Твоя терапия

Утром Танос, как и обещал, не стал поднимать Нам-Гю слишком рано, дав тому отоспаться почти до обеда. Сам он проснулся чуть раньше обычного и, оставив спящего Нам-Гю одного в постели, поспешил обратно в свою комнату, чтобы привести себя в порядок и переодеться в форму перед началом очередного рабочего дня. Прежде чем начался общий приём пищи, он всё-таки зашёл в комнату к подопечному, который на тот момент уже начал пробуждаться, потягиваясь в кровати, и сообщил, что обед совсем скоро, и он на него тоже приглашён. Нам-Гю, конечно, был рад перспективе наконец-то поесть, учитывая его поздний подъём и пропуск завтрака, однако его тут же неприятно укололо какое-то странное и не совсем понятное чувство от взаимодействия с Таносом: тот совсем не походил на себя вчерашнего. Вчера он был только с ним, принадлежал только ему, и всё внимание Таноса было всецело направлено на Нам-Гю и его прихоти. Сейчас же, зайдя в комнату, тот не присел рядом на кровати, не стал расспрашивать, как спалось, или какие сны Нам-Гю видел, лишь бросил дежурное «как самочувствие?» и пригласил к столу, спешно удалившись из комнаты, словно и не было никакого вчера, никаких объятий посреди ночи, никакого поцелуя. Впрочем, насчёт последнего Нам-Гю всё ещё сомневался — уж слишком нереальным ему это казалось. Парень успел лишь быстро умыться и причесать волосы, прежде чем спустился вниз на общую трапезу. Ему не терпелось скорее поесть, ароматы горячей домашней еды разносились по всему дому, создавая впечатление, что ты находишься на кухне у мамы, а не в реабилитационном центре среди зависимых. Спустившись на первый этаж, Нам-Гю впервые за день увидел остальных пациентов реабилитации. Все до единого одетые в зелёную спортивную форму, они стояли в очереди, болтая друг с другом и смеясь над чем-то своим, чем создавали нехилый шум, пока один невысокий миловидный парень, вероятно, кто-то из консультантов, накладывал им еду и отпускал за стол. Нам-Гю стало неуютно. Из-за того ли, что сам он забыл переодеться в форму, или по какой другой причине, он чувствовал себя не в своей тарелке, словно он тут лишний, не вписывающийся, неуместный. Он ощутил себя испуганным ребёнком, только что приехавшим на смену в лагерь, где все ребята уже успели перезнакомиться, и не спешили принимать его в свою компанию. Стоя в очереди за своей порцией, Нам-Гю то и дело слышал, как за его спиной шептались: «Новенький, новенький!», и начинал порядком закипать. Его раздражало, что на него смотрят, как на зверушку в зоопарке, при этом никто так и не осмеливался прямо подойти и по-человечески познакомиться. А ещё Нам-Гю просто до ужаса бесило то, что в начале очереди стоял Танос, который до сих пор делал вид, что не замечает его. Когда он, наконец, взял свою тарелку с едой и подошёл к общему столу, где все ожидали начала трапезы, его тут же подозвал к себе какой-то парень. Это был очередной консультант, Нам-Гю понял это по его красной куртке. Он выглядел доброжелательным, широко улыбался и жестом показывал, что тот может сесть рядом. Безусловно, идеальным вариантом было бы обедать возле Таноса, но его уже увлекла за собой какая-то светловолосая девчонка, и теперь они сидели вместе в противоположном конце стола, активно беседуя друг с другом. Выбора особо не было, и Нам-Гю подсел к улыбчивому консультанту. — Здорово, приятель! Ты, я вижу, наш новенький. — начал консультант, уронив крепкую руку на плечо Нам-Гю. — Как зовут? — Нам-Гю меня зовут… — неловко ответил парень, закусив губу от внезапно нахлынувшего волнения. — Ну а я — Дэ-Хо. Работаю