No more room in hell for me

"Когда в ход идет оружие, разум отступает на второй план. Ты становишься марионеткой в руках гнева, и лишь потом осознаешь, что натворил."

Ярмарка встретила нас какофонией звуков и буйством красок. Десятки шатров с товарами теснились в хаотичном порядке, между ними снуяла пестрая толпа. В воздухе витали дразнящие ароматы жареного мяса, экзотических пряностей и уютный дым костров. — Сначала осмотримся, — предложил я, чувствуя, как сердце учащенно бьется в груди. Каждый новый человек здесь – потенциальная ниточка, ведущая к Кельтавии. Нужно казаться неприметным. Я должен придерживаться легенды о травме и амнезии, чтобы избежать лишнего внимания и ненужных вопросов. Мы методично обходили торговые ряды, и, когда выдавалась редкая минута уединения, я украдкой доставал миниатюрный портрет Кельтавии, который всегда носил с собой: — Извините, не встречали ли вы эту женщину? Высокая, златовласая, со шрамом в форме полумесяца на левой щеке? Ответы, как и ожидалось, были разочаровывающими. Старый торговец специями лишь сочувственно качал головой, молодая девушка у лотка с тканями задумчиво морщила лоб, но тоже отрицательно мотала головой. У гадалки я задержался дольше. Она взяла портрет дрожащими руками и долго, пристально рассматривала. — Тень прошлого преследует тебя, чужеземец, — прошептала она, вглядываясь в мои глаза. — “Но та, кого ты ищешь, не ступала на эту землю. Уже развернувшись, чтобы уйти, я услышал ее неожиданное добавление: — Однако… Спроси у старика Грома у оружейного ряда. Он знает больше, чем показывает. Сердце подскочило от надежды. Нужно найти этого Грома. Моя рогатая спутница все это время была где-то поблизости. Вскоре я заметил ее у ларька с выпечкой, радостно поглощающую печёную загогульку. Завидев меня, она подбежала с сияющей улыбкой, протягивая такую же мне. — Ты знаешь старика Грома? Мне нужно с ним поговорить, — Выпалил я, стараясь скрыть нетерпение. Она недовольно нахмурилась из-за моей резкости, но кивнула и повела меня через лабиринт торговых рядов. Мы пробирались через толпу, когда внезапно тишину разорвали крики. Впереди, у оружейного ряда, возникла суматоха. Какой-то человек в темном плаще, отчаянно отбиваясь, пробивался сквозь толпу, а за ним гнались двое громил в кожаных доспехах, украшенных выжженным знаком – кривое солнце с ярым, диким ореолом красного цвета. — Имперцы? — Воскликнула моя спутница, в ее голосе прозвучало недоумение и тревога. — Что им здесь нужно? На мгновение я заколебался. Стоит ли вмешиваться? Их разборки меня не касаются. Но гадалка сказала, что Гром может знать о Кельтавии… И он в опасности. Все произошло стремительно. Человек в плаще замахнулся мечом на старика, выкрикивая что-то яростное, но сквозь гул я не разобрал ни слова. Нужно действовать! "Зараза," — Пронеслось у меня в голове, и я, повинуясь внезапному порыву, схватил метлу из рук ближайшей старухи. Мой импровизированный клинок перехватил удар, но дешевый черенок разлетелся в щепки, а меч человека продолжил движение. Инстинктивно я перехватил обломок, и, прежде чем нападавший успел сообразить, что происходит, вонзил его ему в лицо, с силой толкая вперед. Нападавший рухнул на землю, оглушенный и дезориентированный. — Смеешь идти против воли Империи?! — взревели двое преследователей, выставляя на меня копья. Я не ответил. В голове звенела лишь одна мысль: выжить. Я сжал обломок черенка, принимая боевую стойку. Наемники явно не собирались отступать, а из толпы уже выбегали новые. Ярмарка превратилась в поле боя. Старик Гром, между тем, с трудом поднялся на ноги, хрипло пробормотав благодарность, которую заглушил общий хаос. Передо мной стояла непростая дилемма: спасаться бегством или принять бой против превосходящих сил, зная, что этот старик – мой единственный шанс найти хоть какую-то информацию о Кельтавии. Сделав шаг вперед, я сжал обломок черенка, готовясь к схватке. — Что ж, — прорычал я, усмехнувшись. — Похоже, сегодня будет жарко. Ну, давай потанцуем. Танцевать, значит? Что ж, танец начался, и начался он с быстрого и кровавого темпа. Сжав в руке окровавленный обломок черенка от метлы, я ринулся в смертельный бой, стараясь двигаться максимально быстро и непредсказуемо, чтобы хоть как-то уравнять свои шансы против подготовленных и хорошо вооруженных наемников. Они были явно хорошо обучены и слаженно действовали, но я дрался, словно загнанный в угол дикий зверь, охваченный смертельным отчаянием, используя всё, что попадалось мне под руку: острые осколки разрушенных шатров, перевернутые прилавки, испуганных и ничего не понимающих зевак, ставших невольными участниками этой кровавой бойни. Но тут началось то, чего я совершенно не мог ожидать! Из наконечников их копий, словно из какого-то чудовищного жерла, вырвались огненные