар ваты. Руки ложатся на плечи горами, в которых мечтал побывать Хёнджин. Мечтает — не «мечтал». Незавершённое действие продолжающееся в настоящем — никакого прошедшего времени. — Если он не заражён, — добавляет Чан — и добивает. — Не говори так. Он не заражён… — В пакетах есть ромашковый чай. Поставьте чайник, — устало командует Минхо откуда-то сбоку. Феликсу действительно нужен ромашковый чай, разбавленный на восемь к одному виски или водкой. Последнее они вроде бы даже прихватили. — Принцесска, иди пока в душ. Я позабочусь о Хёнджине. — Я поставлю воду, хорошо? — Чан чуть горбится, пытаясь заглянуть в спрятанные за ладонями глаза. Феликс не находит в себе смелости для зрительного контакта, поэтому лишь кивает заторможено. Процесс разогревания воды длится дольше, чем должен был бы. Или Феликсу так только кажется? Ему за последние сутки кажется вообще слишком многое, может, заражён именно он? Может, он умер вместо Джисона, а всё происходящее — лишь Путь Метаморфозы для перерождения человеком? Феликс давно не ощущает своей шкуры, как и не ощущает наполнения. Вот так лотерейный билет — ни оболочку, ни внутренности сильными не назвать. Энергия находится где-то ниже отметки ноль, но его почему-то не выключает, наоборот — несёт марионеткой вслед за Хёнджином. Лия подготавливает лежанку быстро — когда Феликса заволакивает неупокоенной душой в клетку, в углу уже возлегает аккуратная стопка из нескольких одеял, двух подушек и самого тёплого из всех имеющихся пледа. Хёнджин туда ложится невыбивающимся из композиции элементом. — Можно… переодеться? — тяжесть вздоха с трудом сползает с сухих губ. Пальцы цепляются за края кофты, тянут в попытках стянуть, но сил явно не хватает даже на то, чтобы приподняться. Хёнджин хмурится и шепчет беспомощно: — Простите. — Не раскисай, старший сержант, — Минхо опускается рядом на корточки и кивает на Феликса. — Мы поможем, отдыхай. Раздевают осторожно — Хёнджин то и делает, что морщится от боли в мышцах и причитает о головной боли. Минхо берёт на себя основное — с будничным спокойствием стягивает грязную потную одежду, будто не в армии служил, а практическое обучение в доме престарелых проходил. Феликсова помощь выглядит как полуметровый забор для ограждения поля или прибитые к стене качели. Параллельно осматривают и расспрашивают, почему умолчал о плохом самочувствии. Хёнджин отвечает невнятно — «Не знаю», «Было терпимо», «Не хотел быть обузой» — пока Феликс цепляется за усыпанную родинками кожу точно за выступы в горском рельефе. Боится оступиться и сорваться вниз. «Вышка» явно не лучший фильм, и первые минуты поучающими для Феликса не стали — карабкается без какой-либо страховки и рискует с вероятностью в пятьдесят процентов наебнуться. Согласно прогнозам Рюджин — риск равен шансам сохранить взгляд лишь на родинках. На влажной коже сворачивающаяся шариками грязь и присохшие капли чужой — а на плече и Хёнджиновой — крови. Всё стирается влажными салфетками, и ничего нового, благо, не обнаруживается. Ни следов укусов, ни царапин — из повреждений только перетянутое багровым лоскутом плечо. Бинт меняют, но старый не выкидывают — сохраняют по просьбе Сынмина для исследований. Чтобы убедиться, что Хёнджин действительно не заражён. Сынмин появляется в клетке уже тогда, когда они заканчивают с осмотром и переодеванием, набрасывая на подрагивающего Хёнджина плед. В руках — термометр, перчатки, всё нужное и ничего лишнего. — Температура, — говорит он, не глядя ни на кого, когда градусник издаёт противный повторяющийся писк. — Тридцать девять и четыре. Цифры ужасные, если задуматься глобально, но Феликс видит в них проблеск света — если бы Хёнджин действительно был заражён, температура давно бы перевалила за сорок. Кровь берут быстро. Укол в венку на сгибе локтя — Хёнджин даже не вздрагивает, только хмурится чуть сильнее. Давление — девяносто на шестьдесят. Пониженное — это объясняет сильную головную боль и полуобморочное состояние. — Если это ОРВИ, — Сынмин подбирает слова осторожнее, чем Рюджин, но они от этого успокаивающими всё равно не становятся. — Давление может быть низким из-за обезвоживания, вызванного температурой. Сейчас важно сбить температуру и поддерживать водный баланс. Лия, завари, пожалуйста, чёрный чай с сахаром. И принеси ещё одну бутылку воды. Сынмин и Лия исчезают в дверном проёме, а оставленные таблетки жаропонижающего — во рту Хёнджина. Воду ему придерживают, чтобы не расплескал. Он благодарит взглядом — мутным, расфокусированным. — Феликс, ты можешь идти в душ, — осторожно произносит Лия, когда возвращается в клетку с бутылкой под мышкой и двумя чашками в руках. Феликс сейчас спокоен, как удав, и пуст, как заброшенный дом. Зачем ему эта ромашка?.. Благодарит по привычке, но губами пока не притрагивается — отставляет к стене, пока Хёнджин чуть приподнимается на локтях, чтобы заправиться уготовленной ему порцией. Морщится — упрямость характера не позволяет принимать помощь, в которой он, очевидно, нуждается. — Минхо, иди первым. Я побуду тут. Тот кивает благодарно, поднимается с корточек на ноги и мнётся пару секунд, метаясь между «остаться» и «бросить колкую фразочку». Спустя пару секунд выбирает второе, хотя фразочка вряд ли планировалась быть колкой — просто так получается, что звучит неприятно и скребёт кошачьими коготками сердце: — На всякий, — карабин снимается с крепления и ставится неподалёку от Феликса. — Просто на всякий, — исправляется с запозданием — должно быть, лицом