Хальбгот: Дорога в огонь

Выходка первого порядкового номера довела до истерии не только все руководство Зверинца, но и Четверку, когда та очухалась от нервного срыва. — Не вылезал, сука такая, а щас прям вот надо было! — орала она, метаясь по комнате, думая, ушатать по ни в чем неповинному стулу или таки не надо. — Кудрат хочет поговорить на площадке, — терпеливо сказала Вторая. — Да какой нахрен Кудрат!? Кто это, блять?! — резко остановилась шрамированная. Искорки вокруг нее засуетились. — Он меня учил… — Соску как найти учил?! — Ты за словами своими следи! — прикрикнула Вторая. — Вот и беги к нему, раз так печешься! — Все сказала? — рыкнула гостья комнаты. — Пошла нахуй! — вспыхнула Четверка на несколько мгновений. Чтобы не видеть, как та горит, болдырь скоропостижно вышла, хлопнув дверью. Пожар замыкался с ярким миганием в шрамированном рисунке. Уже длань орет на себя, на Вторую, на ребят, на всех вокруг и не выходит на общую площадку. Лихорадка бешенства появлялась спонтанно, вытаскивая изнутри брендов огонь. Вспоминалось все, что она ненавидит. Ненавидит мир – несправедлив. Ненавидит людей – веселятся. Ненавидит семью – сволочи. Ненавидит страну – отправили в Зверинец. Ненавидит себя – родилась. Ненависть, в конечном итоге, убьет ее, стерев человеческий облик. С каждым возгоранием обсидиановые опухоли распространялись дальше. Безболезненная бомба замедленного действия. Шрамированная спасалась от навязчивых мыслей в воде. Хорошенько умылась. Всмотрелась в новенькое зеркало. Рубец от ладони остался на лице. Правая часть выжглась строго по контуру четырехпалой руки элементаля. Перекрыла старые шрамы. Не мучает. Кольрауш глубоко вдохнула и резко выдохнула. Нахмурилась. Губы задрожали. Смотрела сквозь кривое стекло. Нехотя обняла себя. Затем крепко. — Я за себя, даже если ошиблась, — дурацкая фраза к концу задрожала. — Я за себя, даже если ошиблась. Зажималась и сорвалась в рев Четверка. — Я за себя, даже если ошиблась! — щипала пелена, не давая видеть себя в зеркале. Шестнадцать раз. Громко и четко. Видеть в зеркало. Меченая запомнила, о чем ей говорили в лазарете. К шестнадцатому разу стало легче. Тихо. Непривычно. Шрамированная вернулась в комнату и заметила монетку. Стертый кусок железки. Уши потеплели. Когда ненавидишь себя – сложно взять зад в руки и меняться. На языке осели кислые слова. Четверка схватила куклу и неспешно отправилась прочь. На двери написано: «Элиза». Встрепенувшись, меченая постучалась, затем открыла. — Зера, мы можем поговорить? — виновато вопрошала впервые пришедшая в гости четвертый порядковый номер. Вторая испуганно смотрела. Растерла глаза. — Да… да. Чем тупее фюрский человек, тем больше он талдычит, что во всех его бедах виноват кто угодно, но не он сам. Люди же без экзотики. Подумаешь, другая форма ушей, нос и пальцы подлиннее. Но так же хотят уважения, как ты или я. Хотят любить и быть любимыми, как ты или я. Умирать им так же страшно, как тебе или мне. Жить, как хочешь, это не эгоизм. А вот когда другие должны думать и жить, так как ты хочешь… Тебе не место в анакиме. — Слушай, этот хмырь знает мою фамилию… — чесала затылок Четверка. — Ты совсем его не помнишь? Вы же говорили… — Неа, — пожала плечами шрамированная. — А я еще ни разу не называла тебя по имени. А ты меня впервые на играх вот позвала. — О… — поморгала Вторая. Улыбнулась. — Почему у тебя Элиза, если у тебя вообще по другому имя? — Так по вашему будет Элиза. Это как, ну, вот у этого, ну как его там… — Тингар? — Да не! — Э-э… — Ведро, ну! — Владислав. — Вот. У нас он бы был Оясен. — Бред какой, — хмыкнула Четверка. — Я не понимаю, почему