залпы, превратившиеся в настоящий огненный шторм, сметающий всё на своём пути! Я еле успел укрыться своим старым, видавшим виды плащом, который, к счастью, был прошит огнеупорным слоем, но даже так я сразу почувствовал, как жар от удара стал обжигать мою кожу, проходя сквозь ткань, и то, как он толкал меня назад своей жгучей силой. Боль от жара и запах пожёванных волос на руке ворошил и злил. Испарины на моём лбу уже не было. Тело пробивало огненными иглами. В следующую же секунду я ощутил, как тонкая ткань плаща стала прогибаться под чудовищной силой удара, а острое копьё, пронзив ткань, пробивая и невыносимо забиваясь в мою спину, причиняя острую боль. Не раздумывая ни секунды, я мгновенно развернулся на месте, словно юла, и перехватил древко копья, прижимая его к своему торсу, а затем мгновенным косым ударом предплечья с огромной силой разломил его напополам. Едва успев сделать это, я увидел, как второй солдат начал свой смертоносный выпад. В следующую же долю секунды острие его копья оказалось возле моей боковой стороны, и сантиметр острого наконечника вонзился в мою плоть, пронзая кожу и мышцы, разя по телу острой, пронизывающей болью, похожей на удар молнии. Я с криком боли схватился правой рукой за древко копья, а в левой руке у меня остался обломок черенка от копья, который я тут же швырнул в солдата, пронзая ему грудь насквозь. Но, видимо, бой, развернувшийся прямо здесь и сейчас, был совершенно не в мою пользу. Резкая, невыносимая боль прошлась по моей спине, словно по ней провели горячей стальной розгой, которая рассекла не только кожу, но и мышцы, оставляя после себя кровавый след. Я едва сдержал свой рассудок, чтобы не упасть в обморок, прокусив свой язык до крови, и тут же развернулся к атакующему, и, схватив его за плечо, пронзающим, яростным и максимально сильным махом правой руки ударил его в живот. Удар, от которого у любого другого человека перехватило бы дыхание и он бы согнулся от боли, получился максимально мощным, будто я пытался пробить огромный мешок с песком, и я ощутил не только сильнейшую отдачу в запястье, но и тяжесть этого удара. Обычно мой враг уже от такого удара начинал харкать кровью, и я точно знал, что ударил во всю силу, ведь я бил в скоростной технике. Но этот солдат все же лишь согнулся от боли, и в этот миг, словно разящий богомол, левой рукой я вынес его челюсть из черепа, ощущая, как его нижняя часть с диким хрустом разлетается на мелкие кусочки. Кто-то кричит, громко и отчаянно, позади меня. Кто-то пытается остановить меня… Знакомый, родной голос, но я уже совершенно ничего не слышу. Я сорвался с цепи, перестал себя контролировать, и разнёс своего врага в кровавую пыль, но, вместе с тем, разнёс и всё вокруг себя. Один за другим, озверевшие наемники падали под моими кровавыми, неуправляемыми ударами. Ярость полностью ослепила меня, застилая разум густым, непроглядным туманом, из которого не было выхода. Я дрался только для того, чтобы выжить, чтобы защитить себя и свою спутницу, чтобы наконец добраться до старика Грома и узнать правду о Кельтавии. — “Остался один”, — Передо мной стоял ещё один солдат. Его стойка и взгляд ничуть не дрожали, лишь холодный и характерный стержень. В одной руке было копьё, а в другой меч как у меня в руках. Не говоря друг другу ни слова, мы сошлись в взрывном столкновении. Я уже стал выжимать из себя всё, используя технику, что выжимала из тела все возможные лимиты. Движение в расслабленном состоянии, подобное текучему желе, и лишь в последний момент в движение все тело передает импульс - буквально выдавая всю мощь в один удар и шаг! Этот солдат и я схлестнулись мечами, сотрясая воздух скрежетом металла и бросая искры! Мой удар от левого плеча прямой дугой рвал воздух и тем самым напоминал гулкий рёв ветра, но ОН смог заблокировать удар, держа меч обратным хватом правой руки. Залп, скрежет меча звеняще прекратился, мы отскочили друг от друга, но у него было преимущество в копье. Держа его в левой руке и пряча смертоносное острие трёхлиственного копья за своей спиной, солдат совершил мощный мах, описывая полукруг чёрным и белым пламенем или того напоминающим дым! Эта атака проскользнула возле моего лица! В тот же миг копьё уже описывало полумесяц, разрывая копьём пространство нашего боя сверху вниз своим чёрно-белым пламенем! Чудом закрыв мечом свою голову, я принял весь удар и ощутил, как щебеночная дорога разлетелась из-под ног, как вода, разлетающаяся на горячем металле. Тяжелое столкновение, колоссальное давление, что шарашило по мне, как будто тугие нити рвались изнутри, а в голове вот-вот готов был взорваться ком крови, готовый затопить сознание. Но я стиснул зубы, сжал остатки воли в кулак, и не собирался отступать. Резко склонив меч вбок, словно нехотя, я бросил его, отбросил вниз от