Феликса приложило и мозги на место вставило. — Мне будет спокойнее, если… ну… — Чтобы вина была не на тебе, если Хёнджин озвереет и сожрёт меня, — насмешка, перемешанная с болью. Пропорции из рецепта не соблюдены, да и сам рецепт, если честно, что-то из разряда «Семья мужа устроила поножовщину, когда я приготовила этот торт». — Выпей чаю и спускайся отдыхать, — Минхо сглатывает тонну лишних слов и удаляется вместе с Лией. Феликс остаётся с Хёнджином, чашкой ромашкового и карабином. Смотрит на него слишком долго, ощущая, будто над ним плохо пошутили или поиздевались. Будто он сильный и способен наставить дуло на человека, который является для него всем миром сейчас. Будто может стать той версией себя, которая поднимет карабин, прицелится — и нажмёт. Даже если Хёнджин перестанет быть Хёнджином и станет опасным. Даже если… И дело не в его желании романтично умереть раньше любимого — это действительно превыше его сил, которых не осталось даже на то, чтобы осушить несчастную чашку ромашкового. Феликс швыряет карабин к стеклу клетки — и всё равно тот остаётся в поле зрения, маяча чудищем из страшилок, которых он так боялся в детстве. Мысль, что Хёнджин действительно может быть заражён, отрицается его сознанием настолько яро и отчаянно, что Феликс садится на край лежанки — ближе. Мокрый лоб тычется в бедро, пока его рука уже устраивается на ёжике волос и начинает поглаживать. Монотонные движения способствуют успокоению, но явно не в его случае — мысли несутся галопом. И Феликс, ещё утром радовавшийся наличию их и эмоций, жаждет вернуться во вчера — там Хёнджин слушал его брехливые слова и обнимал, окутывая не только своим привычным теплом, но и безоговорочным пониманием. А ему безумно хочется понимания — парад безумства, устроенный его дурной головой, гудит оглушающе громко. Барабанщики отбивают ускоренный ритм встревоженного сердца, пока переодетые по тематике эмоции распевают песни и прыгают сальто за сальто. Если бы не этот ебучий торговый центр. Если бы они выбрали собрать всё необходимое в несколько подходов из ближайших магазинов. Если бы уделили пустоте внутри торгового центра должное внимание и уехали. Если бы приняли больше мер безопасности после инцидента в исследовательском и не надеялись на «авось повезёт»… С Хёнджином бы сейчас всё было нормально. И Джисон был бы жив. Почему они вообще решили, что переться за тридевять земель — отличная идея? Почему именно этот блядский торговый центр рядом с исследовательским? Кто вообще предложил туда ехать? Марш мыслей быстро стопорится у преграды горькой правды: он, Феликс, и предложил. Он настоял на том, что это наиболее безопасный и подходящий им вариант — а остальные повелись, доверившись. Как гениально, как, блядь, символично. Хотел как лучше — всегда хочет как лучше — а на выходе получилось полное дерьмо. До Феликса только сейчас — в четырёх стенах звериной клетки — начинает в полной мере доходить, что произошло. Джисон — Джисон, который пытался отговорить тех мальчиков, который пытался сохранить им жизни — умер от руки их матери, не знавшей, что истинными виновниками являются Минхо и Хёнджин. И её — отчаявшуюся мать, потерявшую, должно быть, единственный смысл жизни — убил Феликс, даже не подумавший о том, что она тоже чего-то лишилась. Всегда ведь есть причина — историческая или психологическая, колонизация Аляски или материнская любовь. А он, не попытавшись, разобраться, выстрелил в лоб. Руки, которыми он держал оружие, рвут суматошно кутикулу и хрустят суставами, пытаясь угомонить парад безумия в голове. У неё были прострелены рука и нога, даже если бы он этого не сделал, она бы не выжила в их новом мире, функционирующем на скорости и первой медицинской. Так было правильно — предотвратить другие смерти и оборвать страдания той, в которой уничтожили всё человеческое. И всего этого можно было избежать, не взбреди кому-то в голову изнасиловать Рюджин. Они могли бы объединиться, могли бы бороться против общего врага — вируса — вместе, единым союзом. Осознание проходится по нему целой толпой участников парада, пока не оседает вязкой субстанцией на сердце. По ощущениям напоминает ил или парочку литосферных плит — потому что печёт и выжигает изнутри. Феликсу становится противно — больше от самого себя, чем от тех иродов. Становится противно от своих рук, которые он не может перестать раздирать ногтями, и от того, что тогда — там, у тела Джисона — ему не было её жаль ни секунды. Сейчас вот, когда уже поздно смотреть трезвым взглядом, жаль. У стекла лежит карабин. На случай, если Хёнджин станет «бешеным». Феликс цепляется за него взглядом, чтобы перестать думать о жизнях и судьбах, которые уже не изменить, и от этого изменения толку ровно столько, сколько от козлиного молока. Парад безумия сворачивает на другую улицу и подбирает нескольких аниматоров — услужливое воображение истощённой психики. Нарисованная в голове сценка по своей структуре похожа на неумелое артхаусное кино: Хёнджин резко схватывается с места, перестаёт узнавать, смотрит пустыми глазами, пока Феликс ползёт медленно к оружию, подхватывает и… Звук автоматной очереди в тишине клетки, разбавляемой лишь тихим сонным бредом, заставляет Феликса дёрнуться и прикрыть уши руками. Господи, да что же с ним не так? Почему Хёнджин и Минхо, отнявшие не одну жизнь, могут справиться с дурными мыслями, а он — такой же взрослый человек — нет? Почему Рюджин и Чанбин, убившие в исследовательском центре впервые, не испытывали потом