No more room in hell for me

Это было не просто удивлением, это было чем-то гораздо большим! Чувство, которое я только что испытал, невозможно было описать, передать или отразить на холодном, бездушном лице бело-мраморного изваяния души! Все, что окружало меня в этот момент, и эти радостные голоса, которые звучали словно трели птиц в весеннем, солнечном лесу… Все это было совершенно неправильным, абсолютно нереальным, диким и невероятным. — Дядь… Вы, наверное, впервые видите монстров? — Неожиданно спросил мальчишка, и его голос, звучавший в этот момент, был крайне озадаченным, а на кончике этой тонкой, острой иглы его слов, сквозило едва уловимое подозрение и легкий укор. Он, не отрываясь от своей массы с молоком, смотрел прямо на меня. Что он хотел этим сказать? Неужели эти создания, которых я, с трудом подбирая слова, назвал “монстрами”, были для них настолько привычным зрелищем? Неужели это было совершенно нормальным? Все вокруг походило на какой-то дикий, странный женский маскарад, где прекрасные и расчудесные леди, надев яркие, причудливые наряды, словно взятые из самых невероятных сказок, пубертатного рассказа, пытались казаться кем-то другим. Глядя на все это странное, непривычное окружение, я вдруг почувствовал себя словно чернильное пятно, нелепо и неуместно запачкавшее красочную, яркую картину этого мира. Я сидел за грубым, деревянным столом, как чужой, и слушал озадаченный вопрос мальчика, а рядом с ним сидела его сестра, которая, совершенно не обращая внимания на происходящее, с аппетитом уплетала какую-то пряную сладость, радостно набивая свои щеки, словно хомячок. — "Мда, такие мысли мне точно не помогут в моем дальнейшем поиске", — Подумал я, чувствуя, как раздражение начинает нарастать во мне. Если я и дальше буду слишком много внимания уделять всему "этому", и пытаться понять этот странный мир, то я явно не смогу найти свою жену, и рискую просто потерять себя в этом безумии. — Я ничего не помню, малец, — Произнес я, стараясь говорить как можно более спокойно, чтобы не выдать своего замешательства, — Ничего… И этого, — Мой взгляд скользнул по причудливым фигурам, заполнявшим трактир, — Тоже не помню, — Добавил я, и последняя фраза сжевалась с невольным, внезапным зевком, от усталости. — И вот, у меня вопрос, — Продолжал я, стараясь придать своему голосу как можно больше твердости, — Почему вы, лично вы, решили меня спасти? Почему вы не могли позвать своих родных, или других взрослых? Почему вы вообще решили меня спасти? — Вывалил я, словно из мешка, вопрос за вопросом, с надеждой, что хоть на что-то из этого, у меня получится получить вразумительный ответ.Мальчик, не спеша, сделал большой глоток молока, поставил свой массивный, видавший виды, кружку на грубый, деревянный стол, и рукавом вытер капельки молока со своих губ. — Если бы мы тебя просто оставили, — Начал он, — То тебя бы точно стащили жители дикого леса, — Произнес он с явной уверенностью, — Да и выглядел ты тогда так, словно по тебе, в самом деле, пробежала целая стая разъяренных быков! — Он усмехнулся. — Бежать за взрослыми было бы жуткой ошибкой, ведь неизвестно, что могло произойти, так что мы решили поступить именно так, — Спокойно и уверенно ответил мальчик, как будто в этом не было ничего необычного, и, как мне показалось, упуская при этом сотни других важных, для меня, деталей! Кто эти “жители дикого леса”, о которых он так уверенно говорил? Что это за существа, что они могут сделать со мной? А если бы с ними, детьми, что-то случилось, пока они бегали бы за помощью? Что это вообще за странные соображения, откуда у него такой склад ума?! Я готов был просто вылезти из своей шкуры, вывернуться наизнанку, и просто заорать на этого мальца за такую, с моей точки зрения, чудовищную безответственность… Но, тут же, я осознал, что была и другая сторона этой монеты, о которой я должен был подумать, прежде чем делать какие-либо выводы. Он, по всей видимости, хорошо знал об этом странном мироустройстве, в котором я очутился, а я, к сожалению, знал об этом мире очень мало, практически ничего. Значит, он, по всей видимости, говорил то, что знал, а не то, что ему хотелось бы сказать, и мне нужно было просто слушать его, и пытаться понять, что, собственно, тут происходит. — И при всем при этом, — Продолжал мальчик, с любопытством рассматривая меня, — вы совсем не выглядите опасным, хоть и очень странным, — Добавил он, с легкой усмешкой. — Могу сказать то же самое и про вас… — Ответил я, стараясь скрыть свое замешательство и растерянность, озадаченно глядя куда-то в пустоту, совершенно не понимая, что происходит вокруг. Честно говоря, я никак не мог понять, что же все-таки с этим странным миром не так? Либо он просто невероятно глуп и примитивен