себя, и, услышав не привычный скрежет, а гулкий, приглушенный удар лезвия копья о землю, сорвался с места, рванул вперед, собрав последние силы, словно дикий зверь, загнанный в смертельную западню. Блиц-атака мечей, рой искр, что летели во все стороны, отражаясь от клинков. Я совершенно не видел его атак, его движения были слишком быстры, слишком непредсказуемы, но, словно повинуясь неведомой силе, чудом отражал каждый его смертоносный выпад по наитию, полагаясь на свою интуицию и накопленный опыт. Я ощущал, как моя правая ладонь неистово горела от нечеловеческой силы сжатия грубой рукояти меча, как в пальцах сводило судорогой от напряжения. Каждый мой удар с легкостью парировался, каждый выпад противника был встречен жестким отпором, словно мы оказались запертыми в бесконечном, смертоносном танце. Или же я просто полностью выдохся, обессилел из-за многочисленных, кровоточащих ран, и каждая моя атака, каждый выпад уже казались ему не более, чем слабым, жалким подобием былой силы. Кровь отчаянно брызгала от каждого моего движения, окрашивая землю в багровый цвет. Покуда мы исполняли этот смертельный танец, позади нас бушевал другой бой - бой с пожаром, разрухой и всепоглощающим хаосом, и люди отчаянно сражались не только за свою жизнь, но и за жизни тех, кто чудом выжил в этом аду. Даже мельком, хоть и взгляд невольно цеплялся за мелькающие в поле зрения другие вещи, я видел, что моя схватка разрушала всё вокруг, превращая все в кромешный пепелище и настоящий ад! И все же, один раз, но мне все-таки удалось попасть по нему! Но даже этот единственный, выстраданный удар не принес должного эффекта и не смог сломить его. Когда мы снова сошлись в яростном натиске, меч, из-за моей усталости и дрожащих рук, неожиданно соскользнул с его клинка, и мне случайно удалось нанести довольно глубокий порез дуговой атакой прямо по груди врага. Я уже подумал было, что все - конец этой затянувшейся дуэли, и был готов с облегчением бросить меч на покрытую кровью землю, понимая, что больше не смогу держать его в руках. — Я еще не закончил с тобой, иноземец! — прорычал мой враг, и резким взмахом меча в самый верх, его тело озарилось столбом ослепительных молний, и этот чудовищный взрыв, последовавший сразу за этим, с силой швырнул меня назад, словно тряпичную куклу. Нет, даже не так. Если бы я вовремя не воткнул свой меч глубоко в землю, то меня могло бы и вовсе унести далеко назад, за пределы ярмарки, как лист, сорванный с дерева ураганом. Волна пыли, песка и мелких камней разлетелась по всей округе, накрывая все вокруг непроглядным серым покрывалом. Я едва различал очертания предметов и слышал лишь приглушенные кашли, стоны боли и предсмертные хрипы вдали. Ничего более видно не было. — Сражение только началось, иноземец, — с издевкой молвил враг, словно парящий в воздухе. Сотни тысяч певчих птиц вдруг завопили погребальным пением хора смерти, и его клинок засветился тугим, плотным лучом яркого золотого света, а по поверхности этого луча змеились и пробивались тонкие, трескучие молнии, словно танцующие электрические угри. — “Вот же дерьмо, в какую же срань я влип”, — пронеслось в моей измученной голове, отравленной усталостью и запахом крови. Каждая мысль отдавалась тупой болью, напоминая о цене выживания. Собрав последние крохи сил, словно выскребая их из самой души, я ещё сильнее сжал скользкую от крови рукоять меча. Пальцы одеревенели, но я вцепился мертвой хваткой. Это был больше, чем просто меч — продолжение моей воли, последняя надежда. Бой за выживание. Это уже не сражение, а мучительное восхождение на отвесную скалу. Я словно пытаюсь проломить очередную стену, но она каждый раз оказывается толще и крепче предыдущей. Враг, казалось, питался моей усталостью. Он никак не устаёт, а, наоборот, становится сильнее с каждым его ударом, каждое движение — вызов моей иссякающей энергии. Я шагаю в темноту, пропитанную предчувствием смерти. Стараюсь не бояться тамошних чудовищ, ведь они будут похожи на меня — отражение моих страхов и сомнений. Вздыхаю, принимая неизбежное. Бегство — не выход, я иду навстречу своей судьбе. Теперь это уже не просто битва, а смертельная шахматная партия. Каждое движение — обдуманный риск, каждая секунда — решение между жизнью и смертью. Враг понял это и принял вызов. Он перестал торопиться, теперь вальяжно шёл ко мне, волоча трёхлистное копьё по земле. Остриё с дьявольским свистом разрезало землю, высекая искры и предвещая скорую расправу. Момент застыл в напряжении. Враг обрушил копьё на землю, описывая широкий круг. Пыль вздыбилась над нами, словно погребальный саван, а копьё было готово переломить мои стопы, превратить их в кровавое месиво. Но в последнюю секунду, когда сталь была в миллиметре от костей, мои инстинкты, словно древняя магия, заставили ноги оторвать