ничего и близко схожего? Почему он, как маленький ребёнок, закрывает уши руками и забивается в угол, находясь в полной тишине? Как это прекратить? Как выключиться? Где-то же должны быть какой-то провод и блок питания, способствующие работе бесполезного мозга… Воздуха становится мало — стены клетки двигаются ближе, выталкивают кислород и давят со всех сторон на слабое тело. Изнутри кровавая склизкая — его — рука хватает рёбра и скручивает на манер половой тряпки. Вдох короткий, рваный, за ним второй — такой же бесполезный. Перед глазами плывёт от горячих слёз и нехватки кислорода. Ватные ноги едва поднимают слабое тело, несут к выходу из сужающегося пространства — Хёнджину нужна тишина и спокойствие, а парад безумия громкий и наглый настолько, что выбегает за рамки головы. Феликсу тоже хочется выбежать из своей головы, но получается только из клетки. Парад безумия действительно безумный, потому что догоняет его даже снаружи — заражённые должны завидовать такой скорости. Феликс хватает жадно воздух и плетётся к лестнице, видя перед собой лишь черноту и пляшущие мушки всех цветов радуги. Вытянутые вперёд руки ощущаются не своими — на них тяжёлый вес чужой крови. На них Феликс и приземляется, когда вялые ноги подводят. — Эй, что случилось? — ровный голос невесть откуда появившегося Минхо едва пробивается сквозь череду рваных вдохов. — Дышать… не могу… — всхлипывает Феликс, вонзая ногти в грудную клетку. — Всё ты можешь, тебе показалось, — Минхо падает рядом на колени, кладёт ладонь на спину, поглаживая. — Господи, только не сдохни раньше времени, Хёнджин же мне голову потом открутит и скажет, что так и было. — А если… если Хёнджин… — первые капли горячих слёз скатываются к губам, с которых едва ли может сорваться вдох. Мысль, сама по себе устрашающая, подкрепляется картинам; авторство — больное воображение. — Нет-нет, никаких «если», — настойчиво перебивает Минхо и зыркает по сторонам, словно что-то выискивая. — Заражён?.. — выталкивает из себя Феликс и сильнее впивается в грудь ногтями. Боль физическая душевную не унимает. — Нет, Хёнджин не заражён. Полежит пару деньков, и всё с ним будет заебись. Щас я тебя умою немного, посиди пару секунд, — Минхо подрывается с места, забегает внутрь клетки и возвращается с бутылкой воды в руках. — Попробуй дышать животом, а не грудью, — мягкостью голоса можно убаюкивать младенцев. Грубые руки щедро выплескивают половину бутылки и растирают вместе со слезами по лицу. — Давай, вдох-выдох, слышишь? — Слышу, — булькает Феликс и тянет носом густой воздух. — Представь, что у тебя в животе мягкая подушка. — Какая, нахуй, подушка…? — Я ебу или что? Мне так в армии говорили. Мол, это выровняет дыхание и остановит паничку. Так что будь добр — постарайся представить. Феликс не верит ни слову. Какая подушка, когда внутренности тонкой проволокой раскатывает? Когда каждый вдох как через ржавую трубку, когда тело живёт своей, враждебной жизнью? Хочется огрызнуться, но на это банально не хватает воздуха. Желание свернуться клубком под бочиной Хёнджина выбивает ещё один всхлип — до чего же он несамостоятелен, раз без Хёнджина даже дышать нормально не может… Минхо тем временем не отстаёт. — Давай, — бубнит над ухом, притормаживая выбегающих парадников на границе барабанной перепонки и ушной раковины. — Животом. Подушка не рисуется, да? Представь себя жирным и очень ленивым котом. Коту похуй на всё — он греет под солнцем жирное пузо и медленно дышит. Феликс хрипло фыркает — что-то среднее между всхлипом и попыткой засмеяться (бодишейминг кота оказывается действительно смешным). Он зажмуривается, потому что с закрытыми глазами мушки хотя бы перестают прыгать так нагло, и пробует. Вдох — не туда, снова рвётся в сдавленную грудь и цепляется за рёбрами. От кота здесь только остренькие коготочки. — Не, херня, — поправляет Минхо, перемещая ладонь со спины на живот. — Во-от сюда, как будто пузо надуть надо. Феликсу хочется скинуть чужую руку, но вместо этого он делает ещё одну попытку. Воздух нехотя, но всё-таки проваливается ниже, растягивает живот. Ощущается это странно и непривычно, зато — не доставляет больше боли, и выдох получается длиннее. — Ага, вот так, — Минхо руку всё же убирает, стрельнув взглядом куда-то в сторону Хёнджиновой клетки. — Продолжай, станет легче. Феликс кивает, не открывая глаз. Вдох-выдох, вдох-выдох. Горло саднит, нос заложен, но дышать уже проще. Рука, сжимающая грудь, постепенно ослабевает. Ногти оставляют после себя тупое жжение, а клокочущее сердце не спеша возвращается из горла на своё законное место. Минхо подсовывает бутылку. — Пей. Только маленькими глотками, а не как конь на водопое. Вода холодная, но после слёз и соплей вкусная до невозможности. Феликс пьёт, полностью проигнорировав наставление, давится, продолжает, пока не успокаивается окончательно. — Вот, — удовлетворённо бурчит Минхо. — Лучше, правда? Я хуйни не посоветую. Он помогает Феликсу подняться. Держит за локоть крепко, но без лишней суеты, и ведёт вниз, к остальным. Феликс послушно переставляет всё ещё немного вялые ноги и начинает чувствовать укол вины за то, что на Минхо сегодня насыпался. Кто бы подумал, что именно он — холодный осколок гранита — поможет пережить приступ паники? — Хватит с тебя на сегодня. В душ и спать, немедленно, — командует серьёзно, усаживая на диван. Остальные поглядывают непонимающе, но Феликс не хочет вдаваться в объяснения, как и говорить вообще что-либо. — Я присмотрю за ним. Отдыхай.

