A hundred ninety-nine degrees

      Чанбин тихо стучит в дверь Хёнджина. Обычно она открыта, или он просто заходит без стука, вот только он совершил грубую ошибку пять минут назад, зайдя вот так без предупреждения в комнату Чана, застав его, целующего Джисона.       Они даже не заметили его, поэтому он тихо закрыл дверь и пошёл искать Хёнджина. Хёнджин открывает дверь, наушники висят лишь на одном ухе, а на щеке и лбу размазана краска. Он хмурится.       — Зачем ты стучал? — он отходит от двери, и Чанбин проскальзывает в образовавшуюся щель.       — Я просто застукал к Хан-а и хёна, не хотел и тебе помешать.       Хёнджин закатывает глаза, и Чанбин понимает, что мысленно тот называет его идиотом.       — Я рисовал, — вот и всё, что он говорит вслух.       — Могу я посмотреть?       Хёнджин пожимает плечами, что означает «да». Чанбину потребовалось много времени, чтобы научиться общаться с Хёнджином. До того, как они дебютировали, Хёнджин был… Злым. Нет, не таким. Неуверенным в себе. Хотя это звучит жёстоко… Он скорее не чувствовал ничего особенного к остальным, но и относился раньше по-другому. Сейчас всё намного лучше, спокойнее, и Чанбин явно потратил время, чтобы научиться читать Хвана словно открытую книгу.       У них также было несколько крупных ссор, но кто вообще ведёт подсчёты?       Картина абстрактная, как и многие недавние работы Хёнджина. На листе размазаны преимущественно красные оттенки. Иногда кажется, что это внутренняя сущность Хвана и то, что он чувствует, когда они уходят со сцены после выступления.       Он сидит, глядя на него, а затем поворачивается к Хёнджину и произносит очевидные, но необходимые слова.       — Великолепно, — щёки Хёнджина краснеют, но Чанбин думает, что это из-за внутренней гордости нежели смущения.       — Спасибо, хён, — отзывается он, — Это очень важно для меня.       Чанбин знает, что он говорит серьёзно.       Хёнджин садится и снова берёт в руки кисть, вновь приступая к работе. Это приятно — сидеть вот так в тишине, наслаждаясь лёгким присутствием друг друга.       Куда бы они ни пошли, везде шумно: разговаривают менеджеры, продюсеры, парикмахеры и визажисты, хореографы кричат, из колонок гремит их собственная музыка, скрипит их обувь на танцполе — и они редко сидят вместе в тишине. Когда они с Хёнджином лежат на полу, вот так бок о бок — это чертовски приятно. Чанбину больше ничего и не нужно.       Через несколько минут Хёнджин поворачивается и смотрит на него, прикусив губу.       — Хён, — начинает он, но замолкает, ловя поддерживающий и ждущий взгляд Чанбина, — Ты, думаю… Ну, знаешь… И я знаю, что ты сделал… С Минхо-хёном и… И Нинни, — щёки Хёнджин снова покраснели.       Ах. Неловко. Чанбин не смущается, но всегда чувствует себя уязвимо, когда кто-то поднимает эту тему. Они все защищают друг друга. Когда Минхо узнал, что Чанбин и Сынмин переспали, он отчитал Чанбина сразу после того, как Чанбин отсосал ему.       — Да, — кивает он, — Тебе не нужно об этом беспокоиться, — Хёнджин на это лишь усмехается и качает головой.       — Я не волнуюсь. Я просто… Я хотел спросить.       Почему Чанбин никогда не предвидел, что это произойдет?       — Ты хочешь заняться сексом?       Хёнджин морщится, как будто Чанбин только что наступил ему на ногу.       — Нет. Я имею в виду… Да, но… — он делает глубокий вдох, — Ты позволишь мне ударить тебя?       Чанбин моргает. Это что-то новенькое. Может, ему стоило ожидать подобного от Хёнджина?       — Ты хочешь причинить мне боль?       — Нет! — Хёнджин кричит, а затем откашливается, — Дело не в боли. Это как… Контроль. Доверие. Хён, ты мне доверяешь?       Чанбин доверяет всем им. Чанбин совершил бы пугающее количество законных и незаконных действий ради любого из них, если бы они попросили. А Хёнджин просит. Прямо сейчас.       — Да, Хёнджин-а, я доверяю тебе. Раньше я об этом не задумывался… Я имею в виду, что меня могли бы ударить. Или ударить самому.       Пусть он и видел, как Чан тренировался по кикбоксингу с Чонином, он не хотел бы быть грушей, так что… Всё необходимо было проверить.       — Не знаю, понравится ли мне, но мы можем попробовать, — кивает он, нервно сжимаясь, — Хорошо?       — Хорошо, — тихо соглашается Хван в ответ.