меня от земли. Я взлетел в воздух, уходя от неминуемой гибели, но лишь для того, чтобы встретить её в другом обличии. Раскатистый свет озарил мой взор, словно вспышка сверхновой, ослепляющая и обжигающая, а в ушах разверзся адский хор: яростный стрекот тысяч птичьих голосов, превратившийся в неистовый вой, раздирающий барабанные перепонки. Мир вокруг, казалось, замер в предсмертной судороге, пропитанный ощущением надвигающейся гибели. Словно волна из золотого пепла, сплетенная из молний и отчаяния, сплетала каждую молекулу, натягивая невидимые нити электрических разрядов, стремясь разрушить, испепелить, стереть меня в порошок. Ее энергия пульсировала, жаждущая разорвать моё тело в клочья, в мгновение ока превратить в горстку тлеющего праха. Вся моя воля, инстинкты, свелись к одному - остаться в живых. Машинально, в отчаянном рывке, я отпрыгнул в сторону, едва увернувшись от смертоносного копья, которое пронзило воздух там, где секунду назад стоял я. За мгновение до этого, пока атака электрической волной, подобной дикому зверю, мчалась на меня, я успел увидеть его. Солдату, воплощению смерти, предшествовало нечто большее, чем просто оружие. Я увидел его взгляд. Эти глаза… Они не отражали ни человечности, ни сожаления. В них плясал холодный, безумный огонь, искрящийся вожделением и абсолютной властью. Глаза маньяка! Глаза, в которых застыла ледяная жестокость, предвкушающая боль, сломанность, триумф. Глаза, готовые наслаждаться каждым моим мучительным вздохом, каждой сломанной костью, каждой капле кровью, которая прольётся, окрашивая землю в багровый цвет. И в этот миг, когда электрическая буря едва не настигла меня, я понял: битва будет не просто за жизнь, а за саму душу.Покуда я ещё был в воздухе, бессильный изменить траекторию, беспомощно ожидая неминуемого столкновения, в голову, словно удар молнии, пришла лишь одна мысль: Принять удар. Полностью. Всё до последней искры, до последней капли обжигающей энергии. Это было безумием, самоубийством, но иного выбора не оставалось. Если законы этого мира хоть сколько-нибудь логичны, если магия не просто хаотичная пляска стихий, а подчиняется хоть каким-то принципам, то я должен остаться в живых. Словно одержимый, повинуясь не разуму, а инстинкту самосохранения, я взмахнул мечом. Не пытаясь уклониться, не пытаясь блокировать, я попытался рассечь волну. Безумная идея - перерезать поток энергии по диагонали, разорвать его на две части, нарушить целостность и ослабить смертоносную мощь. Взмах был не просто быстрым, он был нечеловеческим. Движение на грани возможностей, быстрее, чем когда-либо я мог себе представить. Мышцы грудины и руки вспыхнули адской болью, огнём прожигающим каждую клетку, но я выдержал. Не позволил себе дрогнуть, не дал боли остановить меня. Взмах, и электрическая волна, казалось, замерла на мгновение, словно пойманная в ловушку. Она натянулась, как сотни золотых нитей, туго натянутых струн, готовых вот-вот лопнуть. А воронённый меч, который я выхватил у падшего врага, тут же вспыхнул ослепительным золотистым сиянием, пронизанный разрядами энергии. Клинок завибрировал, загорелся изнутри красно-тусклым светом, словно раскалённый добела металл, готовый взорваться в любую секунду. Теперь мы были единым целым - я и меч, в отчаянной схватке со стихией, стоящие на краю бездны. В руку обрушился шторм. Не сотни, не тысячи, а миллионы крошечных, но нестерпимо жгучих разрядов, сплетающихся в подобие светящейся паутины, оплетали мою плоть. Эта сеть мгновенно растворялась, пожираемая жаром битвы, но каждое ее прикосновение оставляло после себя след - ожог, боль, истощение. Кожаный плащ, мой верный защитник, с каждой секундой превращался в пепел. Обугленный, истерзанный прошлыми атаками огня других солдат, он трещал и рассыпался под напором новых ударов. Не было времени на раздумья, на жалость к себе. Сейчас, в этой точке невозврата, я должен был принять решение. Вернуться к бою, пока еще не коснулся земли, пока еще сохранял хоть какую-то подвижность. Но что я мог сделать? Что-то безумное, инстинктивное, родилось в подсознании, продиктованное отчаянием и жаждой остаться в живых. Я не осознавал, что вытворяю. Не было логики, не было плана. Просто порыв, импульс, стремление переломить ход битвы. Перехватил меч обратным хватом, чувствуя, как последние силы покидают меня, и бросил его. Не просто метнул, а швырнул, вложив в этот бросок всю свою ярость, всю свою ненависть к врагу, всю свою волю к жизни. И в тот самый миг, когда рукоять покинула мою ладонь, произошло нечто невообразимое. Меч словно растворился в воздухе, рассыпался на мириады искр, а на его месте вспыхнул золотой импульс. Он рос, уплотнялся, превращался в подобие солнечного луча, сконцентрированного, смертоносного. И прежде чем я успел осознать произошедшее, этот