нельзя сохранить и не париться. Нет, они зачем-то все переводят, записывают на эти вот свои бумажки… — Ну, я знаю, что почти все переводится на фюрский. Видимо, имена тоже. — Так ведь я из Степей вообще. По документам я там была тоже как степнячка. — А ты откуда знаешь? — Меня воспитатели звали Зера. — А… м, — задумалась шрамированная. — Ну, как бы, Элзера улу Сыбай. — Ы-ы, — заулыбалась четвертый номер. Вторая смутилась. — Круто, те родители дали имя! — Я так и не поняла, какое твое, — промямлила метис. Игрок первой роли пожала плечами. — Мои имена – порядковые номера. Косичка, Новая кровь, скотина, мразь, как там еще меня называли… — Так ты чего себе не возьмешь? — Дедлайн случится – попробую найти что-нибудь. А так, ну кому сейчас мое имя нужно? Вторая шарахнула подзатыльник. Четверка умудрилась увернуться. Принципиальная драка маленьких детей продолжалась. В конце концов, гостья выбежала из комнаты. — Насилие в семье! Ахтунг! — хохотала и кричала она, пробегая мимо ошеломленных работников и игроков. Клеврет класса «Мольфар» отчалил, стоило санхейму начаться. Вместо деда на потехе приходить нужно к главному целителю. Великолепная сине-серебряная ряса, богатства которой хватило бы на целый дом. Ручки из под нее всегда что-то записывали в бумажки. — Герр Икскюль предположил, что игра закончится конечностями с вулканическим стеклом. В твоей ноге циркулирует чистая энергия Бренда, немного есть на наростах. — Вроде у меня они и на пузе, и на руках и на ноге вот эта хрень, а так-то, ну, будто бы и ничего. — Ты ведь не чувствуешь ими? — Это да. — А это будет расти. Каждый твой всплеск эмоций запускает процесс. — Даже, ну, что-то хорошее? — Зависит от твоих договоренностей. — Я ничего не поняла из того, что мне говорил элементаль, — поморщилась и помотала головой Четверка. — Хорошо, давай подумаем. Когда ты начинаешь гореть? — Ну… — посмотрела в потолок Кольрауш. — Когда злюсь? — Тогда не злись. — Конечно, это же как два пальца обоссать! — ерничала Четверка. — Я предупредила, чем все может обернуться. — Я не могу не злиться. — Мы не можем подавить полностью свои эмоции, на этом и поймал Бренд. А вот подходить к чему-то проще – еще как можем. Я же не зло тебе желаю, не сердись. Когда чувствуешь, как сжимаются кулаки и напрягаются связки – набери воздуха в легкие и выдохни. Ты же знаешь себя. Взрослый это не умение набухиваться и не блевать на следующий день. Не кричать на всех на работе. Не нарожать детей, чтоб были и потому что так надо. Не бить их, потому что этот метод якобы из тебя человека сделал. Взрослый – о понимании собственных чувств и как ты с ними можешь поступать. Если ты не контролируешь свой гнев, то какой ты вообще человек после этого? В Анакиме витало неприятным запашком пирровой победы. Несмотря на проблемы в последнем матче, во фракцию переходили люди. Фракционная площадка терпела тренировочные выходки меченых, вытачивавших мастерство владения магией. — Почему ты с нами не тренируешься? — недовольно прикрикнула девчонка, вступившая в прошлом цикле. Четверка отдышалась после пробежки. Заметила конфликтный настрой. Легкий керосиновый оттенок вдарил в ноздри. — Я не могу тренироваться так же, как вы, — развела руки в стороны меченая, резко опустив. — Вот, блять, зазвездилась! — в бешенстве девчушка заорала так, что округа стихла. — Нихуя не тренируешься, вот и проиграли! — Ты сральник свой завали! — вспыхнула горючим на мгновение Четверка. Дышать. Главное дышать. Тыкала пальцем. — Ты ебаное ничтожество на пасах! Ты ебальник свой зачем вообще открыла?! Что-ж ты у меня мяч то тогда не забрала и сама в колодец не кинула?! А?! С