передо мной, либо я слишком сложен и надуман для всего этого происходящего безумия? И вот, спустя всего лишь минуту, я внезапно оказался совершенно один, ни мальчика с его милой сестрой, ни пустой массы из-под молока, словно их никогда и не было здесь, и словно все это был лишь сон, и теперь, мне нужно было решить, что же мне делать дальше, как поступить в этой сложившейся ситуации, и куда, собственно, теперь податься. — "Надо бы, для начала, как следует понять, что из себя представляет этот странный мир. Узнать, какие здесь в ходу деньги, и, самое главное, где я могу их заработать, чтобы хоть как-то выжить", — Пронеслась сквозь мой сонный разум рассудительная мысль, которая, словно яркая вспышка, осветила мое сознание. Я чувствовал, что слишком устал за все это время, и меня до ужаса тянуло в сон. Я, наверное, уже очень давно не ощущал такой изматывающей, валящей с ног усталости. В теле словно свинцом набили, и каждый шаг давался мне с огромным трудом. И, словно в ответ на мои мысли, в этот самый миг, ко мне подошла довольно красивая, приятная девушка, и я, против воли, залюбовался ею. Русые, каштановые волосы, аккуратно сплетенные в тугой хвост, длинный, простой сарафан с поясом, подчеркивающим ее стройную талию, милое, открытое лицо, и грудь, такая пышная и сочная, словно налитые соком, спелые дыни. И тут же, я услышал ее тихий, приятный голос, словно ласкающий шелк, переплетенный с крепостью женской статности и уверенности: — Вам нужна моя помощь? — Спросила она. — Да, — Ответил я, стараясь скрыть свою изматывающую усталость, и держал себя как можно более ровно, словно в моем теле совсем не было ни грамма усталости. Мало ли что, вдруг, почуяв мою слабость, они решат обмануть меня, и содрать с меня все деньги, а я не смогу ничего сделать. — Да, конечно, это возможно, — С улыбкой ответила девушка, и я почувствовал, как напряжение медленно отступает, — Отдельная комната, с включенным в стоимость завтраком, будет стоить четыре серебряных Гила, — Проговорила служанка трактира, профессионально прижимая свой поднос к груди и ожидая моего ответа. Я тут же, не теряя ни секунды, раскрыл небольшой мешочек, который мне дал хозяин того странного, но гостеприимного дома, и увидел там вполне приличную горсть серебра, которое, словно магнит, притягивало меня к себе. На первый взгляд, там было штук двадцать, а может, и больше монет, но, конечно, мне нужно будет их тщательно посчитать уже в своей комнате, и решить для себя, что мне нужно будет сделать завтра, и как мне поступить дальше. Это были небольшие, но увесистые серебряные пластинки, с прорезями по обеим концам, словно в них чего-то не хватало. Реверс и аверс, если это вообще можно было отнести к этим пластинам, были покрыты какими-то славными, непонятными, но, в тоже время, красивыми узорами, словно их специально сделали такими, чтобы запутать меня. На аверсе был отчеканен сложный узор из ромбов, в самом центре которых был изображен изящный единорог, гордо стоящий на задних копытах, словно он был символом этого мира. На реверсе же, был отбит какой-то замок, окруженный частоколом из острых палей, и все это выглядело как-то зловеще и тревожно, и мне совсем не нравилось это ощущение. Что ж, долго не раздумывая, я выхватил из своего мешочка четыре таких пластины и тут же отдал их девушке, стараясь не показывать своего замешательства. — Хорошо, сейчас я вас запишу в нашем журнале, — Произнесла девушка, словно это было чем-то само собой разумеющимся, и, приветливо улыбнувшись, тут же подозвала меня, чтобы я следовал за ней. "Вот сейчас и начнется самое сложное! — промелькнула у меня в голове тревожная мысль, — Я ведь совершенно не знаю их письменности, и даже не представляю, как выглядят их буквы! Я, конечно, могу придумать какое-нибудь правдоподобное оправдание, но это будет настоящим чудом, если они мне, после этого, поверят". Девушка, словно предчувствуя неладное, встала за длинную стойку, нагнулась, и тут же достала откуда-то толстый, потрепанный журнал с пожелтевшими страницами, словно ему было больше лет, чем мне. Ряд долгих страниц быстро пролетели перед ее глазами, и, убедившись в том, что все в порядке, она, наконец, открыла совершенно чистый, новый лист. — Вот, прошу вас, запишите свое имя, — Попросила она, протягивая мне перо и чернильницу, и тут я почувствовал, как холодный пот пробежал по моей спине. Я нервно взглотнул, стараясь хоть как-то скрыть свое замешательство, и, в панике, выполнил первую, пришедшую мне в голову, глупость, словно я был актером в дешевом театре. — Я, к сожалению, совершенно не знаю вашей письменности, — Признался я, стараясь говорить как можно более уверенно, и тут же с ужасом увидел перед собой тонны непонятных закорючек, каких-то