луч света обрушился на землю. Взрыв. Земля содрогнулась. Сотни раскатов молний пронзили воздух, рассекая клубы пыли и дыма. Энергия, вырвавшаяся на свободу, была чудовищной, неконтролируемой. А меня отбросило назад, словно щепку. Я почувствовал удар, резкий, оглушающий. И очнулся, прижатым к чему-то твердому, шершавому. Дерево. И стена. Мое тело было придавлено к стволу старого дерева, а спиной я ощущал холодную кладку каменной стены. Эта сила… Она превосходила все, что я когда-либо видел, все, что я мог себе представить. Магия? Колдовство? Или что это вообще было? Невообразимое, непостижимое, пугающее. Я никогда не сталкивался ни с чем подобным. Этот мир оказался куда опаснее, чем я мог предположить. — “Хоть бы ты умер,” — Взмолился я в своей голове. Слова не вырывались наружу, язык словно онемел. Боль пронзала каждую клетку, а сознание затуманивалось. Я чувствовал, что больше не вытяну ни одного поединка. Предел был достигнут. Хоть бы он умер… Голова разрывалась от боли, гудела как растревоженный улей. В глазах плясали черные мушки, мир вокруг казался расплывчатым, словно увиденным сквозь толстое стекло. Тошнота подкатывала к горлу, противная и навязчивая. Хотелось согнуться пополам и извергнуть все содержимое желудка, но сил не было даже на это. Кашель, сухой и болезненный, продрал мои легкие, выворачивая наизнанку. Казалось, я пытался выплюнуть вместе с ним все свои внутренности, избавиться от боли и усталости. К счастью, это оказалась лишь скомканная слюна, смешанная с пылью и гарью, а не кровь, багряный предвестник скорой кончины. Стоны боли и кашля вырывались из меня непроизвольно, заглушая собой звуки битвы. И сквозь эту какофонию страдания я услышал смех. Злой и радостный, исполненный жажды крови и жестокости. Смех победителя, наслаждающегося чужой мукой. — Да ёбаный рот… — Тихо пробормотал я себе под нос, собирая последние крохи воли, пытаясь подняться на ноги. Конечности дрожали, не желая повиноваться. Каждая мышца ныла, напоминая о пережитом кошмаре. Наконец, когда пыль и дым рассеялись, я смог увидеть результат своего безумного поступка. Картина, представшая моему взору, была ужасающей. Живое месиво из разорванных кожаных доспехов, искореженных элементов металла и исковерканной плоти. От прежнего солдата, излучавшего злобу и жажду расправы, не осталось почти ничего. Кости торчали из тела, словно колья, воткнутые в землю. Полувыжженное лицо, изуродованное взрывом, все еще пыталось изобразить радость. В одном уцелевшем глазу плясал безумный огонек, а сквозь обугленные губы пробивался хриплый шепот. – Славно… Славно! – Просипел он, захлебываясь кровью. Даже на пороге смерти этот маньяк продолжал наслаждаться разрушениями. — Ты… Меня удивил. Так извернуться и перенаправить удар моей техники. А то… Как ты убил моих братьев. То было превосходно! Зверски и прекрасно. — Его слова, хриплые и искаженные болью, прозвучали как зловещее признание, как извращенный комплимент. Я услышал это из его уст, и отвращение волной захлестнуло меня. Я не хотел отвечать этому безумцу, не хотел даже слушать его. — Больной ублюдок. — Невольно вырвалось из меня. Слишком громко, слишком эмоционально. Я не должен был давать ему этого. — Ты и правда иноземец… Нет. Точнее иномирец. Истари. За последние восемь лет ты новенький. И ты прекрасен! Столько ярости! Новый порог войны… — В его безумном взгляде мелькнуло что-то похожее на восхищение. Он видел во мне не человека, а оружие, инструмент разрушения. Хотя он не ошибся. — Войны? Если… Нет. Даже тут война. — Разочарование и отчаяние прозвучали в моем голосе. Но, похоже, война нашла меня и здесь. Война не меняется - даже в палитре этого странного мира. — Люди же беспробудно тупые. Они лишь стремятся к комфорту и удовольствию – желательно за чужой счет. За счет этих падших и похотливых монстров, что натянули на себя развратный лик дев. Ты же их видел. Сам не понял? Их надо всех уничтожить. Монстров! Всех до единого и мир будет вновь таким, какой он был раньше! Войны двигают нас, — Его слова звенели в воздухе, наполненном запахом гари и смерти. Он говорил с одержимостью, его безумный взгляд метался, словно он видел перед собой не одного человека, а целый мир, погрязший в грехе и разврате. В его словах звучала ненависть, жгучая и всепоглощающая. Он видел мир в черно-белых тонах, разделяя людей на “тупых” и “монстров”, веря, что лишь тотальное уничтожение может принести покой. — Уничтожить? — переспросил я, голос мой звучал тихо и устало. — Разве истребление может принести мир? Разве истребление не порождает лишь новое насилие? Он рассмеялся в ответ, смех его был хриплым и безумным, режущим слух, словно скрежет металла о камень. — Ты наивен, иномирец. Ты еще не понял этот мир. Здесь нет места для мира, здесь только война. И только