тут консультантом уже второй год! Да ты не бойся, чего перепуганный такой? — Дэ-Хо слегка встряхнул Нам-Гю за плечи — Оглянуться не успеешь, как ко всем нам привыкнешь! Правда, Мён-Ги? — он обратился к тому милому пареньку, что накладывал еду на кухне, пока тот сам подходил к столу со своей порцией. —Дэ-Хо дело говорит, парень — вступил в разговор Мён-Ги, подсаживаясь к ним на свободное место. — Мы даже не кусаемся. Ещё скучать по нам будешь, когда домой выпишут! — Ничего я не перепуганный. — закатил глаза Нам-Гю. — И почему это я должен по вам скучать? — Ну ты посмотри, какой смурной, — Дэ-Хо произнёс это с интонацией матери, что отчитывала сына не всерьёз. — На вот лучше, попей молочка для настроения! Мён-Ги, передай ему! Некоторое время они молча просидели за едой. Тишину прервал Дэ-Хо, который первым доел свой обед, и ему не терпелось продолжить знакомство с новеньким: — Нам-Гю, я слышал, Танос вчера тут провёл тебе небольшую экскурсию и рассказал о том, как мы живём и чем занимаемся? — Ну да… — Это отлично. Значит, теперь ты у нас просвещен по части быта и ежедневной рутины. Но если вдруг захочешь узнать что-то ещё — смело обращайся к нам. На все вопросы ответим! Нам-Гю перевёл взгляд на Таноса, который всё ещё сидел и мило ворковал с той светловолосой девушкой, и решил воспользоваться подвернувшейся возможностью разузнать о ней что-нибудь. — Кто та девчонка? — прямо спросил Нам-Гю, кивнув головой в её сторону. — Вот эта, с конским хвостом? — Понравилась, что ли? — усмехнулся Дэ-Хо, лукаво подмигивая ему. — Да, безумно — ответил парень, едва не скрежеща зубами от нарастающего напряжения. — Это — Кан Ми-На. Наша местная королева красоты! От неё здесь многие ума сходят. У Нам-Гю чуть сосуд в глазу не лопнул от этой ремарки. Не то, чтобы он сам претендовал на титул королевы красоты, но мысль о том, что и Су-Бон считает девчонку таковой, или что он входит в число тех «многих», кто сохнет по ней до безумия, снова вызывала в груди то же болезненное колющее чувство, что и утром. С другой стороны, на что надеялся Нам-Гю? С тех пор, как они последний раз виделись вне центра, прошло уже больше пяти лет. Глупо было бы предполагать, что все эти годы Танос ни в кого не влюблялся, ни с кем не встречался и послушно ждал, когда же судьба вновь сведёт его с дилером. Они и раньше-то не были друг другу никем, кроме продавца и клиента, чего уж говорить о сегодняшнем дне, когда даже товарно-денежных отношений между ними не осталось. Должно быть, после дозы такой окрыляющей поддержки от Су-Бона, у Нам-Гю слишком уж разыгралась фантазия, и он напридумывал себе чего-то невозможного. — Если хочешь пообщаться с ней, можешь попросить её сделать тебе маникюр. — сказал Мён-Ги. — Чего? Какой ещё маникюр? Очень часто постояльцы реабилитации скучали по прежним занятиям и увлечениям, которые однажды пропали из их жизни из-за употребления. Попадая в центр и проходя лечение, многие люди решали возвратиться к своим любимым делам, пускай даже за стенами рехаба. Кто-то писал картины, которые до сих пор украшают стены дома, кто-то пёк печенье, кто-то делал причёски, а кто-то, как в случае девушки — маникюр. Раз в несколько дней, когда консультанты выезжали в город за покупками для центра, Кан Ми-На просила их зайти в косметический магазин и купить ей новые лаки, пилки, ножнички и прочие приспособления для маникюра «на дому». Все траты за материалы она стабильно возмещала раз в месяц, когда отец присылал ей деньги, а сам маникюр делала совершенно бесплатно всем пациентам и консультантам. В числе её постоянных