странных символов и невероятных иероглифов, словно взятых из древних, забытых книг, с острыми треугольниками и какими-то непонятными петлями! "Как же это все вообще можно прочитать?! - с ужасом подумал я, — это просто какой-то кошмар наяву!" — Но как же вы тогда говорите на нашем языке? — спросила девица, и ее голос, звучавший только что так приветливо и ласково, вдруг стал наполненным явным недоумением, а ее милое личико искривилось в гримасе замешательства, и она, словно пытаясь лучше разглядеть меня, мило наклонила голову набок. — Ну… — начал я, стараясь говорить как можно более непринужденно, словно это было самым обычным делом, — В путешествиях, знаете ли, выучил язык, но вот до письменности, к сожалению, так и не добрался, — закончил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок страха, и как мои щеки начинают гореть от стыда. Ложь на лжи, и вся моя безумная, глупая легенда, строится на быстрой, бездумной, и, скорее всего, легко рассыпающейся лжи. Неужели именно так я и должен строить свой дальнейший путь в этом чужом, странном мире? Ладно, что ж, коли уж так пошло, то врать до самого конца, и врать, по возможности, абсолютно всем, чтобы хоть как-то выжить в этом безумии. Девушка тут же окинула меня внимательным, пронзительным взглядом, словно старалась найти хоть какой-то намек на обман, какую-то зацепку, какую-то ниточку, потянув за которую, она смогла бы вывести меня на чистую воду, но, спустя, казалось, целую вечность, в ее глазах внезапно что-то изменилось, и в них появилось какое-то странное, непонятное мне, понимание. — Ну да, вы правы, — Наконец произнесла она, и в ее голосе послышались какие-то нотки любопытства, — У вас явно какой-то иноземный пошив одежды! — Ее глаза, словно пытливые огоньки, с любопытством скользнули по моей поношенной, но все еще крепкой форме, — А много ли земель вы уже успели повидать? — Продолжила она, и в ее взгляде появилось какое-то странное, непонятное мне, восхищение. — Эх, так хотелось бы послушать ваши рассказы, — Вздохнула она, словно сожалея о чем-то, — Но вы, наверное, невероятно устали после долгого путешествия… — Закончила она, и ее лицо озарилось теплой, участливой улыбкой, и я почувствовал, как напряжение постепенно покидает меня, и на его место приходит какое-то странное, тревожное предчувствие. — Вам бы сейчас, наверное, помыться, отдохнуть, привести себя в порядок… — С теплотой в голосе произнесла девушка, с заботой глядя на меня, — Ладно! Давайте же скорее запишу ваше имя в нашей книге постояльцев! — Внезапно, с каким-то детским восторгом, радостно воскликнула девушка, тут же проворно хватая перо и с нетерпением глядя на меня, ожидая, когда я, наконец, скажу свое имя. — Эммит Краймер… — Произнес я, стараясь говорить как можно более четко, но еле сдерживая нарастающий зевок. Все же, изматывающая усталость брала свое, словно хищный зверь, и мне хотелось как можно быстрее уйти в свою комнату, и, наконец, рухнуть в мягкую постель, и забыться в глубоком, спокойном сне. Девушка, с ловкостью опытного писаря, тут же вписала мое имя какими-то замысловатыми, непонятными, но красивыми, здешними символами, и, гордо подняв голову, показала мне написанное. — Вот! Это теперь - вы! — С неподдельным, каким-то детским, восторгом, гордо произнесла она, словно то было предметом ее личной гордости, словно она совершила какой-то невероятный, героический поступок. — Добро пожаловать в нашу деревню Эвервист! — С широкой, искренней улыбкой произнесла она, словно принимала меня в свою семью, и я почувствовал, как напряжение, наконец, полностью покинуло меня, и на его место пришло какое-то странное, непонятное мне, ощущение спокойствия и надежды. — Да… Можно ли мне уже пройти в свою комнату? — тихо спросил я, стараясь говорить как можно более вежливо, и всем своим видом показывая ей, что я невероятно устал, и мне больше всего на свете сейчас хотелось бы добраться до своей кровати и просто уснуть. Девушка, тут же, словно поняв мое состояние, без лишних слов, взяла какой-то потертый ключ из-под стойки, или откуда она там его ловко достала, ведь мой уже совершенно уставший и ничего не видящий взгляд, попросту не успел этого заметить, и тут же повела меня в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, где, как я надеялся, и находилась моя комната. Как именно я прошел до своей комнаты, и как я, в итоге, вообще туда попал, я уже практически не помнил, словно все это произошло во сне, ведь ноги еле-еле меня держали, помнил только, как девушка, приветливо улыбнувшись на прощание, передала мне ключ, и как я, с огромным облегчением, закрыл за собой дверь, тут же, не раздеваясь, стянул с себя только верхнюю, самую неудобную, одежду, и, не раздумывая ни секунды, просто