война может очистить его. Война – наш рай. И я вижу, что ты станешь яркой свечой в нашей игре. Не подведи наследие человечества… Веди войну до конца… — Его слова, последние слова безумца, эхом отдавались в моей голове, наполняя душу отчаянием и безнадежностью. В его голосе не было сожаления, не было страха. Лишь безумная вера в то, что война – это единственный путь, единственное предназначение человечества. После этих слов наступила тишина. Он затих навсегда, его тело обмякло, а взгляд застыл, устремленный в никуда. Он ушел, оставив меня один на один с его безумными идеями и с осознанием того, что борьба, от которой я так отчаянно бежал, настигла меня и здесь, в этом новом, чужом мире. Я стоял посреди поля боя, окруженный трупами и разрушениями, и чувствовал себя сломленным и опустошенным. Слова безумца эхом отдавались в моей голове, словно проклятие, наложенное на меня. “Война – наш рай… Веди войну до конца…” Я закрыл глаза, пытаясь заглушить этот безумный голос, отгородиться от той тьмы, что он пытался в меня вложить. Я не хотел верить в то, что он говорил. Я не хотел верить в то, что война – это единственное предназначение человечества. Я верил в то, что есть другой путь, путь мира и созидания. И почему я? Что я? Что он увидел во мне такого? Я всего лишь хочу найти свою Кельтавию среди этого, блять, мира! На что мне их война, зачем мне переживать за них?! С глубоким вздохом я открыл глаза. Вокруг меня все еще царила смерть и хаос. Я огляделся вокруг. Ярмарка превратилась в руины. Шары с товарами были разграблены и сожжены, земля усеяна телами убитых и раненых. Тишину нарушали лишь стоны и плач. Старик Гром, забившись в угол за перевернутым прилавком, смотрел на меня с благодарностью и… испугом? — Спасибо, что спас меня, чужеземец, — прохрипел он. — Но ты совершил большую ошибку. — Какую? – прошептал я, не понимая, что он имеет в виду. — Теперь они будут охотиться и на тебя, — ответил он. — Ты стал врагом Империи. И покоя тебе больше не будет. Его слова, словно ледяной душ, окатили меня с головы до ног. Я только что спас ему жизнь, а в ответ получил проклятие. — Но Кельтавия… — Начал я, надеясь, что он хоть что-то знает. Старик Гром прервал меня, махнув рукой: — Какая Кельтавия?! Я ничего не знаю! Уйди от меня. Уходи отсюда как можно скорее. И запомни: никому не доверяй. С этими словами он скрылся в толпе, оставив меня одного посреди развалин, в окружении боли, смерти и отчаяния. Ярмарка, обещавшая надежду, обернулась кошмаром. И я понял, что действительно заплатил слишком высокую цену. Теперь мне предстояло не только найти Кельтавию, но и выжить в войне с могущественной Империей. И я не знал, с чего начать. Тяжело дыша, я огляделся. Обгорелые шатры, разорванные ткани, разбросанные товары - ярмарка превратилась в кладбище надежд. Вокруг стонали раненые, а в воздухе висел тошнотворный запах крови и паленого мяса. Рогатой девчонки нигде не было видно. Сбежала? Не виню. Кто захочет иметь дело с проклятым убийцей? Впрочем, теперь это не имело значения. Я – "оружие". Оружие не нуждается в друзьях, оружие нуждается в цели. А моя цель осталась прежней – найти Кельтавию. И если для этого придется пролить еще больше крови, что ж, так тому и быть. Но куда идти? Старик Гром, словно крыса, сбежал в толпу, оставив меня ни с чем. Значит, придется искать другие пути. Империя… Он сказал, что теперь я враг Империи. Возможно, это мой шанс. Возможно, у Империи есть информация о Кельтавии. С этой мыслью я двинулся в сторону, противоположную от снующей в панике толпы. Мне нужно было найти представителей Империи, и заставить их говорить. Жестоко, бесчеловечно? Возможно. Но я больше не мог позволить себе роскошь колебаться. С каждым днем, с каждым часом Кельтавия отдалялась от меня. И я готов был на все, чтобы вернуть ее. Я с трудом поднялся на ноги. Каждая мышца ныла, каждый сустав скрипел, словно ржавый механизм. Боль пронизывала все мое тело, напоминая о перенесенных ранах и, вероятно, переломах. Голова кружилась, мир перед глазами плыл, но я смог. Вопреки всему, смог подняться. Казалось, сама земля сопротивлялась каждому моему движению, но я не сдавался. Преодолевая боль, стиснув зубы, я выпрямился. Медленно, неуверенно, я выпрямился во весь рост. Мои ноги дрожали, но я устоял. Внутри меня бушевала буря. Отчаяние боролось с яростью, страх — с решимостью. Но одно было ясно: я не сломаюсь. Я не позволю этому безумцу, его словам, его безумию, сломить меня. Я остался один посреди поля боя, окруженный смертью и разрушением. Но было кое-что ещё, что не давало мне покоя, что червем точило изнутри. Самоуспокоение сейчас было смерти подобно. Если эти солдаты империи оказались здесь, то это была явно не одиночная вылазка, не случайная патрульная группа. Их здесь явно больше. И они не могли