***

Хёнджин начинает чувствовать себя хреново уже ночью, но списывает всё на усталость: на протяжении дня было много нагрузок на тело, ещё больше — на голову. Мозгу тоже требуются нихуёвенькие силы, чтобы обработать полученную информацию, а её как будто слишком много за последние сутки было. Давящая боль в затылке — то, что можно стерпеть. До утра Хёнджин рисует, курит и терпит, терпит, терпит. Лучше его телу от этого не становится — мышцы ноют, как после интенсивной тренировки на все группы, а боль в затылке сменяется лёгким головокружением и спутанностью сознания. Много о Джисоне, о том, как выбраться из этого пекла, меньше — о себе. Хёнджин о себе думает всегда в последнюю очередь. Так учили в армии — там всё работает по старой выверенной схеме, не терпящей эмоционального вмешательства. Стратегии — одно, накручивание и загоны — совершенно другое. Ему просто нельзя таким заниматься — не тогда, когда от его решений и действий внезапно начали зависеть чужие жизни. Если раскиснуть мысленно, можно потерять хват — это не то, чего от него остальные ждут. А в ситуации, где никто больше не может смотреть на вещи трезво, очень важно оправдать ожидания. С момента пробуждения группы Хёнджин держится только на этой мысли, используя остатки энергии по максимуму. Ослабленное ранением тело знобит и колотит, но он упорно игнорирует симптомы — будто, если закрыть глаза, организм передумает сбоить. И Хёнджин справляется действительно хорошо — рассудок при нём и работает на пользу, а движения не подводят. Руки удерживают сумки, голова полностью задействована в процессе и продолжает исправно обрабатывать информацию. Всё идёт наперекосяк в самую последнюю секунду — когда ему остаётся лишь добежать до машины и запрыгнуть на пассажирское спереди. Феликс заводит мотор, привлекая этим заражённых. Либо те не совсем отупевшие, либо Хёнджин двигается слишком громко и провоцирующее — итог один: трое бегут к нему. Голова не подводит — внимание быстро обращается на металлическую трубу, которой Хёнджин и убивает первого. А вот тело — сполна, потому что от резких движений начинает вести в стороны и отнимать конечности. Давление прыгает вместе с ним — оказавшись снова на рампе, Хёнджин едва не валится обратно в хищные лапы из-за болевых вспышек в плече и затылке. Решение сбросить карабин приходит и принимается моментально. Во время службы Хёнджину доводилось брать больше сорока килограммов дополнительного веса для привыкания к длительным нагрузкам. Последние годы, стараясь не потерять форму и навыки, он брал на пробежки веса поменьше. Но сейчас — когда голова кружится от гипервентиляции, а ноги становятся чужими — четырехкилограммовый карабин становится кандалами и неподъёмным грузом. Пробежка до минивэна отнимает, кажется, все силы — плюхнувшись на пассажирское сбоку от Феликса, Хёнджин начинает ощущать, как накопившаяся усталость заполняет каждую клеточку тела горящей болью. Ткани прокуренных лёгких режет веерами воздуха, пот струится вместе с пролитой водой за ворот кофты, а ноги начинает натурально отнимать. Как и что отвечает — Хёнджин не помнит, как бы ни старался вникать, потому что уже минут через пять проваливается в пустоту. Забвением состояние полной отключки от реальности не назвать — Хёнджин явно не здесь, но в то же время где-то. В этом «где-то» он почему-то идёт по бесконечной Деште-Лут — песок мелкий, раскалённый, он забивается в ботинки и под обугленную безжалостным солнцем кожу. Каждый новый шаг даётся с ещё большим трудом. Яркий диск лижет сетчатку, высасывает содержимое глазного яблоко и давит руками-лучами где-то сзади. Воздух сухой и колючий, наполненный пылью и микрочастицами песка. Он жадно втягивает его сухими губами, но легче не становится — горло дерёт, а лёгкие жжёт сильнее, чем от первой затяжки на службе. Неподалёку Феликс — он это знает точно, чувствует укрытой волдырями кожей, — но сколько бы ни оборачивался, тот всё время оказывается чуть дальше; расплывается, как мираж. Хёнджин пытается окликнуть, но голос стопорится у груды песка, которым до отказа набита глотка; превращается в кашель, сводя лёгкие болезненной судорогой. Откуда-то появляется огонь. Теплое мерцание съедаемого горизонтом диска превращается в паруса приближающегося пламени. Песок под ногами темнеет, становясь стеклянным, плавит подошвы обуви и обжигает ступни. Хёнджин продолжает идти, ища Феликса, но внезапно натыкается на Джисона — тот сидит прямо на земле, улыбается так же, как на рисунке, и выглядит слишком спокойно для этого места. Его лицо переливается цветами карандашей, растёртых по клетчатой бумаге блокнота, и когда Хёнджин подходит ближе, чтобы попросить воды, очертания фигуры начинают осыпаться. — Джинни, тебе нужно… — доносится из-под тонны песка. Хёнджин разлепляет склеенные веки, бегает расфокусированным взглядом, но спринт заканчивается на старте — яркость дневного света выжигает глаза, как во сне. Силы находятся только на то, чтобы кивнуть. Реальность прогружается волной радио со сбитым сигналом. Его куда-то тянут, поднимают, и мир на секунды приобретает узнаваемые формы — салон минивэна, приближающийся потолок, чужие руки. Хёнджина перекладывают на мягкость сиденья, отдалённо напоминающего зыбучие пески. Ступни будто срываются в пустоту, а затем снова находят опору — на коленях Рюджин. Она смотрит обеспокоенно и говорит то ли на арабском, то ли на диалекте Богом забытого села у границы с КНДР. Хёнджин не понимает ни слова. Открывает рот, чтобы переспросить, но в лёгкие льётся горячий воздух — и он сдаётся, направляя все усилия на контроль дыхания. Что-то холодное касается шеи, щёк и лба. Хёнджин дёргается, инстинктивно отстраняясь, и обнаруживает себя в змеиной норе. Живые, скользкие кольца; золотоватый окрас и зигзагообразная белая полоса по бокам. Если детская страсть к документалкам о диких животных не подводит, его обвивает десяток тел представителей песчаной эфы. Инстинкт самосохранения подводит абсолютно бессовестно — вместо того, чтобы замереть, Хёнджин хрипит и пытается освободиться. Змеи сжимаются вокруг шеи туже, издают характерный кипящий звук, но не нападают — только душат до шейного хруста. Феликс снова рядом — в этот раз близко настолько, что Хёнджин может разглядеть, как тонет в змеиной норе его тело. Веснушки на встревоженном лице выбелены, острота скул и линии челюсти размыта — будто сквозь воду смотрит. Хёнджин тянется к нему, натыкаясь рукой на ещё одну песчаную, хватает судорожно за рукав и тянет немеющими пальцами. — Феликс… — голос едва прорезается из сдавленной глотки и ломается на рваном выдохе. — Феликс, осторожно. Уверенность в том, что Феликс находится в опасности, твёрже почвы под ногами. Змеи уже свёрнуты в кольца и шипят — вопрос секунд, когда укусят. Нужно встать, закрыть собой или вытянуть из этой норы, но тело снова предаёт — вязнет и тонет в жареве зыбучих песков. — Открой глаза, пожалуйста… Черты всё так же размыты, но веснушки на месте — только искажены неподходящим им беспокойством. Чьи-то грубые руки встряхивают за плечи, вытягивая из змеиной норы, и Хёнджин снова оказывается в салоне машины. Язык будто распух — не помещается во рту и не ворочается, поэтому выходит лишь промычать что-то невнятное. Его снова поднимают и тянут. Локация с бесконечных песков Деште-лут сменяется на ослепляющий коридор — поди разбери, что из этого хуже. Свет бьёт безжалостно по глазам — каждая лампа предстаёт в ипостаси оранжевого диска, режет сетчатку и выедает яблоки. Ноги едва поспевают за Минхо и Феликсом, удерживающих его непригодную тушу. Боль разлита ртутью в каждом суставе, всё тело скованно горящей ядовитой субстанцией. Облегчение приходит на диване — приятная мягкость всё меньше напоминает песок пустыни, и Хёнджин как будто бы даже осознаёт реальность, в которой Феликс — его мягкий и безгранично добрый Феликс — почему-то орёт на Рюджин. Голоса будто подключены к невидимой колонке — она лежит прямо под ухом и на всю громкость вещает о заражениях и клетках. Хочется отодвинуть её или закрыть уши руками, на крайняк — зарыть голову в песках, кося под страуса. На деле Хёнджин не может ничего из этого, потому что колонка невидимая, руки — бесполезный рудимент в виде двух негнущихся железяк, — а пески давно сменились на плотную обивку дивана. С которого его очень быстро стягивают и волокут, держа под мышками, наверх. Ступени ускользают из-под ног, и лучше бы им быть дюнами из сна, потому что для реальности Хёнджин какой-то слишком вялый. Его бы вместо овощей в рис, а не на кучу одеял и подушек. — Можно… переодеться? — собственный голос — хриплый, слабый и по-детски просящий — слышится чужим и жалким. Невнятное извинение за доставленные хлопоты вырывается, не спросив у мозга. Какой же он бестолковый сейчас… — Не раскисай, старший сержант, — укол Минхо подбадривает, напоминая, что он всё тот же Хёнджин — просто теперь, на неопределённое время, немного овощ. Мокрые лохмотья заменяют на чистую футболку, пахнущую Чановым домом. Сынмин берёт из вены кровь, меряет температуру и давление и ещё вечность затирает о показателях. Сидящий у изголовья импровизированной кровати Феликс выглядит встревоженным, и Хёнджин, наверное, ощущает вину именно за это — тот ведь тоже устал, но всё равно вынужден оставаться здесь и вбирать рекомендации по уходу за бестолковым Хёнджином. Лучше бы Сынмину поскорее закончить с анализами и подобрать лечение — Хёнджину уже как-то остоебело быть лишь наблюдателем своей же расклеенности. Но все эти мысли быстро выключаются вместе с сознанием — когда волшебные пилюли жаропонижающего и сладкий чай скатываются по глотке в пустой желудок, Хёнджин, наконец, укладывает голову на подушку, тычется в Феликсово бедро и засыпает под заботливое поглаживание.