свалился лицом прямо в мягкую подушку, давая себе, наконец, мигом уснуть и забыться в этом новом, странном, непонятном, но, несмотря ни на что, все же, таком интересном мире. Едва моя голова коснулась мягкой, податливой подушки, все звуки этого странного, нового мира мгновенно растворились, словно их и не было вовсе. Сознание, словно уставший путник, наконец-то добравшийся до безопасного привала, медленно, но верно, погружалось в глубокую, бездонную пропасть сна. Мысли, до этого роившиеся в голове, словно потревоженный улей, постепенно стихли и рассеялись, уступая место приятной, успокаивающей пустоте. Тело, натруженное и измотанное долгим путешествием и пережитыми потрясениями, наконец-то расслабилось, отпуская накопившееся напряжение, и позволяя мышцам обмякнуть и перестать сопротивляться усталости. Даже странные, незнакомые запахи этой комнаты, до этого тревожившие и вызывавшие легкое беспокойство, теперь казались успокаивающими и даже приятными. Больше не было ни прошлого, полного вопросов и неразрешенных загадок, ни настоящего, с его непонятными правилами и тайнами, ни будущего, пугающего своей неизвестностью. Было лишь блаженное небытие, долгожданный отдых, целительное забвение. Но покой, как это часто бывает, оказался лишь призрачным миражом. Из глубин подсознания, словно из темных глубин океана, начали подниматься кошмары, цепляясь за ускользающие остатки разума, словно водоросли за тонущий корабль. Сначала это были лишь размытые образы, беспорядочные вспышки света и тени, неясные обрывки воспоминаний. Знакомые лица искажались в уродливые гримасы, голоса, когда-то звучавшие ласково, превращались в злобный шепот. Потом кошмары стали обретать более четкие очертания. Он снова был там, у озера, но теперь оно не манило своей кристальной чистотой, а пугало непроглядной чернотой. Вода бурлила и пенилась, словно в кипящем котле, и из ее глубин тянулись костлявые руки, пытаясь схватить его и утащить на дно. Знакомое имя, “Эммит Краймер”, превратилось в проклятие, повторяемое эхом измученных душ, запертых в этом зловещем водоеме. Вокруг, вместо мирного леса, возвышались корявые деревья, с переплетенными, словно в агонии, ветвями. На этих ветвях, словно мерзкие плоды, висели изуродованные тела, с выколотыми глазами и зашитыми ртами. Он узнавал в них лица тех, кто когда-то был ему дорог, тех, кого он любил и потерял. Их безмолвный крик терзал его душу, проникая в самое сердце, словно ледяная игла. Вдруг, впереди, возник силуэт. Высокая, стройная фигура, облаченная в белое, развевающееся одеяние. Он узнал ее. Это была его жена, но ее лицо было скрыто под белой маской. Она протягивала к нему руку, словно звала за собой, но в ее глазах, видневшихся сквозь прорези маски, плескалась такая боль и отчаяние, что он не мог двинуться с места. Она сорвала маску, и он увидел… пустоту. Вместо лица зияла черная, бездонная дыра, из которой доносился леденящий душу шепот: “Ты виноват… Ты оставил меня… Ты умрешь…” Мир вокруг начал рушиться. Земля уходила из-под ног, небо затягивалось багровыми тучами, и все вокруг охватил всепоглощающий огонь. Он падал в бездну, в вечный ад, где его ждали лишь боль, страх и отчаяние. Эммит вскрикнул, дернулся и резко проснулся, обливаясь холодным потом, с бешено колотящимся сердцем. Кошмар отступил, но его ледяное дыхание все еще ощущалось на коже, а отголоски ужаса терзали его разум. Он был жив, но часть его, казалось, навсегда осталась там, в кошмарном сне. Снова! Снова этот проклятый кошмар! Он преследовал меня, словно тень, неотступно следуя по пятам. Казалось, я навеки обречен снова и снова переживать этот ужас. В этот раз, кошмар словно слился с моим сном, переплелся с ним в единое, неразрывное целое, и теперь, даже проснувшись, я продолжал ощущать отголоски этого мерзкого, липкого страха. Я судорожно окинул взглядом свою комнату, пытаясь убедить себя, что все это было лишь дурным сном. Рядом с кроватью, в тусклом свете, одиноко стояла деревянная тумба, а на ней, слабо мерцая, горела масляная лампа, и ее теплый свет, хоть и с трудом, но все же разгонял мрак, позволяя мне хоть что-то видеть. Напротив кровати, в тени, виднелся простой, деревянный стол, на котором стояла еще одна лампа, но она, к сожалению, не горела, и казалась одинокой и заброшенной. Рядом со столом было небольшое окно, и сквозь его мутное стекло виднелась лишь непроглядная ночь и ничего более. Снова пытаться уснуть уже совершенно не хотелось, ведь я знал, что меня ждет там, в темных глубинах сна. Мне хотелось лишь поникнуть лицом в колени, и, обхватив голову руками, корчиться от этой изматывающей, всепоглощающей усталости, от своей беспомощности и душившего меня изнутри, яростного гнева. Ведь во всем была только моя