быть далеко. Взрыв, бушевавшая битва, громкие крики, и предсмертные хрипы не могли остаться незамеченными. Они точно слышали этот шум. Они уже могут быть в пути, направляясь сюда, чтобы оценить ситуацию и, вероятно, закончить то, что не удалось этой группе. Вскоре, почуяв неладное, зрение наконец-то сфокусировалось. Вдали, словно предвестники надвигающейся беды, я заметил группу солдат, приближающихся к ярмарке. Они шли четким, выверенным строем, будто механические куклы, в начищенных до блеска доспехах, с высоко поднятыми головами, словно не замечая царящего вокруг беспорядка. Имперцы. Мои враги. Я остановился, прикидывая свои шансы, оценивая свои ничтожные возможности. Нападать в лоб, в таком состоянии, против этой организованной машины смерти – самоубийство, медленное и мучительное. Нужно было придумать что-то более хитрое, что-то такое, что позволило бы мне выжить. А возможно, даже отомстить. Взор блуждал по полю сражения, выискивая хоть какой-то шанс, хоть малейшую зацепку. Взгляд зацепился за перевернутую повозку с сеном, валявшуюся у обочины. Идея, словно искра, вспыхнула в моем измученном сознании. Идеальное укрытие. Скрыться там, дождаться момента. Не теряя ни секунды, я направился к повозке, тяжело переставляя ноги. Добравшись до нее, я затаился за опрокинутыми колесами, вдыхая запах прелой травы и навоза. Сжимая в руке обломок меча, осколок того самого оружия, что было использовано в бою ранее, я приготовился ждать. Пусть они подойдут поближе, пусть почувствуют себя в безопасности, уверенные в своем численном превосходстве, в своем могуществе. Пусть думают, что битва уже окончена, что здесь лишь беззащитные трупы. Тогда-то я и покажу им, что значит гнев человека, потерявшего все. Что значит гнев оружия, готового к последнему, отчаянному рывку. Некоторое время спустя, казавшееся вечностью, имперцы поравнялись с повозкой. Их шаги отдавались гулким эхом в тишине, словно отсчитывая последние секунды моего существования. Они не подозревали о засаде, продолжая неспешно маршировать, словно на параде, уверенные в своей непобедимости. Пора. Момент настал. С диким, первобытным криком, вырвавшимся из самой глубины души, я выскочил из-за укрытия, обрушиваясь на ближайшего солдата. Этот крик, полный ярости и отчаяния, должен был посеять в их рядах панику, нарушить их выверенный строй. ЭТО ИХ НАПУГАЕТ! Удар обломком меча, заточенным до бритвенной остроты, пришелся точно в горло. Солдат захрипел, булькая кровью, рухнув на землю, словно подкошенный. А я уже переключился на следующего, действуя с яростью и отчаянием обреченного. Нужно действовать быстро и жестоко, не давая им опомниться, не давая им шанса организовать сопротивление. Яростная пляска смертоубийства началась снова. Ожесточенный бой, разгоревшийся с неожиданной силой, ошеломил имперцев. Лошади, испугавшись внезапного нападения и дикого крика, вздыбились на дыбы, сбрасывая солдат с седел. Те, потеряв равновесие, грохнулись на землю, словно картофельные мешки, набитые мясом. Ярость! Она вела меня, придавала силы. Я обрушился на каждого, вырывая кинжалы из их поясов и вонзая в глотки, перерезая артерии. Кровь брызнула фонтаном, заливая лицо теплой, липкой жижей. Но один из имперцев успел подняться и, матерясь, броситься на меня, вонзая кинжал в плечо. Острая боль пронзила тело, но я не позволил ей остановить меня. Если бы я не осознал опасность, лезвие вошло бы мне в шею, перерубив позвоночник пополам, оборвав мою жизнь в одно мгновение. Инстинктивно я развернулся, принимая удар в плечо, жертвуя собой, чтобы выиграть время. Он повалил меня на землю, обрушившись всей своей тяжестью, озлобившись, как загнанный зверь. Принялся остервенело колотить по лицу наручем, раз за разом, безжалостно. Каждый удар отдавался адской болью, обжигая холодом стали и горячей кровью, текущей из разбитого носа и рассеченной брови. В глазах поплыли багровые звезды, зрение меркло, а сознание ускользало. Я чувствовал, как приближается тьма, как она поглощает меня, лишая последних сил. Но я не сдавался. В мыслях – она. Собрав последние крохи воли, я сжал ноги под собой, словно пружину, и с яростью, на которую был только способен, толкнул врага в живот. От неожиданности тот отлетел назад, словно отброшенный взрывом, и рухнул на спину, тяжело дыша. Молниеносно, воспользовавшись его замешательством, как только позволяла боль, я вырвал кинжал из кровоточащего плеча и с остервенением, граничащим с безумием, вонзил его в его голень, пробивая кость. Хруст сломанной кости, словно выстрел, пронзил тишину. Кровь хлынула из раны, окрашивая землю в багровый цвет. Я вскочил на его торс, оседлав его, как дикого коня, хватая за грудки изорванного мундира, и прорычал, скаля зубы в звериной злобе: – Кельтавия! Где она?! Ты знаешь что-нибудь о ней?! Я тряс