***

Спится спокойнее — без бредней про змей и пустыни, — но физический дискомфорт никуда не девается. Хёнджину то жарко, то холодно. Влага то ползёт крупными холодными каплями по хребту, то депортируется из ротовой полости по указу Большого Брата. — Доброе утро, — язвительный голос Минхо скатывается по ушной раковине, выдёргивая из полудрёмы. — Как самочувствие? — По мне будто танком проехались, — бормотание в ворох подушек и приглушённый стон — Хёнджин переворачивается с раненого плеча на спину. — Танк здесь только ты, — лёгкий хлопок по колену. — Ты долго умалчивать собирался? — Нет. — Отрезается твёрдо, без намерения как-то оправдываться или объяснять тогдашний ход мыслей. — Я заражён? — уже с опаской и готовностью направить дуло пушки себе в висок. — Сидел бы я здесь без оружия, будь ты заражён, — хмыканье. — Без Джисона анализ занял больше времени, чем Сынмин ожидал, — голос Минхо становится серьёзнее и тише. — Он только минут пять назад закончил. Сказал, что грипп. Так что недолго тебе откисать — пару суток на чае и ибупрофене, и будешь снова огурцом. — А давление? — А ты снова не спи и не ешь ничего, конечно давление упадёт, — фыркает Минхо. — Как ребёнок маленький, ей-богу. Напугал тут всех до усёру… — Где Феликс? — вопрос слетает с языка быстрее, чем Хёнджин успевает обработать его в голове. — Феликс внизу. Отдыхает, — чужие губы кривятся в какой-то непонятной ухмылке, намекая, что к этой теме они ещё вернутся. — Он сейчас это… нестабильный немного. — Говорил же не трогать её, — Хёнджин тяжело вздыхает, приподнимаясь на локтях. — А? Ты про ту суку? — он кивает. — Может быть, но его уже после твоей «отключки» понесло. Рюджин тоже молодец. Видишь же, что тот чуть ли не в истерике, ну нахуя там что-то доказывать? Это как трёхлетке в кризисе объяснять, что вилка не станет ложкой, хоть ты лбом о стену разбейся… Потом мы его ромашкой напоили и с тобой оставили, но ему совсем поплохело, думал и коней тут двинет. А сейчас дрыхнет и хоть бы хны. — Я спущусь… — Рюджин настояла, чтобы ты до полного выздоровления здесь побыл. Я принесу тебе ужин, отдыхай. Минхо не оставляет в диалоге окошко на «отказаться» или «согласиться» — поднимается быстро с корточек, убегая не только от Хёнджина, но и от темы Феликса в принципе. Они это обсудят — Хёнджин жопой чувствует приближающуюся вздрючку от военного человека, привыкшего ко всему традиционному и проверенному. Уже видит, как его коэффициент полезности ползёт по ординате вниз, пересекая абсцисс — геев в бункер либо неохотно, либо не забирают вообще. Всё равно что на Ковчег две твари одного вида и пола прихватить. Хёнджину не привыкать, да и не то чтобы это прям так сильно волнует его. Главное, чтобы Минхо не решил доебаться до Феликса — а он, судя по закрепившемуся репейником прозвищу «принцесска», уже давно. То ли из солидарности, то ли по какой-то другой необъяснимой причине Минхо возвращается с двумя тарелками бульона и усаживается рядышком. — Не жрать же тебе в одиночку, — хмыкает он, двигая поднос с тарелками по неровной поверхности одеял. — Чё уставился? Тоже опринцессился? Тебя как ляльку покормить? — Ничего, — Хёнджин качает головой и слабо улыбается, поудобнее устраиваясь на кровати. — Приятного. — Тебе тоже, — кивает Минхо, смачно сёрбая прямо из тарелки. — Ты же рисуешь, да? Тебе, может, принести что-то, чтоб ты здесь от скуки не сдох? Реально как в клетке… Хёнджин ничего не просит — пожимает плечами, мол, обойдётся, но идею берёт на заметку. Может, когда станет лучше настолько, чтобы полностью погрузиться в рисование, он набросает ещё чей-то портрет — пока этот человек ещё жив. Феликса нарисовать хочется особенно сильно, но внутренний гном суеверия и какой-то новоприобретённый страх ставят блок на одну только мысль. Минхо фыркает: «Как знаешь, брат, моё дело предложить». Когда дверь за ним закрывается, на Хёнджина обрушивается монотонная, убаюкивающая тишина. Он успевает подумать, что надо бы перетерпеть ещё пару часов — собьёт же режим, один хер потом восстановишь, — но вырубается уже минут через пять. Организм решает, что настала его очередь контролировать неугомонный разум. Просыпается от чужого тёплого и размеренного дыхания над ухом. Феликс лежит под бочиной, неловко свернувшись калачиком поверх пледа, — боялся, должно быть, потревожить. Кудрявые от Чановых косичек волосы щекочут подбородок, ладонь покоится у Хёнджина на животе — чтобы чувствовать, дышит ли. — Ты так-то и гриппом заразиться можешь, — сипло бормочет Хёнджин, не разлепляя глаз. — Похуй, — так же сонно отвечает Феликс, даже не пошевельнувшись. И спустя пару минут добавляет уже вдумчивее: — У тебя опять температура поднимается. Где-то на глубине голоса плещется беспокойство — Хёнджин считывает его по осторожным прикосновениям ладони ко лбу; пальцы задерживаются, измеряя жар и неспешно поглаживая. В одном этом жесте столько тревоги — аж страшно представить, что же там у Феликса в голове творится. И страх как хочется узнать — распутать клубки мыслей, разложить разбросанные в хаосе ящички подсознания по полкам. — Побереги нервы, Ликси. Не стоит распускаться на такие пустяки. — Ты — не пустяк, — серьёзно отрезает Феликс, и тогда Хёнджин двигается, шипя от боли в плече, ближе стенке. Освобождает место и приподнимает приглашающе плед — всё равно ведь не уйдёт. Прибился доброй дворняжкой и следует хвостиком — грех прогонять, только подпустить ближе и дарить безусловную любовь в ответ. Следующие дни сливаются в один спокойный поток лишённый каких-либо событий. Рюджин и Сынмин сменяют друг друга, но наведываются стабильно три раза в день. То кровь возьмут, то давление измеряют. Иногда светят в глаза фонариком и задают вопросы о самочувствие, держа его на карандашике. Хёнджин делает всё, как говорят, лишь бы поскорее из клетки выбраться. Понимает, почему все продолжают переживать — вроде обычный грипп, но и бешенство до поры до