клиентов был и Танос. Узнав всё это, Нам-Гю буквально просиял. В его глазах, до этого таких тревожных и угрюмых, точно зажглась лампочка — ему в голову пришла блестящая идея. — А когда вы в следующий раз поедете за покупками? — спросил он у своих новых знакомых. — Да вот как раз сегодня после обеда и поедем, — ответил ему Дэ-Хо. — Я и Мён-Ги. Тебе нужно что-то? — Да… Если вы пойдёте в магазин за лаками для этой дамы, не могли бы вы купить мне заодно кое-что для волос? — О, парень, а ты хорош — усмехнулся Дэ-Хо. — Я сразу понял, что ты за своими волосами ухаживаешь, они у тебя такие гладкие и блестящие! Я вот, как видишь, тоже свои слегла отрастил, могу даже подсказать хорошие и проверенные средства, если нужно. — Спасибо, но мне не совсем для ухода… Озвучив Дэ-Хо и Мён-Ги своё пожелание по покупке, Нам-Гю ушёл на кухню, чтобы помыть за собой посуду. Тем временем закончился обеденный час, и всех позвали на небольшое информационное собрание, попросив взять стулья и рассесться полукругом в гостиной. На собрании были назначены держурные по готовке, уборке и стирке на следующую неделю. По счастливому стечению обстоятельств, в четверг Нам-Гю должен был готовить ужин вместе с Таносом. Он решил, что порадуется этому обстоятельству позже, а пока он был крайне вдохновлён своей идеей по привлечению внимания Су-Бона на сегодняшний вечер. После назначения дежурных слово взял Танос. Он сообщил о некоторых изменениях в расписании занятий, отметил успехи подопечных, успевших отличиться хорошей работой на прошлой неделе, а также поднял на обсуждение несколько бытовых проблем. Уже заканчивая свою речь он, наконец, подошёл к Нам-Гю и сказал: — Как вы все уже знаете, в наших рядах прибыло… — он печально улыбнулся — Это Нам-Гю, прошу любить и жаловать. По комнате пробежали негромкие аплодисменты, и прозвучала базовая приветственная фраза: «Здравствуй, Нам-Гю!». Парень встал и огляделся, всматриваясь в глаза всех тех зависимых, что в данный момент так же, как и он, проходили реабилитацию. Он понимал, что является далеко не первым и уж точно не последним, кто попал в этот центр, ошибся, оступился. Он знал, что каждого, кто здесь сидит, однажды приветствовали точно также, как его сейчас. И тем не менее, в груди затеплилось незнакомое ранее ему чувство — чувство единства и принятия. Нам-Гю понял, что вокруг него — свои. Эти люди не враги, они не обманут, не нападут, не предадут. Он с ними в одной лодке. — Нам-Гю, может, хочешь что-нибудь сказать нам? — осторожно обратился к нему Танос, безусловно, готовый к отказу — он понимал, что парень может занервничать от такого внезапного предложения. Нам-Гю колебался: он безумно переживал, не зная, что ему сказать в качестве приветствия. Ему было не важно, какое впечатление он произведёт на остальных, но он очень не хотел бы провалиться в глазах Су-Бона. Взглянув на Су-Бона он увидел, что тот смотрит на него с неподдельной гордостью, как родитель на школьном празднике, когда ребёнок собирается читать стихотворение. Тогда Нам-Гю решил, что просто обязан высказаться. — Я не умелец разглагольствовать, вообще-то но… Знаете, я уверен, что мы с вами поладим. Со своей стороны постараюсь не допускать косяков, а если кого и обижу нечаянно — вы мне сразу скажите. А ещё надеюсь, что не просто вылечусь здесь, а стану вам хоть малость полезным. Произнеся эти слова, Нам-Гю ощутил какую-то опьяняющую легкость, и вместе с тем такую волнительную радость, что назвал бы это чувство бабочками в животе, если бы не считал это выражение слишком слащавым для такого крутого и