каждым словом уходило спокойствие. Пожар медленно накалялся в ноге. — Эй! — крикнули ребята с резерва. — Я человеку выгрызла шею, чтобы занять первую роль, а что сделала ты, блять, чмошница?! — схватила за лицо струхнувшую сокомандницу Четверка. Угольки вспыхнули. — Только рот свой поганый открыла, заткни его себе мылом и промой ебучее горло! — Эй! Хватит! Хватит! — бежали сломя голову очевидцы. — Кто еще с ее мнением согласен?! — до ярости так и не достучаться чужому крику. Отпустив несчастного человека, четвертый номер только тогда увидела, что оставила ожог. —Хватит! У тебя уже ноги нет! — кричала Коба. Шрамированная глянула вниз и увидела, что в пламени уже не видно очертаний конечности. Отшатнувшись и упав задом на землю, в шоке замахала руками, постаралась закрыть ими же. Шаркалась, чтоб пылью остановить горение. — Хераните в нее водой! — крикнул Хенри, удерживая со спины меченую. — Не надо! — Коба постаралась отпихнуть водных молодцов. Маленький резервист и Вторая одновременно огрели водой горящую ногу. Четверка заорала, как будто ей отрезали ногу. — Ей больно… — щебечила метис. — Ну конечно, думать надо! — Коба наехала на Вторую. Уголь потух. Четверка закрылась ладонями, опираясь на парня позади, пытаясь сдерживаться и не рыдать. — Мать твою, что с ней за хуйня? — Хенри посмотрел на всех. Еще больше ребят сбежалось. — Ей чет как-то слишком херово от этих новинок, — скрестила руки на груди южанка, мотая головой. — У нее неправильная руна, поэтому ей хреново, — мрачнее тучи стояла Вторая, смотря на в сопли ревущую Четверку. — А у нас?.. — У нас точно все нормально. У нее нет. С детства эта хуйня, недавно мне рассказала. — Эх, Четверка… — обнимал Хенри вместе с Чарой первого игрока, поглаживая по голове. — Все норм, все норм… — Надо вот тебе было повыебываться?! — резко развернулась Коба на девчонку, что получила ожог. — Вали нахуй в лазарет! Из зевак догадались отнести туда, где народу не так много. Четверка по итогу оперлась о стенку, продолжая, как настоящая рева-корова, убиваться, хватаясь за ногу. Взгляд Второй бегал из стороны в сторону. Держала за плечо. — Я не знаю, что делать, но хотя бы теперь знаю, что мне тебя не потушить, — фыркала с дрожащими губами метис. Растирала глаза. Постепенно площадка вновь оживилась. Коба и Тингар сидели около подружки и молча о чем-то размышляли. Браму рассказали, в чем проблема. — Мне будто вновь клеймо поставили, — проговорила Четверка, вытираясь об одежду. — Почему ты нам ничего не рассказываешь? Это же важно, мы ведь твои друзья, — обиженный парень хмурился. — А я центральская княгиня, — съязвила меченая. — Ну, правда, нас это расстраивает! Я тебе говорю! Кольрауш сжалась. Дни летели одинаково серо. Сходить в лазарет. На площадку. Снова в лазарет. На площадку. Посидеть с ребятами. Снова в лазарет. Посмотреть на себя в зеркало. Порыдать, как скотина постылая. Вторая частенько пропадала на общей территории, передавая информативные хлебные крошки. Король червей вылез на игры, потому что бунтовщики хотели аннигилировать жителей Анакима. Логика сходилась плохо. Впрочем, логики уравнения шрамированная уже давно не находила. Бесконечный поток переменных, которые приводят к новым поискам, в которых еще много чего… Одним словом: порнография. Уже несколько лет судьба выдает такие акты дефекации, что удивляться иррациональному не приходилось. Только вздохнуть, покивать и смириться. Подумать только – можно дожить до самой старости, если ширяться иглой права вето! — Почему он, ну, «Король червей»? — ела блюдо, использующее сырое мясо, четвертый порядковый номер, с интересом заглядывая на