Хальбгот: Дорога в огонь

В Кихенбане поговаривают, что Первый исчез. Вторая сказала, что метаморфозы червивого она видела. Буран душу полонил и шестеренки забивались льдинками, когда перед глазами стояли кадры внешнего вида Кудрата. Теперь меченая знает, что в полнолуние ее стихийное нутро выходит наружу. Ребята твердят: «все будет хорошо!». Будучи фюрским ребенком, меченая ощущала, что для судного дня в Зверинце особый отдел, особый режим и свой особый резон. Экзема чесалась и стрелялась искрами, когда самокопание длилось больше, чем несколько дней. — Нет, тебе надо вот так, — в очередной раз оборвала Вторая, выхватывая монетку. Дзынь. — Да я пытаюсь, у меня не получается! — Четверка хлопнула ладонями по коленкам от негодования. — Да ты указательным пальцем делаешь, а надо средним! — Ты же сама говорила, что надо указательным! Перепалка на фоне обучения подбрасывания монетки. Показания постоянно путаются, а Второй легче показать. Сама делает указательным пальцем. Иногда ее заносит и начинает катать железку по кулаку. Дзынь. — Ты вот знала, что если совсем немного разогнать эту монетку, то можно ее в деревяшку загнать? — Че-е? Дзынь. — Я как-то засадила так монетку одному борову, больше у меня не хотели ее отбирать, — хвасталась уже первый номер, но с привычки зовут все равно Второй. Дзынь. — Жесть, — встрепенулась Четверка, ставшая уж третьим номером. — Ее же главное кинуть не с силой, а со скоростью… Дзынь. — Так, ты давай это, без своих понтов пасующего, — махнула рукой шрамированная. В ста случаях из ста игрок первой роли старается подкинуть монетку, та прилетает ей то в глаз, то в нос, то в зуб, то просто укатывается куда-нибудь. Как-то даже Владислав посмеялся, после чего в него полетела кружка. Счастливые товарищи по команде собирались играть в комнате Тингара. Совсем раздобрев от вкусной еды и атмосферы радужной дружбы-магии, метис шла на встречи без Кольрауш. Расстроенное пианино напрягалось и шарахало третий порядковый номер из угла в угол. Пахло жаренным от пробегающих мыслей о родственниках. Этот мудак даже письма не писал. Кобе пишут. Тингару. В Анакиме мирное время. — Можете передать Элзере, чтобы она не боялась? — Что? — в удивлении посмотрела шрамированная на клеврета. — Ну, — помял броню солдат. — Пусть не боится этот санхейм. Все будет хорошо. Вам тоже не стоит бояться. — Знаешь, когда мне говорит банка с красными глазищами, чтобы я не боялась, какая реакция будет? — Я… Правда. Не надо. Все будет хорошо. Меченая хмуро смотрела на Владислава. Он, из под своего шлема, не отводил взгляд. Шкурное чувство. — Ладно, — протянула третий порядковый номер. — Ты не скажешь почему? Помотал головой. Укротитель не сразу начал вести себя подозрительно. Сейчас излишне часто нервничает. Спорадически дергается. Хочется осознать происходящее. Не получается. Абсолютно не помня, как пролетел целый цикл, стояла Кольрауш уже у портала на первый матч. Ребята хлопали по плечам и спине, подбадривали. — Ну хрен с ним. С этой игрой я справиться готова, — ударила по ладони кулаком третий порядковый номер, весело скалясь. Против Кихенбана. Топот пятидесяти человек стал обыденностью. С окровавленными клыками лыбишься, поднимаешься и доволен существованием. Половина жизни в санхейме. Не любишь – надо. Надо, правда, не тебе, но это так. Издержки. Пробегая в сосновом бору вместе со Второй, прозвучал горн. Оглянувшись и обнаружив несущихся клевретов разных цветов и кихенбанцев от них бегущих, меченая схватилась за плечи Второй. — Все будет хорошо, — тараторила Кольрауш, стукнув лбом о лоб. — Посмотри на меня, все будет хорошо... Взгляд метиса метался. — Зера, — сказала третий порядковый номер, тут же ее снес танк, валя на жёсткие корни деревьев. — Не переживай, я ничего не сделаю, — отчитался клеврет, припечатавший болдыря. — Это ведро. — Зера, я тебя найду, ты меня слышишь? — торопилась сказать шрамированная. Схватили за шею и потащили вставать. — Я найду тебя и ребят, я обязательно