серьёзного парня, как он. От переполнявших его эмоций он сам не заметил, как схватил Таноса, стоявшего рядом, за руку, и крепко сжал её, не думая отпускать. На столь душевной ноте собрание резидентов центра подошло к концу. Пациенты разошлись по кабинетам на свои занятия, а Нам-Гю, по случаю выдавшегося выходного, отправился в комнату отдыхать. Через несколько часов к нему постучался Дэ-Хо, который, вернувшись из города вместе с Мён-Ги, купил ему то, что обещал. — Держи, еле достали. — он протянул Нам-Гю бумажный пакет — Все полки обшарили, осталась только фиолетовая. Пойдёт? — В самый раз — ответил Нам-Гю, довольно улыбаясь и доставая из пакета баночку фиолетовой краски для волос. — Идеальный цвет, спасибо вам, парни. — А зачем тебе такая краска? — спросил Мён-Ги. — Скоро сами узнаете — ответил Нам-Гю, задорно подмигнув своим новым приятелям. Вечером, когда все занятия были уже проведены, и постояльцы центра, поужинав, разошлись каждый по своим делам, Нам-Гю начал охоту на Таноса, с которым за весь день так и не успел по-человечески поговорить. Парень несколько раз пробежался по всем этажам в поисках консультанта, но тщетно — он нигде его так и не нашёл. Раздосадованный своей неудачей, Нам-Гю просто негодовал! Неужели Су-Бону ни капельки не стыдно? Целый день убегает и прячется, и даже вечером не додумался зайти к Нам-Гю в комнату и уделить хотя бы капельку своего внимания! Зато с этой «королевой красоты» так мило ворковал за обедом! Горькая обида с бешеной скоростью разливалась по венам Нам-Гю, заставляя сердце чаще и чаще сокращаться колкими болезненными спазмами. Это чувство было ему хорошо знакомо, слишком хорошо. Оно посещало парня каждый раз, когда Танос приходил в «Пентагон» и проходил мимо него, не здороваясь, делая вид, будто они не знакомы. Каждый раз, когда Танос встречался с ним для покупки очередной дозы, и быстрее, чем обычно, убегал прочь, потому что его ждали «друзья». Каждый раз, когда этот самодовольный музыкант обнажал свои руки, хвастаясь новыми татуировками, которые вечно бил неизвестно у кого, но только не у Нам-Гю, и позволял кому угодно, но не ему, прикасаться к скрытым под одеждой участкам своего тела, запираясь в туалете клуба… Ревность, вот, что это было за чувство. Нам-Гю не мог принять того, что, встретив Таноса спустя столько лет, всё ещё вынужден делить его с кем-то. Казалось бы, уже позади остались пьяные тусовки Су-Бона в «Пентагоне», его краткосрочные романы со всеми подряд, и вот наконец они вместе, только вдвоём, старые знакомые посреди этого безумного и вечно изменяющегося мира, как оплот чего-то вечного. Но нет. Нам-Гю теперь просто подопечный Таноса в реабилитационном центре для зависимых, и их отношения, как и раньше, обречены быть лишь формальными. Нам-Гю ненавидел ревновать. Ненавидел, но не мог иначе, ведь был ревнивым, сколько себя помнил. Ему было искренне непонятно, как можно спокойно относиться к тому, что человек, которому ты отдаёшь всё своё тепло, всю свою любовь и внимание, может любить… кого-то ещё? Парень начал размышлять об этом, и вспомнил о своём детстве. Его родители были в разводе, с отцом он виделся редко — тот жил в другом городе, — а мать с утра до вечера пропадала на работе, чтобы прокормить себя и сына. На лето Нам-Гю уезжал к бабушке, и проводил время с ней и своими многочисленными двоюродными и троюродными братьями и сёстрами, которые так же, как и он, приезжали к ней на каникулы. И эти летние каникулы становились для Нам-Гю настоящим островком спокойствия, оазисом любви, заботы и внимания в бескрайней пустыне его