вина! Только я был виноват в смерти Кельтавии! Эта мысль, словно острый нож, вонзалась мне в самое сердце, причиняя нестерпимую боль, и я, казалось, был не в силах что-либо с этим сделать. Делать было совершенно нечего, да и сон, как я понимал, в ближайшее время мне не грозил. Нужно было чем-то себя занять, хоть как-то отвлечься от тягостных мыслей и мучительных воспоминаний. Я медленно, с трудом, поднялся с кровати, достал из своего старого, поношенного плаща небольшой мешочек, бережно хранивший последние остатки моих сбережений, и аккуратно поставил его на покосившуюся, деревянную тумбу. Высыпав все серебряные пластинки на тумбу, я, не торопясь, принялся их считать, словно это было самым важным делом в моей жизни. Одну за другой, я аккуратно перекладывал их обратно в мешочек, тщательно пересчитывая каждую монету, словно пытаясь убедиться, что кошмар не украл у меня ни единой пластинки. Двадцать восемь штук, значит, изначально их было тридцать две. "Думаю, что их хватит на какое-то время, если я буду тратить деньги разумно и экономно, — Подумал я, — Может, даже получится отдать долг немного быстрее". Только для этого нужно было, в первую очередь, понять, какие тут цены на продукты и вещи первой необходимости, и вообще, как устроено здешнее ценообразование, ведь я совершенно не имел ни малейшего представления о здешних порядках. Но даже думать об этом сейчас было непосильной задачей, ведь проклятый кошмар все еще стоял где-то глубоко внутри меня, словно темный, зловещий призрак, а я, измученный и опустошенный, стоял в полумраке этой маленькой, чужой комнаты, словно потерянный в лабиринте. — Надо просто подышать немного свежим воздухом… — Прошептал я, почти не слышно, словно убеждая самого себя в необходимости этого шага. Собрав последние силы, я дрожащими пальцами вытащил ключ из кармана своего старого плаща, и, стараясь не шуметь, медленно поплелся к двери. Осторожно открыв ее, я вышел в темный, узкий коридор, и, так же тихо, прикрыл ее за собой. Передо мной тянулся длинный коридор, с такими же, как и моя, одинаковыми, деревянными дверями, уходящими куда-то вдаль. Где-то, за одной из этих дверей, даже слышался смешанный стон мужчины и приглушенный смех женщины. — “Ну, в общем-то, ничего удивительного”, — Подумал я, стараясь не обращать на это внимания. Ну а что тут такого? Каждый делает то, что ему нравится, и что приносит ему хоть какое-то удовольствие, и, по крайней мере, никому не мешает. Тяжело вздохнув, я поплелся куда-то в сторону, где, как мне показалось, виднелись перила, и, время от времени, чуть облокачивался о шершавую стену, чтобы хоть немного передохнуть. Честно говоря, я ожидал, что здесь, в этом старом трактире, будет холодно и сыро, ведь это же, как-никак, средневековый мир, и о какой-либо нормальной теплоизоляции здесь, попросту, не может быть и речи, но, как ни странно, здесь было довольно тепло и уютно, и даже веяло каким-то домашним теплом и спокойствием. Спускаясь вниз по деревянной лестнице, я все отчетливее слышал гул пьяных голосов мужчин, и пьяный, задорный смех женщин, и все это, на удивление, совсем не казалось мне странным и чуждым, ведь и в моем мире, в трактирах и барах, часто можно было услышать подобные звуки. Как и следовало ожидать, внизу царила атмосфера, словно сошедшая со страниц сказок и легенд, полная пьяного веселья и необычных созданий: пьяные и довольные лица мужчин, и… Этих девиц чудных видов, странных, совершенно не понятных мне, и, откровенно говоря, немного пугающих. Рога, изящно возвышающиеся на головах, где-то мех, искусно сплетенный в пушной венец, украшавший женское тело так ловко, словно это и была настоящая одежда, искусно скрывающая пикантные места. Кто-то вообще решил увенчать себя волчьим хвостом и ушами, и ходил, гордо повиливая им, словно павлин, демонстрирующий свой роскошный хвост. Может быть, утром, когда я проснусь отдохнувшим и полным сил, я бы с любопытством рассматривал все эти необычные и забавные виды, но сейчас, после кошмарного сна и тяжелого дня, мне было совершенно не до этого. — Эй, ты, с грустным ликом! — Внезапно, где-то позади меня, раздался пьяный женский голосок, разрывая тишину и отвлекая меня от тягостных мыслей. Конечно, мне было совершенно не интересно узнавать, кого это сейчас окликнули, и к кому именно сейчас обращаются, ведь единственное, чего я хотел в этот момент, это поскорее выйти на улицу и, наконец, вдохнуть полной грудью прохладный, свежий воздух, и немного развеяться. Я уже было приблизился к массивной, деревянной двери, ведущей на улицу, как вдруг этот назойливый голос прозвучал снова, словно преследуя меня. — Эй, ну чего ты уходишь, как будто от чумы бежишь? — прозвучало совсем рядом с моим ухом, и я почувствовал легкое