странный суп, полный мяса. — М-м… — тянула Вторая, убирая от чужих глаз свою еду. Четверка фыркнула. — Он мне говорил, что даже если он будет выше гор, глубже морей, первее богов, то он все равно станет королем червей. — Я о чем-то таком тоже думала, — пережевывала деликатес меченая. — Ну и понторез он. — Первый порядковый номер, — хмыкнула болдырь, закидывая в рот зелень. — И че, всю половину цикла ждет, когда выйду? — тянулась за чаем шрамированная. — Можно и так сказать. Хотел с тобой пообщаться, а вот расстроится он или нет – не знаю. — Ты с ним росла и все равно не знаешь, как отреагирует? — подняла бровь хозяйка комнаты, громко делая пару глотков. — Какого хера ты так громко пьешь? — раскинула руки в стороны метис. — А ты на мой вопрос не ответила, — на выдохе произнесла Четверка. Недовольное ворчание. — По крайней мере, я не хотела его сжечь, — язвительно вставила гостья, заев желчь овощами. — Да иди ты, — поморщилась Кольрауш, после чего закинулась остатками своей еды. Идиллия под аккомпанемент громкого распития и чавканья ввиду огромных шаров из теста. — А че у него с глазом? Он постоянно им щурится. — О-о. Не знаю. Я не спрашивала. Когда он меня нашел, то уже с таким был. — Ну типо, ваще ни разу не открывал нормально глаз? — Да открывает. Редко. — Странный чел. Непонятный, — подытожила Четверка, украв вкусняшку у Второй. Команда была готова сломать шею себе и с кем предстоит встретиться. Месть, мусолящая ухо и мерзко хохочущая, поселилась у каждого. Шрамированная так и не заговорила с Первым. Как-то вышло, что ей стыдно. Это как узнать, что тебя зовет познакомиться тесть. А ты чуть ранее набил ему харю, ибо косо глянул. Ребята с команды вопят, что с магией не проще. Чихнул огнем пару раз – выдохся. Некоторые разрываются на центральский флаг и, засунув штырь себе в пятую точку, гоняют по площадке, пытаясь перепрыгнуть выше головы. Приходится пинать ногами нытиков, чтоб совершали над собой разного рода насилие во благо. Насилие во благо. Это как войны ради мира и секс ради девственности. Такая действительность. Сирена орет, что враг у ворот. Цикл заканчивается. У меченой не было сомнений – доползет до последнего матча, где ожидает червивый. Та самая легендарная битва, которой жаждут даже резервисты. Гиперфиксация не давала трезво думать. В этих играх ввели сразу два правила Кихенбана: время и массовая резня. О них любезно сказал Первый на общей площадке. Горн до финального колодца – блокируются порталы. Пока счетчик игроков меньше не станет по сравнению с противниками, никого не заберут с поля. В некоторых матчах патовая ситуация была для обеих команд – закрыты друг от друга. Перешли к переигровке. До санхейма анакимцы тренировались и лучшей стратегией выделили удерживание позиции и дальнейшее ультранасилие. Четверка выхватывала мяч у Первого. Первый выхватывал мяч у Четверки. Игроки разбрелись, чтобы можно было заняться аннигиляцией противников без переигровок. Переигровки более изнуряющие, чем несколько дней борьбы с носителями грязных цветов. Первый держал мяч, когда грянул звук труб. Остановился и развернулся к меченой. Тоже встала на месте. Оба помятые. — Может, поговорим? — громко, чтоб услышали, сказал червивый, выкинув в сторону мяч. Дотянули. — А может и поговорим, — напряженно шагала к кихенбанцу Четверка. — Нас все равно не будут видеть, — пожал плечами хряк, сев на землю. — Эти игры без слежки. — Ты откуда знаешь? — сжимая кулаки стояла Четверка. — Если бы не знал, то не предложил говорить, — хмыкнул мужчина. — В этот раз ты не горишь. — Впадлу драться с преимуществом, — села визави меченая. Степняк заулыбался. Покивал