печальной одинокой жизни. Ведь во время учебного года, живя в городе, он был почти всегда предоставлен сам себе, и это, несомненно, дало свои плоды. Это невыносимое одиночество, ежедневно нависающее над мальчиком густой тенью, порой провоцировало его на безрассудные поступки, и чем больше разрасталась пустота в его груди, тем смелее и безрассуднее становился сам Нам-Гю. Он даже не заметил, как и когда всё это с ним произошло, но, точно по мановению волшебной палочки, он из спокойного и нежного ребёнка, который любил рисовать в альбоме и разглядывать рыбок в реке, превратился в неудержимого сорванца, на которого жаловались все учителя в начальной школе. — «Ваш сын сегодня сорвал урок математики». — «Здравствуйте, сегодня ваш сын сбежал с уроков, ему полагается выговор за нарушение школьной дисциплины». — «Сегодня Нам-Гю подрался на перемене, будьте добры, зайдите в кабинет директора после уроков». — «Вас вызывает директор, Нам-Гю нагрубил учителю музыки». И миллион других причин для звонков матери с жалобами о своём поведении слышал Нам-Гю за все годы обучения в школе. Он нарушил все существующие и несуществующие правила, ни один ученик не мог бы с ним в этом посостязаться. И каждый раз эти нравоучения от учителей, эти бесконечные часы в кабинете школьного психолога, объяснительные записки, письма с извинениями… всё это Нам-Гю готов был вытерпеть ради одного: он знал, что его маму вызовут в школу. Знал, что они вместе с ней будут сидеть в кабинете у директора, и она будет упрашивать не выгонять её сына из школы, ведь он так прекрасно учится (а учился Нам-Гю и правда великолепно, он был очень умным и сообразительным ребёнком, но знатно портил отношение учителей к себе своими выходками). Он знал, что после того, как они с мамой прослушают очередную нотацию от директора, он пойдёт с ней за руку по пустому и тихому школьному коридору, и покажет маме стену с рисунками его класса. Он попросит её угадать, какой рисунок принадлежит ему, и она, конечно же, угадает. А потом они просто пойдут домой, и будут только вдвоём, и всё внимание его мамы будет направлено только на него одного. По пути до дома она, конечно, будет на него ругаться, а он, конечно, извинится, и скажет, что больше так не будет. Самое главное, что в этот момент они будут вместе. Ради этого Нам-Гю готов был терпеть любую ругань в свой адрес. Эта схема работала исправно, как часы, но однажды дала сбой. Всё случилось накануне дня рождения Нам-Гю. Праздник выпадал на субботу, и мальчик с нетерпением ждал конца рабочей недели, чтобы отметить свои девять лет вместе с мамой. Он не просил никаких подарков, не строил никаких особых ожиданий, а просто хотел побыть рядом с самым близким человеком в этот важный день. Но Нам-Гю вновь серьёзно провинился в школе — он убежал с контрольной работы по математике прямо во время урока. Этот поступок не на шутку расстроил его мать, и в порыве гнева она заявила, что не собирается отмечать с Нам-Гю никакой день рождения, и ей стыдно за то, какого сына она родила на свет. Она очень долго ругалась, говоря о том, какие хорошие и послушные дети вокруг, какие прилежные его одноклассники, и как бы ей хотелось, чтобы её ребёнком был кто-то из них. Наступила суббота, и Нам-Гю всё же надеялся и верил, что мама передумает. Он ведь правда не хотел позорить её, не хотел нарочно злить… И в то же время осознавал, что, кажется, окончательно вывел её из себя своим вечным хулиганством, ведь любому терпению есть предел. Обычно в день рождения сына мать Нам-Гю будила его нежным поцелуем в лоб, поздравляла с