его, как тряпичную куклу, не обращая внимания на его хрипы, предсмертные стоны и мольбы о пощаде. Мне было плевать на его страдания. В глазах помутилось, и я уже плохо осознавал, что творю. Только имя Кельтавии звучало в голове, как навязчивая мантра, как единственная нить, связывающая меня с реальностью. Мне нужна правда. Любой ценой. Кровь, пот, ненависть. Больше ничего… Ничего не имело значения. Только имя. Кельтавия. Где она? Что с ней стало? Ответы на эти вопросы были всем, что у меня осталось. — Отвечай… — Прорычал я, занося кулак для нового удара. Ярость, словно дикий зверь, рвалась наружу, требовала крови, мести. Кулак обрушился на его лицо, сокрушительной силой ломая кости и разрывая кожу. Хруст костей отозвался эхом в оглушающей тишине. Кровь хлынула из его носа, окропляя мое лицо теплой, липкой мерзостью, смешиваясь с моими слезами, которых я даже не заметил. Он закашлялся от боли, хрипя и задыхаясь, а из глаз потекли слезы – явное свидетельство мучительной агонии и первобытного ужаса. Снова занеся руку, я сжал пальцы в кулак до побелевших костяшек, ощущая, как дрожь пронзает все тело, как каждая клетка кричит от боли и ярости. Ногти впились в ладонь, причиняя острую боль, но она была ничто по сравнению с той, что терзала мое сердце. Вновь удар, и на этот раз с еще большей, безумной силой. Костяшки пальцев хрустнули, словно сухие ветки, ломающиеся под ногами. Зубы солдата высыпались ему в рот, перемешавшись с кровью и слюной. Он захрипел, закашлялся, извергая из себя фонтан красной жидкости, осколки костей и раздробленные зубы. — Отвечай…! — Голос дрожал от напряжения, готовый сорваться в звериный рык, полный отчаяния и боли. Рука снова взмыла вверх, готовая обрушиться новым ударом, раздавить, уничтожить. Но внезапно, неожиданно, чья-то слабая, но настойчивая рука схватила мою, прижимая к телу, словно пытаясь остановить неумолимую силу. Я обернулся, с трудом фокусируя взгляд, и увидел Рогатую, ту самую девушку, что привела меня сюда, в этот проклятый мир. Её взгляд… В нем читался страх, ужас, отвращение, но и что-то еще… непоколебимая решимость остановить меня, удержать от падения в бездну. Она смотрела на меня с отчаянием, но делала то, что считала нужным, жертвуя собой, чтобы спасти меня от самого себя. — Пожалуйста… Хватит! — прошептала Рогатая дрожащим голосом, полным слез, мольбы и искреннего страдания. В её словах прозвучала не только мольба, но и протест против того насилия, что я творил, и… укор. Укор мне, чудовищу, погрязшему в крови, жестокости и ненависти. Её невинный, чистый взгляд, словно яркий луч света, пронзил тьму, окутавшую мою душу, коснулся самых потаенных уголков моего сердца. Я увидел в нем отражение того, кем я был когда-то, до того, как месть и потери сломали меня, превратив в то, чем я стал сейчас. Кулак разжался. Бессильно опустив руку, я отвернулся от умирающего солдата, чувствуя, как внутри что-то надламывается. Он прав… Я должен остановиться. Иначе я превращусь в настоящего монстра, от которого сбежит даже собственная тень. Сделав шаг назад, я споткнулся и рухнул на землю, не в силах больше сдерживать переполнявшие меня эмоции. Слезы потекли из глаз, капая на окровавленные руки. — Что… Что я наделал… — Прошептал я, осознавая всю глубину своего падения. — Я больше не могу… Я хочу домой. Хватит. Просто хватит. Боль, ярость, ненависть – хватит. Я больше не могу, не хочу. Весь этот мир перевернулся с ног на голову. Я просто хочу домой, в свой тихий, серый мир, где нет места подобной жестокости. Я здесь чужой. Незваный гость, принесший лишь разрушение и смерть. Может, если бы не я, то всё было бы хорошо, не было бы этой бойни, не было бы той злобы, что сейчас клокочет вокруг. Может… Может это лишь мои глаза видят зло и повод для разрушения, и я напал на добрых людей, приняв их за врагов? Может, я сам создал этот кошмар? Какой в этом толк? Зачем все это? Я ведь несу только ужас и смерть. Приношу лишь страдания и боль тем, кто оказывается рядом. Мои воспоминания… Да, они все еще остаются в моей памяти, острыми осколками, ранящими душу. Капли крови на прекрасной, бархатной женской коже. Отголоски пронзительных криков, разрывающих тишину. И я не забыл, никогда не забуду всю эту гниль, весь этот кошмар. Я – лишь зло, несущее ненависть и хаос. Я – боль и усталость. И я устал им быть, устал нести этот груз. Поднявшись на ноги, я почувствовал, как мир вокруг качается, теряет свою устойчивость. Вся ярмарка, с её обгоревшими шатрами, мертвыми телами и запахом крови, словно насмехалась надо мной, напоминая о содеянном, о моей вине. Надо уйти. Сейчас же. Немедленно. Иначе я сойду с ума, окончательно потеряю себя в этой пучине безумия. Не оглядываясь, я пошел вперед, прочь от этого проклятого места, прочь от этого мира, прочь от самого себя. