Острый — это не ощущение боли.

Он проводит тонкими пальцами по зарубцевавшимся шрамам и слабо улыбается, заглядывая тоскливо в черные от боли глаза.  Боль не физическая, физики тут давно уже нет, все заполонила лишь платоника. Она крепко держит, хватает своими ледяными когтями за грудь и режет кожу между ребер. Достает из-за них легкие, кусками обрывая их и раскидываясь вокруг. Радостно визжит, пускает алую, горячую кровь, лижет ее размашисто языком, ковыряет сердце, каждый желудочек вскрывая с жадной ухмылкой. Выкорчевывает все остальные чувства, внимательно рассматривает их, сжимает в костлявых ладонях, заставляет забиться на пару секунд, а потом потухнуть. Платоника… Она ничего не оставляет, выдавливает все эмоции, будто гной из воспаленной раны, будто достает пулю из самого болезненного прострела, будто.. будто ничего другого не существует.  Только она. Она жрет изнутри, выедает все, что только может, добирается до желудка, скручивает его в тугой узел, покусывает его до гастрита и язв, плюется своим ядом и считает, что делает хорошо.  Сергей считает, что делает хорошо. Он и был ею, был той самой платонической любовью, которая забрала в себя Олега полностью, окутала, схватила, сжала так, как не сжимает даже самая злая на свете змея. Кобра, гадюка, настоящий Василиск.  — Ты только мой, Оле-ег, — тянет любовь, бьет, насилует, режет по живому, капает воском. — Только мне принадлежишь…  И он принадлежит. Всецело, полностью. Отдавая себя без остатка в эту любовь, в этого Сергея, что гладит тонкими пальцами зарубцевавшиеся шрамы и тоскливо улыбается, заглядывая в черные от боли глаза.  Сергей прижимает дуло пистолета к груди Олега, держит крепко, больно, давит прямо в солнечное сплетение. Сергей знает, куда нужно стрелять. Знает, как правильно, как нужно, как больно и не до смерти.  «Господин Стокгольмский синдром»  «Он же псих»  «Сирию помнишь?» Олег двигает рукой, поднимает пистолет выше, самолично упирает его в свое же гулко бьющееся сердце, прижимает дуло еще сильнее, до красноты, до царапины.  — Пли, — тихо командует он, заглядывая в довольные, желтые глаза напротив.  — Ничего не проходит бесследно. — Сергей отпускает затвор, слышит грохот и гул, жадно втягивает носом яркий запах крови, боли, пороха и раскаленного железа.  — Ты только мой, Олег, — тихо произносит он вновь, укладывает голову на грудь слишком сильно мертвого Олега и вставляет еще теплое, едва окровавленное дуло себе в рот и снова стреляет.  И мы с тобой вместе будем навечно.