праздником и говорила, как она рада, что её мальчик стал взрослее на целый год. Но в ту субботу она не пришла. Нам-Гю проснулся в полной тишине. Выйдя из комнаты и пройдясь по квартире он обнаружил, что ни в спальне, ни в ванной, ни на кухне мамы не было, и вдруг обратил внимание на записку, лежащую в прихожей: — «Нам-Гю, сегодня я иду на встречу с коллегой, вернусь поздно, не жди меня. Ты уже взрослый и самостоятельный мальчик, который сам принимает решения и несёт за них ответственность. С днём рождения». Тот день он провёл в одиночестве. Прошли годы, но Нам-Гю до сих пор помнил, как заплакал, читая эти строки; как сам нарисовал себе открытку восковыми мелками: на ней был торт со свечами, а сверху надпись «С днём рождения!». Помнил, как ночью проснулся от шума в прихожей, и, выбежав из комнаты, застал свою мать, целующейся, вероятно, с тем самым коллегой, с которым уходила на встречу. Помнил едкий запах сигарет и недопитую бутылку виски на тумбе. Нам-Гю испугался, что взрослые его заметят, и убежал обратно в постель. Той ночью коллега остался у них в квартире. Утром за завтраком Нам-Гю отчаянно, но безуспешно пытался стереть воспоминания о прошедшей ночи. Его мама суетливо порхала по кухне, ухаживая за гостем, подливала ему чай и совершенно бессмысленно протирала стол от фантомных крошек. Это действие носило скорее нервозный характер. Воздух был сперт от царящего в комнате напряжения. Мать была наигранно обходительна с сыном, и Нам-Гю это явно считывал. Он понимал, что она пытается произвести впечатление на своего так называемого «коллегу», и очень злился. Почему этот человек вообще находится в их доме? Какие право он имел нарушать баланс в их с мамой микрокосме, в их вселенной, где есть только они вдвоём? В тот день Нам-Гю усвоил урок номер один: как бы сильно ты не любил человека, всегда найдётся конкурент, который отберёт его у тебя. Погрузившись в эти далёкие, но всё ещё столь живые воспоминания, парень прошагал к душевым. Там было жарко и катастрофически не хватало воздуха, видно, кто-то долго мылся горячей водой. Одна из кабинок всё ещё была занята, и Нам-Гю осторожно, чтобы не потревожить моющегося, прошагал мимо задёрнутой шторы к висящему на стене запотевшему зеркалу. Он начал разглядывать своё отражение, свои худые руки, татуировку-подкову и… белые шрамы на тонких предплечьях. Эти шрамы остались ему на светлую память о старшей школе. Первые отношения, первая любовь и первые проблемы. Тогда Нам-Гю встречался с милым парнем-отличником, который часто приглашал его к себе в гости, чтобы вместе поделать уроки и подготовиться к экзаменам. Но однажды этот парень позвал к себе домой ещё и нескольких одноклассников. Один из этих одноклассников ни в какую не мог понять тему по математике, и парень Нам-Гю усердно пытался её объяснить, поэтому очень долго просидел вместе с ним за уроками и уделил ему слишком много, по меркам Нам-Гю, внимания. Сейчас, с высоты прожитых лет, Нам-Гю мог бы только посмеяться над несерьёзностью ситуации, вероятно, он даже нашёл бы её милой и по-детски забавной. Но Нам-Гю из старшей школы, тот ранимый подросток с хрупкой самооценкой и нестабильной психикой, со склонностью всё преувеличивать, драматизировать и совершать необдуманные действия не мог отреагировать на такое спокойно. Это был его первый, но, увы, не последний опыт селфхарма. Заперевшись в ванной он схватил бритвенные лезвия своего парня и, точно в забытьи, начал резать свои руки со всей злостью и со всей горькой печалью, что скопилась в его груди. Кожа рвалась слоями так, как лопается