прикосновение к своему плечу. — Совсем тоска тебя съедает, что аж никого вокруг не слушаешь? — Тут я уже, наконец, окончательно понял, что этот пьяный, назойливый голос обращается именно ко мне, и что мне, по всей видимости, просто так отсюда не уйти, и придется, хочешь не хочешь, выслушать, что от меня нужно. — Прошу прощения, я просто не в настроении, — спокойно ответил я, стараясь говорить как можно более вежливо и отстраненно, и так же спокойно, но настойчиво, убрал руку незнакомки со своего плеча, показывая, что не расположен к общению. Позади меня тут же раздались несколько не самых довольных и разочарованных голосов, словно я своим нежеланием общаться, сбил им весь пьяный настрой и нарушил их веселье, но, к моему облегчению, в тот же самый миг, все эти недовольные возгласы как-то быстро развеялись, и вновь раздался пьяный гул, звон бокалов и радостные выкрики. Я уже было подумал, что все, на этом, наконец, все закончится, и я смогу спокойно выйти на улицу, вдохнуть свежий воздух и немного прийти в себя, но это было лишь моим наивным предположением. — Ну эй, парниша, да что с тобой случилось-то? — вновь раздался этот назойливый голос, теперь уже звучавший с какой-то странной жалостью и любопытством, — Почему у тебя на душе так плохо и черно? — продолжала допытываться незнакомка, и я почувствовал, как во мне начинает нарастать раздражение. Я тяжело вздохнул, стараясь сохранить остатки самообладания. Похоже, отвязаться от этой назойливой особы без объяснений не получится. Разворачиваясь, я увидел перед собой девушку, довольно миловидную, несмотря на ее несколько развязный вид и явное опьянение. Ее волосы, заплетенные в косу, украшали небольшие рожки, а глаза, подведенные ярким сурьмой, смотрели на меня с какой-то странной смесью любопытства и сочувствия. — Поверьте, вам это не интересно, — Устало произнес я, надеясь, что это положит конец назойливым расспросам. — Ну как же не интересно! — Возразила девушка, приближаясь ко мне и слегка покачиваясь. — Когда человек грустит, всегда интересно узнать, что его гложет. Может, я смогу тебе помочь, или хотя бы просто выслушать. Да и разве можно грустить в таком замечательном месте, как наш “Веселый рог”? — Она обвела рукой трактир, словно предлагая мне оценить атмосферу веселья и беззаботности, царившую в заведении. — Здесь можно забыть обо всех своих проблемах, — Продолжала она, — выпить кружку эля, потанцевать, пообщаться с приятными людьми… А ты стоишь тут один, словно проклятый. Не дело это! Её слова, несмотря на всю их пьяную развязность, не затронули меня ни на йоту. Что я здесь делаю? Весь в мрачных мыслях, вместо того, чтобы хоть как-то отвлечься? Пытаться забыть о своём прошлом в этом вертепе? Невозможно. — Спасибо, но мне, правда, сейчас не до веселья. У меня был… очень тяжёлый день, — Ответил я, стараясь говорить как можно более ровно и избегая каких-либо подробностей. — Ну, и что?! — С напускным энтузиазмом воскликнула девица, хватая меня за рукав. — Тем более нужно развеяться! Пошли, я угощу тебя самым лучшим элем во всём Эвервисте! Может, он хоть немного разгонит твою печаль. Да и вообще, кто знает, может, там, где льётся эль, рождаются новые друзья! Она попыталась потащить меня за собой, но я резко выдернул руку, освобождаясь от ее цепких пальцев. — Благодарю за предложение, но я, пожалуй, откажусь, — сухо произнес я, глядя ей прямо в глаза. — Мне действительно нужно побыть одному. Развернувшись, я решительно направился к выходу, чувствуя на себе разочарованный взгляд девушки. Пусть думает, что хочет. Я не обязан никому объяснять свои поступки, и уж тем более, развлекать пьяную девицу своими мрачными историями. Мне нужен воздух, тишина и покой, чтобы хоть немного прийти в себя и попытаться разобраться в том хаосе, что творится в моей голове. А веселье и беззаботность… Это не для меня. По крайней мере, не сегодня. Вот он – свежий, прохладный воздух свободы, густая тьма, ставшая верным спутником моих тёмных страхов, и одновременно, моим единственным спасением. Ночь – это единственное место, где я могу, хоть ненадолго, спрятать свои мучительные мысли и отыскать те самые искры кошмаров, что преследуют меня даже наяву. Слишком много неопределенности, слишком много аморфности в этой непроглядной пелене, окутавшей меня со всех сторон. Ночь уже так много вобрала в себя, поглотила столько чужих печалей и страданий, что все краски, в конце концов, смешались в один безликий, поглощающий цвет – чёрный. Но именно сейчас она станет моим надежным покрывалом, сотканным из холодной стати, она успокоит мои мятущиеся мысли, укроет их в глубокой чаще моей израненной души, и не даст мне окончательно сойти с ума. Каждый глубокий вдох наполняет мою грудь леденящим