времени обычным было, и людей в монстров не превращало. А потом бац — и приходится собираться группками выживших, чтобы тебя не сожрали переносчики когда-то-просто-смертельной болячки. Понимает, что лучше лишний раз проколоть вену или палец, чем потом тянуть его труп к окну. Минхо обзаводится новой привычкой — есть с Хёнджином (и Феликсом, который перебрался жить в изолятор). Притаскивает бульон, кашу, чай, иногда ворует из припасов что-то сладкое. Хёнджин сладкое не любит, но за компанию всё равно съедает. Без Джисона Минхо тяжело — это он понимает так же хорошо, как и причины для регулярных проверок Сынмина и Рюджин. Поэтому позволяет садиться рядом и нести какую-то чушь без чёткого начала и конца. Лишь бы не раскисал — хоть кто-то должен оставаться при себе и в форме. А ещё Минхо обзаводится привычкой искоса поглядывать на сидящего рядом Феликса, но этот момент Хёнджин предпочитает просто игнорировать. К слову, Феликс почти не покидает стены изолятора. Как и Хёнджин — только справить нужду или помыться. Его присутствие рядом помогает не сойти с ума — а в четырёх стенах без тренировок и работы можно было рехнуться уже на первые сутки карантина. В моменты, когда сознание ясно, они много болтают — ни о чём и обо всём одновременно. Будто не было ни смерти Джисона, ни оружия в мягких добрых руках. И слушают музыку — в какой-то момент Феликс приносит проигрыватель и пластинку. Под эту пластинку они танцевали, навалившись друг на друга, как два неуклюжих медведя, и целовались. В вечер, когда организм их группы ещё не был раненым. В вечер, когда они праздновали сразу два дня рождения, ещё не зная, что через неделю Джисона не станет. Музыка играет теперь тише, Феликс не танцует, как Хёнджин себе представлял, в одних боксерах, — просто сидит рядом на кровати, тихо подпевает и выкидывает бесконтекстные фразы, вырванные из цепочки ассоциаций. Первый отпуск без родителей, провалы на работе, студенческие тусовки в колледже… Это когда сознание Хёнджина ясно, а первые двое суток после возвращения температура держится слишком упрямо, чтобы позволить такую роскошь. Жар накатывает волнами Атлантического — его то знобит так, что зубы друг о дружку стучат, то бросает в пот, перемещая тело и сознание в проклятую Деште-лут. Феликс в такие моменты всегда рядом — и речь не столько о физическом присутствии, сколько вовлеченности искалеченной произошедшим души — это качество у Феликса, кажется, ничто не сможет отнять. Он меняет холодные тряпки, аккуратно прикладывая ко лбу и шее, проводит ладонями по ноющим рукам и икрам, разминая сведённые мышцы, и шепчет что-то успокаивающее и отстранённое от темы болячек, когда Хёнджину снится очередной бред о змеиных норах и языках огнища. Будучи при себе, Хёнджин ловит Феликсово запястье и прижимается сухими губами к тонкой коже. Словами Хёнджину сложно любить и благодарить — проще жестами, которые оказываются подходящей валютой для платы за заботу и нежность. Потому что Феликс смотрит в ответ всегда таким нежным и понимающим взглядом, что в грудине, за которой от жара едва бьётся сердце, приятно щемит от какого-то не соразмерного чувства. Постепенно Хёнджин начинает идти на поправку. Температура медленно опускается с отметки «критическая», конечности всё меньше выкручивает от боли, а голова остаётся ясной дольше, чем несколько часов после принятия ибупрофена. Спускаться в туалет больше не превращается в целую процессию в сопровождении Феликса или Минхо, да и сидеть на жопе ровно уже как-то не получается — энергия от хорькового режима прёт через края и просится наружу. Поэтому, вопреки Сынминовым запретам, Хёнджин начинает чаще двигаться, чтобы не потерять форму. А ещё через несколько дней его, наконец, выпускают из клетки и снимают с медицинского учёта. Под вечер они собираются все в общей комнатушке — не специально, просто никто не спешит расходиться после ужина. Рюджин и Сынмин сидят на диване, смотрят пустым взглядом в потолок — там если что-то и возможно прочитать, то только безысходность и усталость. Судя по короткому рапорту Минхо, не утрудившегося выйти к окну и покурить там, а не в дальнем углу, исследования продвигаются очень туго. Быть точнее — не двигаются вообще, потому что Джисон, уйдя, забрал не только прежнюю дружескую атмосферу, но и кучу полезных наблюдений, оставшихся рваными заметками на полях блокнота. Чанбин массирует Черён плечи, о чём-то тихо переговариваясь — расстояние не позволяет расслышать полностью. Рядом с ними сидит, скрестив по-турецки ноги, Лия и лишь изредка вставляет в диалог давних друзей свои пару слов. Чан тоже где-то неподалёку, но глаза говорят об обратном. О чём-то, о чём Хёнджин точно не хотел бы думать. Феликс лежит на подобии кровати рядом, умостив голову под мышкой. Хёнджин пытается пару раз вывести молчание на разговор — хоть какой-то, только бы Феликс, его добрый, чуткий Феликс, не молчал! — но старания оказываются напрасными. Исходя из всех предыдущих попыток поднять тему произошедшего в торговом центре, тому требуется время, чтобы переварить всё до состояния неразборчивой каши. Хёнджин не возражает. Хёнджин понимает и даёт желанное время — что бы Феликс ни попросил, готов исполнить. Одного Чонина в комнате не хватало — его недолгое отсутствие Хёнджин замечает только после его возвращения. Чонин мнётся неловко на пороге, как нашкодивший ребёнок, а затем садится по центру, достаёт из кармана не свой телефон и включает музыку. Американский уличный рэп с рекламой казино — Джисонову музыку. — Я подумал, — лицо его серьёзно, как у старика, заставшего две Мировые и ещё парочку других бессмысленных кровопролитных войн, — что нам нужно как-то почтить память хёна. Лучше всего будет, наверное, вспомнить какие-то истории, связанные с ним? — Ты прав, — мягко улыбается Сынмин. — Джисон не хотел бы, чтобы мы горевали. — Джисон был самым открытым и оптимистичным человеком, которого я когда-либо