упаковочная плёнка, и алая кровь струилась по рукам, наполняя всё пространство своим солоноватым металлическим запахом. После этого случая его и без того учтивый, внимательный и заботливый парень стал как будто ещё более чутким и обходительным. Он обрабатывал и перевязывал Нам-Гю раны, начал чаще писать и звонить, старался постоянно находится рядом, а главное — никогда больше не звал одноклассников домой, если был вместе с Нам-Гю. Тогда Нам-Гю усвоил урок номер два: тебя обязательно будут любить, если ты пострадаешь. Вспомнив этот случай, как и все последующие приступы его самоповреждений, парень подумал о том, что боль, на самом-то деле, всегда была его верным и надёжным спутником. Он всю жизнь находился в порочном круге желания боли и попыток от неё избавиться. Даже сейчас, стоя перед зеркалом, он мог бы запросто разбить его, чтобы больше не стыдиться своего жалкого отражения, и чтобы мелкие осколки разлетелись по всей душевой, а самые острые из них впились бы в его ладони. Размышляя об этом он не сразу заметил, что из душевой кабинки вышел тот, кого он весь вечер так упорно искал — Танос. Он был в одном лишь полотенце, повязанном на бёдрах, прекрасный, точно каменное изваяние, античная статуя олимпийца воплоти. Танос сразу заметил неспокойное настроение Нам-Гю — годы работы на реабилитации давали о себе знать. Однако он не подал вида, что обеспокоен состоянием подопечного, а постарался осторожно начать диалог: — Здравствуй, Нам-Гю, давненько тебя сегодня не видел! — Взаимно, Су-Бон — язвительно ответил Нам-Гю. — А я, между прочим, тебя искал. — Искал? Я тронут. Ты что-то хотел сказать мне? — Да так, просто хотел увидеться, поболтать. Я думал, у нас что-то вроде дружбы, нет? — Ох, прости, я сегодня был весь в работе. К тому же, дружеские отношения лучше не демонстрировать так открыто, у начальства могут возникнуть вопросы… Не сердись, Нам-Гю, я должен был сказать раньше: консультантам не разрешают слишком сильно сближаться с подопечными. — Как это? Люди торчат… находятся тут месяцами, а с консультантами им уже и подружиться нельзя? — Подружиться-то можно, но, понимаешь… Слишком близкая дружба консультанта с одним из подопечных может спровоцировать конфликты на почве ревности, в этом уж я тебе откровенно признаюсь. А ещё есть риск, что подопечный, с которым ты слишком близок, будет цепляться за тебя, как за своего единственного спасителя, и не сможет справляться с трудностями самостоятельно, когда выйдет из центра. Нам-Гю боролся с желанием сказать, что уж кто-кто, но он-то точно знает толк в конфликтах на почве ревности… Ему хотелось как-то съязвить на тему того, что Танос весь день был с Ми-На, но он так и не придумал шутку, а ещё решил не вызывать подозрений — не хватало ещё, чтобы Су-Бон догадался, что тот ревнует. Нет, он должен сам понять свою ошибку. Тем временем Танос подошёл поближе к Нам-Гю, чтобы посмотреться в зеркало. Он поправил влажные после душа волосы и слегка нахмурился: — Что-то запустил я свою причёску, цвет давно вымылся. Сходить бы покраситься, да как-то всё времени нет. И тут Нам-Гю точно воспрял духом. Он понял — это его шанс, данный свыше. Его план сработал, это не могло случиться просто так. Он велел Су-Бону ждать его у раковин, а сам таинственно направился в свою комнату. Вернувшись спустя пару минут, он принёс стул, фен и пакетик, из которого вскоре достал её — ту самую заветную баночку фиолетовой краски для волос, которую попросил купить консультантов специально для Таноса. Узнав о том, что Кан Ми-На делает постояльцам центра маникюр, Нам-Гю вдохновился