***

      Они договариваются о правилах: никаких сжатых кулаков, никаких инструментов, никаких стоп-слов — достаточно «нет» и «стоп» — никаких ногтей, никакого чрезмерного насилия. Хёнджин уточнил, что он не имел в виду порку («Хотя я с радостью отшлёпаю твою задницу, если ты этого хочешь, хён»), а имел в виду удары. Пощёчины. По рукам, бёдрам, туловищу, лицу.       Они встречаются в гостиничном номере во время перерыва, в основном потому, что, если бы кто-то застал их, Чанбин не уверен, что смог бы быстро и достаточно хорошо объяснить ситуацию, а Хёнджин бы точно психанул.       Они, конечно, приходят по отдельности, и Чанбин оказывается там раньше Хёнджина, поэтому, когда он впускает его, тот уже завернут в один из мягких халатов на голое тело, не считая боксёров.       — Хён, — зовёт Хёнджин и тут же замолкает.       Он оглядывает комнату, а Чанбин оглядывает его, оценивая длинную линию шеи, пухлые губы и прямой нос. Его чистые волосы, высушенные пушистыми волнами, едва касаются плеч. Они выглядят мягкими. Он выглядит мягким. Чанбин хочет прикоснуться к нему.       — Хороший номер, — говорит Хёнджин, и Чанбин благодарит его. Если бы это был кто-то другой, Чанбин уже бы его поцеловал. Но Хёнджину нужна романтика. Чанбин это знает.       — Я заказал нам еду. Скоро она будет здесь. Если хочешь, можешь переодеться, — кивает он своим мыслям и проверяет телефон на наличие оповещений о доставке.       Он слышит, как Хёнджин движется, и Чанбин поворачивается, чтобы посмотреть, как тот устраивается поудобнее. Он снимает джинсы и рубашку, с благодарностью принимает халат, который протягивает ему Чанбин. Вскоре приносят еду, и старший резво хватает её, приносит и раскладывает по тарелкам.       Пока они едят, Чанбин не может перестать смотреть на руки Хёнджина. Они шутят, смеются и расслабляются, а Чанбин так часто хвалит Хёнджина, что тот краснеет, но всё равно не может перестать думать о том, что должно произойти.       Руки Хёнджина такие большие, особенно по сравнению с руками Чанбина. Хёнджин высокий и гибкий, а Чанбин коренастый, в том числе и пальцы коротки, что немного сводит Со с ума. Хёнджин постоянно пачкает их соусом, подбирая ими кусочки риса или лапши и отправляя их в рот. Чанбин чувствует, что может вот-вот взорваться от раскрывшегося зрелища.       — Ты собираешься меня поцеловать? — довольно резко спрашивает он, перебивая Хёнджина, — Ой. Прости, — Хёнджин же приподнимает брови.       — Может быть, — улыбается он, — Ты думаешь, что заслуживаешь этого?       Что-то в его тоне явно заставляет Чанбина вздрогнуть каждой клеточкой своего тела.       — Да, — вздыхает он, вздергивая подбородок. — Разве не так?       Хёнджин смотрит на него какое-то время, его взгляд становится жёстким. Он откладывает еду и откидывается на спинку дивана.       — Тебе придётся показать мне, — говорит он. — Докажи это.       У Чанбина встаёт комок в горле и тщетно пытается его сглотнуть. Его желудок сжимается, когда он ставит еду на стол и придвигается ближе. Он тянется к халату и распахивает его, стараясь не прихорашиваться, когда Хёнджин осматривает его.       Он забирается на колени к Хёнджину, а тот лишь сохраняет невозмутимое выражение лица и слегка сдвигается, чтобы Чанбин мог устойчиво сидеть. Чанбин смотрит на него. Хёнджин смотрит в ответ.       — Ну и чего ты ждёшь?       Чанбин должен был этого ожидать. Он закрывает глаза, наклоняется вперёд, пытаясь встретиться губами с чужими, но вместо этого получает лишь пощёчину.       Чувствуется острое жжение, за которым следует жар. Голова Чанбина резко поворачивается. Он задыхается. Он моргает, пытаясь понять, что произошло, а Хёнджин снова поднимает руку, прохладные пальцы поглаживают чувствительную кожу его щеки.       — Попробуй ещё раз, — говорит Хёнджин, на что Чанбин тяжело выдыхает через нос.       Он снова наклоняется вперёд, готовясь к новой пощёчине, но её не следует. Вместо этого они целуются, а Хёнджин нежно держит руку на щеке Чанбина. Это в каком-то смысле успокаивает. Похоже на извинение, хотя Хёнджину не за что извиняться.       Целовать Хвана — это мечта. Он отзывчив, издаёт милые звуки и знает, сколько нужно использовать языка. Чанбин чувствует, как наклоняется к нему, закидывая ноги на колени Хёнджина, чтобы прижаться к нему ещё ближе. Младший позволяет ему, немного съезжает вниз, чтобы они соприкоснулись, кладёт другую руку на задницу Чанбина и прижимается к нему. Это приятно, легко, горячо и сладко, и удовольствие пронзает позвоночник Чанбина.       Но он хочет большего. Он хочет того, ради чего они сюда пришли. Он всё ещё чувствует жжение на щеке и хочет снова это испытать.       — Хёнджин-а, — зовёт он, прерываясь, — Не здесь… Давай… В кровать…       Он встает и подводит Хёнджина к кровати, а сам опускается на колени в центре их пристанища. Хёнджин снимает с него халат, и тот падает на пол. Чанбин позволяет себе взглянуть на его тело, на то, какой он великолепный, безупречный и красивый. Как фарфоровая статуэтка. Хёнджин подходит ближе. Чанбин широко раскрывает глаза, едва сдерживая раздражающее эгьё, которое бесит всех до чёртиков, и смотрит на Хёнджина.       Он видит, как у Хёнджина перехватывает дыхание. Чанбин может только представить, как он выглядит. Он заводит руки за спину, держась за запястья, как будто они связаны, выпячивает его грудь, и взгляд Хёнджина темнеет.       Чанбин знает, что случится сейчас. Он приветствует это. Его тело напрягается, когда Хёнджин отводит руку назад и с силой поворачивает его голову. Он снова задыхается, делает вдох и позволяет жгучей боли впитаться в его кожу.       — Ты чертовски хорош, — говорит Хёнджин и шлёпает его по другой щеке.       Чанбин стонет. Его тело начинает покалывать — мышцы бёдер и рук напрягаются от того, что он держится в такой позе, а всё остальное — от возбуждения. Он чувствует, как твердеют его соски, чувствует, как пульсирует член между ног. Боль усиливает все ощущения, делает каждое приятное чувство в десять раз лучше.       — Хёнджин-а, — молит он, и Хван снова его шлёпает.       Он сбивается со счёта. Хёнджин бьёт его по другим местам — по груди, по животу, по бёдрам, — но так лучше всего, и Чанбин хочет большего: хочет ощутить пощёчину на лице. Он знает, что так не должно быть. У него останутся синяки, и ему придётся объяснять слишком многим людям, что произошло, но он буквально жаждет этого.       Хёнджин снова целует его, прикусывая губу и оттягивая назад, так что он опирается на подушки и изголовье. Он проводит руками по нежной коже Чанбина, кладя большую ладонь ему на живот, прежде чем стянуть с него боксёры.       Чанбин высвобождает свой член, твёрдый и истекающий влагой, отчаянно нуждающийся во внимании. Чанбин смотрит на него, а затем на Хёнджина, который смотрит на него в ответ.       Чанбин понимает, что сейчас произойдёт, за мгновение до этого. Хёнджин отстраняется, а затем его ладонь соприкасается с обнажённой головкой члена Чанбина. Со вскрикивает, вздрагивая, от сильной боли, которая почти сразу сменяется удовольствием, и тяжело дышит, оглядывая Хвана.       Хёнджин приподнимает бровь. Его прежняя манера поведения исчезла. Он — это просто он. Только они вдвоём. Чанбин чувствует, как во рту скапливается слюна. Его руки дрожат. Хёнджин снова шлёпает его по головке, и Чанбин взвывает, дрожа, когда Хёнджин забирается на него, целует и хвалит.       — Чёрт, хён, чёрт, ты такой горячий… О боже мой… Ты такой потрясающий. Какого чёрта…       Хёнджин обхватывает рукой болезненный член Чанбина, и этого вполне достаточно, чтобы довести его до оргазма. Он стонет, хватаясь за руки, волосы и всё, до чего может дотянуться. Кажется, что это длится вечно, а когда всё заканчивается, он ощущает лёгкое покалывание и боль, как после хорошей тренировки. Эндорфины… Боже, эти эндорфины…       — Чёрт, Хёнджин-а, — стонет Чанбин и смотрит на младшего в упор.       Глаза Хёнджина остекленели, его губы стали ещё краснее, чем обычно. Боже…       Хёнджин всё ещё тяжело дышит, пытаясь справиться со своим возбуждением. Что ж, Чанбин не может этого допустить.       Он притягивает его к себе, запускает руку под боксеры Хёнджина и быстро дрочит ему, не отпускает, даже когда тот кончает, позволяет ему быть сверхчувствительным, потому что Чанбин уверен, что если кому-то это и нравится, то только Хёнджину.       — Чёрт, — мычит Хёнджин, а затем целует Чанбина, — Господи, хён… Чёрт…       — Ага, — кивает Чанбин, — Я знаю.