вас найду! Вторая ничего не говорила. Боялась даже пискнуть. Она смотрела, как уводят Кольрауш, стала сопротивляться тонне металла. — Я тоже тебя найду! — крикнула Вторая. Владислав говорил, что не нужно сопротивляться. В кихенбанцев стреляли. Молча и без разборов. Оцепенела меченая. Подгоняла рука ведущего. — Вам такое не грозит, фрей Кольрауш, — отчеканил громко фюрский солдат. — Я вас выведу, не обращайте внимания. Если бы ее хотели застрелить, то сделали это так же, как с этими краснотелыми: даже давить не стали. Плотная струя концентрированного воздуха влетела из пальца в грудную клетку, оставив зияющую дыру. Замертво упали. Словосочетание «стрелять из пальца» для Четверки всегда являлось чем-то смешным, как и сочетание «дважды кинуть палку». Сейчас ей клацало внеземным ужасом со спины и грохотало со всех сторон. Слова Первого потрескивали в голове. Меченую вывели на общую площадку. Такого изобилия клевретов никогда не наблюдала. Дикие крики со стороны. Из арки кихенбана бежал ребенок, затем упавший наземь. — Что ты творишь!? — взревел один из черных укротителей, ударяя по рукам красного. — Это был ребенок! Он даже года тут не пробыл! По протоколу нельзя! — Протокол? — искренне удивился второй мужчина, все же опустив руку, из которой стрелял. К коленкам дрожь подобралась быстро. Убийственный ветер гулял по углам. Порядок главной площади теперь мертвецы у стен, заляпавшие бетон кровью от выстрела. Укротители ходили и сверяли меченых, ожидающих своего приговора. Сортировали по регионам. Большая часть вояк гоняла стихию Морска в самой многочисленной фракции. Чаще всего оттуда убегали ребята, которые не хотели погибать. Без слов. Без сожалений. Один из клевретов смотрел на ребенка, целясь. А тот в угол сжался. Шрамированная смотрела на происходящее в дали, сжав кулаки. Подошел один из солдат. Посмотрел на бумаги. Посмотрел на ребенка, рыдающего посреди тел, оставивших после себя красные линии. Вновь посмотрел на бумаги. Не смогший выстрелить отчаянно жестикулировал, показывал в сторону сортировочной составляющей. По щелчку дитя ударилось в стенку и покатилось, как и остальные меченые рядом нарисовав кляксу. Резкий удар первого клеврета, затем началась потасовка. Колонну повели к выходу, где ожидали повозки с решетками. Снег растворялся, не долетая до меченой. Группа из Бруда сиганула невесть куда. Залпы по щелчку. Снежинки растворялись в бордовом соке. Показательно. Мир вокруг пугал. Выстроили в колонну. — Оповещаю, что все вещи будут доставлены к вам. То, что вы могли взять с собой, вам выдается. Предупреждаю: убегать не положено, — диктовал один из клевретов. В руки дали монетку, кому-то из едущих в Централь тоже дали вещи. Вытащив из себя скрип, Кольрауш заплакала, хоть и пыталась сдерживать позыв, по итогу давясь. Колеса катились по всем ухабам. Санхейм был вечным, пока не кончился. Деревья топорщились кое-как. В решетке утро регулярно лизало водянистым холодным ветром. Добродушные работники Зверинца и военной полиции выдали теплую одежду и редкую еду. Жатва началась с аномальной зимы. Едет по дороге, не доедет до конца. В голове гундели выстрелы в кихенбанских ребят, частично тех, кто из бруда. Ссадиной ниже носа скрывая тоску, безымянная девчонка глядела на монетку и предсмертную записку. Написала прощение. Люди в записках просят прощения, скорее всего, у самих себя. Отчего-то перечитывая это из раза в раз, шрамированная думала, что это не ее. Какого-то другого человека, не видевшего дальше выстроенных стен. Предрассудки бывают крепче бетонных стен. Впервые в праздник произошло что-то хорошее. Мимо неслись другие повозки. Уносились куда-то. Солнце вставало над холмами. Комки льда проникали сквозь. Меченая вспоминала свои черновики. Столько идей в черновиках. Каждый скачок – раннее пробуждение. Столько людей подохло тенью, волочащей мусор. Животрепещущий хлад кусал до судорог. Клевреты часто ругались на трудную дорогу. Видимо, близко к границе Централя. В