холодом, от которого тягучий покой, словно яд, медленно, но верно, разливается по моим венам. Это не делает меня ни лучше, ни хуже – лишь застывшая, сковывающая все чувства статичность, словно вечный сон разума. Этого хватит, чтобы не мучиться. Этого не хватит, чтобы излечить. Я неподвижно сижу на старой, покосившейся лавке, примостившейся у самой стены трактира, где позади меня не утихает что-то, отдаленно напоминающее пьяный кутеж и бесшабашное веселье, и откуда доносятся обрывки пьяных песен и задорный смех. Время от времени, в моем сознании, словно назойливая муха, проскальзывает едкая и неприятная мысль: “А, может быть, все-таки стоило согласиться? Что бы я потерял?”, но тут же, я отгоняю ее прочь, словно назойливое насекомое, понимая, что это ничего бы не изменило. Я слишком чужой для этого мира, слишком не вписываюсь в его странные порядки и законы, и что-то подсказывало мне, что я никогда не смогу стать здесь своим. Утонуть на дне бутылки? Уйти в беспробудный запой и забыться во тьме алкогольного опьянения? Если бы я сейчас был в своем родном мире, то, наверное, оно того стоило, это было бы вполне нормальным решением, ведь именно так я и поступал раньше, и для меня это было обычным делом, эта была моя нормальная жизнь. А что здесь? К чему приведет меня этот пьяный, разгульный кутеж? Наверное, лишь к еще большей боли и разочарованию. Я не хочу быть частью этого странного, чуждого мне мира, я всего лишь хочу найти свою любимую Кельтавию, вернуть ее, чего бы мне это ни стоило. Но где же ее искать? В какую сторону мне двигаться? Куда идти, не зная ни дорог, ни обычаев этого мира? Сколько силы и власти мне нужно заполучить, чтобы, наконец, отыскать ее, и воссоединиться с ней? А что, если ее нет здесь? Что, если все это – лишь мой предсмертный бред, игра измученного разума, а я все еще тону в бескрайнем океане тьмы, и в любой момент меня, обессиленного и потерявшего всякую надежду, сожрут те самые ужасные монстры глубин, о которых так часто рассказывали в старых сказках? Сколько еще мне нужно дышать этим чужим воздухом, сколько еще стоять на этой проклятой земле, и сколько я должен отдать от себя, от своей души, от своей человечности, чтобы, наконец, получить ее – мою Кельтавию, мой лучик света во тьме, смысл моего существования? Пока я погружался в эти мучительные размышления, и яростно бичевал свою истерзанную душу, дверь трактира со скрипом отворилась, словно насмехаясь над моим горем, и на пороге появилась та самая назойливая, рогатая девушка, решившая, видимо, во что бы то ни стало продолжить свой назойливый, пьяный зуд на мои измученные уши. Эта девица, словно жонглер, искусно держала в своих руках две большие, видавшие виды массы, наполненные до краев какой-то душистой жидкостью, по запаху отчетливо напоминавшей крепкий, домашний алкоголь, хотя, честно говоря, здесь, в этом пропитанном алкоголем трактире, сложно было различить отдельные запахи, ведь здесь все вокруг разило спиртным, но этот конкретный запах был довольно приятен, и совсем не отвратителен для моего измученного носа. Бесцеремонно, словно мы были старыми друзьями, она уселась рядом со мной на лавку, и, с такой же бесцеремонной манерой, почти что “протянула”, а точнее, даже не дала мне выбора, просто пихнула одну из масс прямо мне в руки. — Болтать ты, я смотрю, совсем не любишь, может быть, хотя бы молчаливый момент поддержишь? — произнесла она, и в ее голосе, хоть и чувствовалось явное веселье и легкомыслие, но также, отчетливо, читался какой-то скрытый тон беспокойства, словно она, на самом деле, волновалась обо мне, и пыталась хоть как-то меня развеселить. И, судя по всему, сейчас мне точно не сбежать от ее назойливого внимания, ведь она, похоже, всерьез решила меня развлечь, и, если я сейчас начну ей грубить и огрызаться, то, боюсь, сделаю только хуже, да и, в конце концов, какой мне вообще смысл грубить этой, в общем-то, неплохой девушке? “Только ли обычная она девушка? — Промелькнула у меня в голове мимолетная мысль, — Уж нет, что-то в ней явно есть необычное, что-то такое, что выделяет ее из толпы обычных трактирных девиц”. Рога, изящно возвышающиеся над ее головой, и мощные, словно у дикого зверя, копыта, столь массивные и крепкие на вид, и до самых колен покрытые густым, белым мехом, с крупными включениями черного, делали ее похожей на какое-то мифическое существо, сошедшее со страниц древних сказок. Хотя, иногда, в этом густом меху проскакивали и проблески какого-то другого цвета, но в полумраке ночи, и при слабом свете, льющемся из окон трактира, толком и не разглядеть всех оттенков. Сами же рога выглядели такими же мощными и крепкими на вид, словно она могла в любой момент, без малейшего усилия, протаранить ими деревянную