головой. Посмотрел в пол. — Я очень рад, что у моего ребенка все хорошо. Она рассказывала, что ей дают еду прямо как дома. Я бы хотел дать ей юрту и коня. — Ты прям правда ей отец? — отшатнулась Четверка, вызвав хохот у Первого. — Нет, конечно! Мне сорок два года. Я физически не мог быть ей отцом. — Сколько? Ты же дед! Как ты бегаешь?! — Нет-нет. Я в самом расцвете сил! — хохотал кабан, держась за живот. — Ты это. Самый умный. Знаешь про дедлайн? — серьезно оборвала весь смех Четверка. — Проблема дедлайна в том, кто перейдет эту черту. — И кто же из нас перейдет дедлайн? Первый натянул улыбку. Глаза заблестели. — Был бы рад, если все. Тревога застучала в висках. — Кто успел – сел на место. Кому повезло – встретил нужных людей. Кто силен – вырыл себе нору. Я хочу последний день – я плачу за него. Бешеная свора собак залает в небо – все сыграем в ящик. Я сижу перед тобой – уже играю. — Я устала драться, — опустила голову четвертый номер. — Чаще всего мы сами выбираем, как проведем срок отпущенных минут. А есть подневольные моменты. Шрамированная взглянула на рубец, ставший обсидианом. Внутри что-то пульсировало красным. Знак бренда никогда не спит. — Даже если я урою тебя, то стану элементалем. — Я чувствую, что ты элементаль. — Что? Откуда? — Твои нечеловеческие возможности не следствие падения в колодец. Я хотел спросить, куда ведет твоя дорога? Четверка подняла голову и увидела, как солнце постепенно застилается черным. — Мой народ будет петь волчьи гимны в тюрьмах или сорвут их жалкие колоски. Я не смогу это исправить. Но те, кто из этой тюрьмы попадет в другую, смогут исправиться. У тебя тоже были тени? — Были, да. — Они собираются. Я всегда рад их видеть. Это и друзья и враги. — Тени это родственники? — Тени знают все. Где был не прав. Где прав. Где льстят, — грустная улыбка меченого не спадала. Когда солнце затмило наполовину, Король червей забурлил чернью. Широко раскрытые глаза посмотрели на меченую, кожа которой покрывалась обсидиановыми наростами. Лицо Первого стерлось в очертания. Острые зубы и резко вылетевшие с хрустом из лопаток новые руки заставили Четверку отползать в ужасе. Процессы, происходящие в организме меченого, напоминали ежесекундную реанимацию с последующей трансформацией. Смоляные выделения собирались в чешуйчатую кожу. Яркие белые зубы и точки глаз отчетливы. — Когда-нибудь я стану стоять среди этих теней и меня будет кто-то вызывать в памяти. И при свете луны мы вместе будем до самого утра. Пока лучи не скажут, что мне пора. Моя дорога ведет меня к черному солнцу. Ты отпустишь меня, улу Кольрауш? — Что ты блять такое? — А ты? — Ты элементаль Морска? Йорд или Ванд? — Такой же, как и ты. Ты отпустишь меня? — И куда ты такая страхолюдина уйдешь?! — Это из-за затмения. С тобой подобные изменения, — внешний вид никак не сочетался со спокойным тоном Первого. — Скоро это пройдет. И мы сможем подраться. Если ты хочешь. — Да вали нахрен отсюда! — Спасибо, улу Кольрауш. Не говори никому, пожалуйста, о том, что тут было. Ты и твой брат самых честных правил, — проговорил он, стремительно растворяясь в землю. — Брат?! Стой! — крикнула меченая, хватаясь за уже опустевшее место. Последние пузыри смолы отстреляли. В мазуте Четверка видела себя, покрытую полупрозрачным углем. Совсем не она. Черный диск висел, закрыв собой свет. Небо черно. Тяжко пылью даль заслонило. Меченая сидела на коленях. Отчего-то хотелось плакать. То ли от одиночества, то ли от того, что у нее есть родственник, который на нее плевал. Сердитый ветер не мог пролезть под плотную корку. Сердце обжигало, грузно билось об зачерствевшие ребра. Горн.