какой-то момент жженный металл ударил в нос. Слегка задыхаешься от тяжести. Нескончаемая серость. Она дома. Грустные вороны каркали, пролетая мимо. Из повозок вытащили не всех. Кто-то поехал дальше. — Две тысячи четыреста тринадцатый. Кихенбан. Четыре года во фракции, — недовольно чеканил принимающий пограничник. — Уведите его. Мясные картины тут же возникли перед глазами. Зажмурилась меченая. — Второй порядковый номер. Анаким. Кольрауш. Двадцать семь лет, — смотрел на бумаги возвышающийся клеврет. Слегка опустил их. — Двадцать семь, бренд меня подери. Даже не пожила… Добро пожаловать назад. Вы можете подождать на этой площадке. Стояла как вкопанная. Пограничник пошел отчитывать следующего. — И что с этим теперь делать?! — кричала недовольная женщина в форме обыкновенного клеврета. — Зачем вы их тогда сюда привезли?! Бедные дети! С дрожащими губами, перебирая дубовыми ботинками, засеменила подальше нынешний второй порядковый номер. Все эти номера стали такими неважными. Грязная, побитая, голодная и уставшая шрамированная смотрела вдаль, где виднелся феноменальный вулкан. Пепел смешивался с белыми капельками, пачкая каждого. Завтра снова рано вставать. А зачем? Тихо шагая по дороге в сторону природного маяка, Кольрауш раздумывала над словами солдата. Всю жизнь она промчала ради ответов, которых никогда не найдет. Ради гнусного физического комфорта, который легко отобрать. Использованные дети приехали в потасканный дом, напевая использованную песню. Почти тридцать лет. Поминальный горн отдавался в ушах. Сорняк на асфальте остановилась в укрытом пеплом поле, рядом находилась заброшенная постройка, на единственной стенке которой кое-как осталось матерное слово. Кольрауш смотрела в темный потолок. Ей почти тридцать лет, она знает, что ничего не знает. С детства училась, что нужно выживать и не сдаваться в огромной, противоречивой червоточине. Единственное, что понимает меченая, это свои чувства. Даже самые немыслимые, амбивалентные. Зима по самую глотку, а в сердце весна. Она определенно поймет все. Внешний мир – жизнь, в которую приходят умирать. — Пеплушка! — крикнул до мурашек знакомый низкий голос. Шрамированная посмотрела на источник звука. Подбежал высокий молодой человек. Перхоть крошками сыпалась и мешала всмотреться. Горько тянулась резина. — Дема? — тихо спросила меченая, когда к ней приблизился гость. Его глаз был прищурен так же, как у Короля червей. Ее обняли. Быстро надели тулуп. Брат остался в обычном кителе. Подавилась маленькая Кольрауш от истерики. Несколько мгновений растеряв, старший принялся успокаивать объятьями. — Я пришел к тебе, пойдем, — мягко улыбнулся Деметрий, когда девчонка смогла успокоиться. В машине было тепло. Смешная ездящая штука. Шрамированная глядела сквозь окно, замечая несчастного человека. Второсортной эпохи гражданин, на век которого придется и великая депрессия и великая война. Знаешь, я мог остаться утопленником в ванне. Кольрауш улыбнулась, удерживая в глазницах воду. Я думал, что был счастлив здесь и уже не буду. Я мог разворошить свои вены, напевая колыбельки мозговым опарышам, пока совсем не сольюсь с пустотой. Я искренне считал, что темнота внутри меня такая же, как снаружи. Никакое горе не стоит вдохновения сыграть в жмурки, запивая таблетками драное горло. Ты такое же ничтожество как и я. Не можем сломать обстоятельства, в которых мы оказались. Хрупкие, как посуда. Но как бы тебя не ломало, ты непобедимый. Помни, что на твою долю так же придется великое возрождение и великое счастье. Нам может остаться совсем немного, но за свою и твою улыбку я убью бога. И я такой не один. Знай, что не всегда человек обладает человечностью. Будь внимателен к людям, особенно к себе. Важно не потерять себя в странные времена. Даже если эти странные времена – вся твоя жизнь. В конце всегда все будет хорошо. А если ты еще не чувствуешь, что все хорошо, значит, это еще не конец. Меченая хмыкнула, стукнув в отражение. — Ну и, как меня зовут?