стену. “Стоит мне только нагрубить ей, или сделать что-то, что ей не понравится, — подумал я с легким ужасом, — и она тут же насадит меня на свои рога, словно на острые вилы”. — У меня вообще есть выбор уйти отсюда? — Тихо спросил я у этой странной, рогатой девушки, с каким-то странным любопытством, рассматривая дно своей массы, и машинально поглаживая ее край указательным пальцем. — Я что, будто бы, держу тебя здесь насильно? — удивленно вскинула брови она, и в ее голосе прозвучало какое-то притворное возмущение, — Какой-то глупый вопрос. — закончила она, при этом, с каким-то детским, задорным азартом, яростно прижимая свои губы к краю массы, и жадно хлебая ее содержимое. Я не стал отвечать на ее ироничный ответ, ведь, честно говоря, просто не смог подобрать нужных слов, да и, если бы я даже и попытался что-то сказать, то, скорее всего, сказал бы какую-нибудь глупость, о которой потом пожалел бы. Пить мне совершенно не хотелось, ведь от алкоголя сейчас мне стало бы только хуже, так что я просто поставил свою полную кружку на деревянную скамью, и устремил свой взгляд куда-то далеко в непроглядную даль, пытаясь отвлечься от тягостных мыслей. — Это единственная причина, по которой ты сюда пришла, или есть какие-то другие, скрытые мотивы? — Тихо спросил я, слегка вздыхая, и, честно говоря, ожидая услышать какой-нибудь глупый, банальный ответ, вроде “мне просто скучно”, или “я хочу с тобой познакомиться поближе”. — Просто не прилично оставлять грустного человека вот так, одного, наедине со своими мрачными мыслями, — Ответила она, пожав плечами, и этот ответ прозвучал как-то слишком просто и наивно, но тут же она продолжила, и ее слова меня удивили: — Если так долго и бездумно утопать в своем горе, то можно окончательно потеряться в нем, и все, с концами, тогда уже никто не сможет тебе помочь. — Этот ответ был каким-то неожиданным, и, одновременно, настолько глубоким и мудрым, что даже показался мне гениальным. Но почему она так уверенно это говорит, словно точно знает, что у меня сейчас на душе, и что именно меня сейчас так сильно тревожит? Я что-то невнятно промычал в ответ, попутно шумно выдыхая воздух из носа грубым, недовольным тоном, и, стараясь скрыть свою растерянность, слегка приподнял уголки губ в легкой, едва заметной усмешке. Уж слишком зримо и точно сказала это девица, и, в другой ситуации, это могло бы показаться мне даже смешным, но сейчас мне было совсем не до смеха. — И это всё? — Коротко спросил я, пытаясь скрыть свое удивление и любопытство. — А что бы ты хотел еще? — Лукаво улыбаясь, ответила девушка, и ее взгляд, устремленный на меня, был полон какого-то скрытого смысла, окропляя его ехидством и намеком. И что это сейчас было? Чего она сейчас от меня хочет? Я озадаченно посмотрел в ответ, слегка пожимая плечами, демонстрируя свое полное непонимание, отчего вокруг нас на какое-то время воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь отдаленными звуками пьяного веселья, доносившимися из трактира. — Не люблю я вот такие фразы, — проворчал я, уже с раздраженным тоном в голосе, подчёркивая свое явное нерасположение и неприязнь к подобным двусмысленностям, — После таких слов, как правило, можно и проблем нажить, — закончил я, бросив на нее сердитый взгляд. В ответ я увидел лишь надутое и недовольное выражение лица, словно это я, а не она, вел себя как последний грубиян. — И какие же такие проблемы я тебе могу "нахлобучить", а? — Ее голос прозвучал сквозь надутые щеки, что казалось немного милым, но не отменяло ее раздраженного настроения. От тягостного мрака отчаяния – к злости и раздражению. Новая эмоция, но, к сожалению, все из той же мрачной палитры. Не выдержав больше ее назойливости, я резко встал со скамьи, намереваясь уйти и оставить эту странную особу в ее пьяном угаре. Но не успел я сделать и шага, как вдруг почувствовал, как чья-то цепкая рука грубо схватила меня за запястье, и с неимоверной силой потащила обратно на тоже место, словно я был какой-то безвольной тряпичной куклой. — “Это еще что такое?”, — с нарастающим раздражением пронеслось у меня в голове, когда я увидел, как рогатая девушка протягивает ко мне тот самый масс, которую я только что поставил на скамью. — Я тут, между прочим, тебя угощаю, а ты просто так встаешь и уходишь, даже не попрощавшись. Тебя, что, совсем не учили хорошим манерам, и не объясняли, что так делать нехорошо? — Прозвучал ее недовольный голос, в котором отчетливо слышались отголоски нетрезвого разума и нарастающего раздражения.Именно в этот момент я, наконец, в полной мере ощутил на себе этот крепкий, до жути сильный хват, которым она вцепилась в мое запястье. Я чувствовал себя совершенно беспомощным, словно тряпичная кукла в руках капризного ребенка.