знала, — подхватывает Рюджин, давя подрагивающую от усилий улыбку. — Он был абсурдно оптимистичным, на таких в моём студенчестве тыкали пальцем и крутили у виска. И, наверное, при других условиях я сделала бы так же. — Но в стенах лаборатории и вымершем городе его оптимизм, каким бы дебильным он ни был, помогал не падать духом, что ли? — естественно продолжает Сынмин; Рюджин кивает. — Мне жаль, что у нас оказалось так мало времени, чтобы узнать друг друга получше… — шепчет Феликс и, звучно шмыгнув носом, прочищает горло, звуча теперь громче: — Но во время нашего первого разговора я почувствовал что-то такое… — Родное? — невесело хмыкает из угла Минхо, глубоко затягиваясь. — Да, родное. Я будто бы говорил со своим давним другом, который рассказывал мне о своих приключениях за время, что мы не виделись! — Есть такое, — согласно кивает Минхо. — С ним было легко в общении. Джисон был человеком, с которым можно быть тем, кем ты действительно являешься. — То есть грубияном и матершинным сапожником, — поправляет Черён. — Да, именно! — воодушевлённо. — Потому что рядом с ним не нужно было трястись, думая, не заденешь ли. Чувак выкупал абсолютно любую хуйню, которую я морозил! — И в то же время он был очень чувствительным, — кивает Чанбин, от плечей Черён перемещаясь к плечам Лии. — И очень эмпатичным, — не выдерживает Хёнджин, приподнимаясь на локтях. — Когда мы были в исследовательском центре, он так старался… переубедить тех детей. Ему искренне было их жаль. — Очень эмпатичным, — вздыхает Минхо. — Нашу первую встречу вспомнить… Он же всю дорогу рыдал. И только потом сказал мне, что ему не столько страшно было, сколько больно от всего происходящего. — А я думала, он от госпиталя отойти не мог, — вдумчиво тянет Рюджин. — Мы его нашли в каком-то коридоре за мебелью. Рядом бродила заражённая, а он притаился в ожидании смерти и тихо плакал. Такой стресс пережил, бедняга… — Когда мы из всего этого выберемся, — явно с большим трудом добавляет Чан. — Миру будет не хватать таких, как он, — где-то в секундных паузах между словами теряются ещё сотни, а то и тысячи других, но никто не решается спросить. Феликс рядом напрягается, устремляя взгляд на поникшего Чана. — Мне очень жаль, что я не был рядом и… никак не смог помочь, — выдавливает Чонин, приглушая музыку; к поджатым в тонкую линию губам катятся первые капли слёз, и Черён поднимается с места, подходя и крепко-крепко прижимая к груди. — Я… я должен был быть на… — Не говори глупостей, Чонин-а! — грозность материнского голоса стреляет молниями беспокойства. — Слышать ничего подобного не хочу! Ты такой же важный орган нашего организма, как и Джисон, как и Хёнджин, как и Рюджин… — Во смерти Джисона виноваты только те уёбы, — губы Минхо тоже поджаты, зажатая в пальцах сигарета подрагивает, но влаги на щеках нет. Держится, не впускает тоску внутрь, как бы та ни старалась выломать каменно твёрдую стену обороны. Где-то за ней кроется сожаление — во время ставшего привычным совместного приёма пищи Минхо как-то мимоходом бросил, что жалеет, что не перешагнул первым. Так было бы справедливо, ведь, несмотря на то, что сказал женщине Хёнджин, в смерти её сыновей была и его вина тоже. Минуты в тишине тянутся вязким киселём, сгущают воздух и делают едва пробивающуюся сквозь динамики музыку непозволительно громкой. Спасение приходит от самого тихого и менее ожидаемого человека: — Чонин-а, — мягко произносит Лия, сбрасывая Чанбиновы руки со своих плеч и усаживаясь рядом по центру. — В горах, когда вы играли в какую-то игру с заданиями, напомни, что тебе попалось? — Сочинить признание в любви со словами «пылесос», «мандарин», «беременна» и «Черчилль», — сквозь слёзы смеётся Чонин. — Помнишь своё признание? — Такое стыдно при остальных произносить, нуна… — Да что ты как маленький? Эротика какая-нибудь, небось, — фыркает Минхо. — Кто из нас здесь в твоём возрасте о том же не думал? Ты мне лучше скажи, что такое «Черчилль»? — Не «что», а «кто», — поправляет Чонин, утирая рукавом кофты слёзы. — Премьер-министр Великобритании, военный, журналист, писатель… Важная фигура в истории Великобритании, если коротко. — А… И как с таким набором слов можно в любви кому-то признаться? — Чонин-а, давай, — подталкивает того в бок Лия. Чонин встаёт на ноги, прокашливается и, устремив взгляд куда-то в стенку, зачитывает из воспоминаний с заминками: — Знаешь, любовь моя, если бы я был пылесосом, то всю свою… мощь направил бы только на то, чтобы втянуть в себя весь мир, чтобы осталась лишь ты рядом. Ты как мандарин — яркая, сладкая, и каждый твой слой открывается для меня с новой стороны. Феликс рядом тихо прыскает в кулак вместе с остальными от смеха, и Хёнджин ощущает, как уголки губ автоматически тянутся к ушам, переставшим улавливать суть несуразного бреда. — Иногда я чувствую себя как Черчилль на поле битвы — отстаиваю свою любовь к тебе перед всем, даже перед собственными страхами. Знаешь, если бы наша любовь была чем-то живым, я бы сказал, что она беременна нашими мечтами о будущем! — Запыхавшись заканчивает Чонин и низко кланяется под тихую волну аплодисментов. Кто-то о чём-то переговаривается, отходя от темы Джисона к молодости и школьных временах, а Хёнджин, уже как несколько минут смотрящий только на Феликса, ловит его нежный и развеселённый — живой — взгляд. — Если бы моя фантазия работала так же хорошо, я бы сочинил что-то подобное для тебя, — тихий хихик в замок ладоней. — Но боюсь, что для такого эффекта мне нужно выпить что-то покрепче апельсинового сока, — веснушки расползаются божьими коровками на румянце нецелованных щёк. Их нецелованность Хёнджин исправляет одним неспешным движением. — Я бы нарисовал несколько твоих портретов. Каждую веснушку бы сосчитал и на бумагу перенёс. Может, написал бы что-то маслом. — Но? — с опаской спрашивает Феликс. — Но я боюсь, что портреты окажутся единственным, что от тебя останется.