идеей сделать что-то для Су-Бона. Он искренне хотел его порадовать, и, само собой — провести время с ним наедине. Поэтому, в его голову пришла гениальная мысль — покрасить Таносу волосы. Он давно красился в яркие цвета, но работа на реабилитации — дело непростое, требует много сил и времени, которого порой очень не хватает, чтобы следить за собой так, как любил это делать Су-Бон. Нам-Гю заботливо усадил Су-Бона на стул и сперва решил досушить ему волосы. Аккуратно разделяя мягкие пряди пальцами, Нам-Гю восхищался, насколько же шелковистыми были волосы Таноса в обычном состоянии, когда тот не заливал их лаком и не зачёсывал наверх. После окончания сушки они наконец приступили к покраске. Нам-Гю надел на руки тонкие чёрные перчатки и выдавил на пальцы немного ярко-фиолетовой краски. Как настоящий художник, он не мог не оценить всего великолепия этого цвета — в нём как будто смешались оттенки всех фиалок и гиацинтов в мире, он был россыпью аметистов, полем лаванды, лепестками ириса… Нам-Гю нанёс краску на волосы Су-Бона и начал медленно, медитативно прокрашивать прядь за прядью. Внезапно Су-Бон дёрнулся, и его кожа покрылась мурашками. — Ты чего? — поинтересовался Нам-Гю. — Краска холодная… — ответил тот. — Это просто ты после душа горячий, — усмехнулся Нам-Гю. — Ты там смотри, осторожнее — будешь так дёргаться, ещё неровно прокрашу, и будешь на красную капусту похож. — Прошу прощения, не буду мешать профессионалу работать! Ты так уверенно это делаешь, был какой-то опыт раньше? Опыта у Нам-Гю не было, однако, не желая вызвать у Су-Бона никаких подозрений на этот счёт, он ответил, что частенько красил волосы своим друзьям, к тому же, он ведь художник, и работа с краской для него — привычное дело. Процесс покраски волос закончился неумолимо быстро, намного быстрее, чем бы хотелось Нам-Гю. Весёлый непринуждённый разговор и то душевное тепло, которое исходило от Таноса, точно светлая магическая аура, словно пленили парня, и он, как мог, пытался продлить этот момент, момент такого долгожданного единения с человеком, который сводил его с ума, человеком, который мог исчезнуть на целый день, но мысли о нём всё равно не давали покоя. Нам-Гю перекрашивал одну прядь волос по несколько раз, снова и снова находя несовершенства своей работы, лишь бы подольше побыть с Таносом и получше запечатлеть в своей памяти этот вечер, если консультант так и продолжит избегать его в свои рабочие часы. Но вот покраска была окончательно завершена, и парни разошлись по своим комнатам. Танос удалился в противоположное крыло дома, а Нам-Гю, мечтательно бродя по коридору по пути к своей спальне, задумался о том, что при случае, если таков выдастся, был бы не против проводить консультанта до самых его покоев. Ему было бы интересно хотя бы ненадолго заглянуть туда, чтобы увидеть, как тот живёт, что окружает его каждый день, что он видит, когда засыпает и когда просыпается, висят ли на его стенах фотографии или рисунки, есть ли в его комнате гитара, какой вид открывается из его окна… Прошло так много времени с тех пор, как Нам-Гю последний раз общался с Таносом вне стен реабилитационного центра. Чем теперь живёт Су-Бон? Как сильно он изменился? Любопытство, которое вызывали эти вопросы, съедало парня изнутри, он чувствовал, что за годы разлуки упустил что-то важное, что-то ключевое в судьбе Таноса, и жаждал как можно скорее закрыть этот пробел, если это было хоть малость возможным. Тем не менее, Нам-Гю согревала мысль о том, что сегодня вечером он усвоил урок номер три: внимание можно заслужить и мирным путём.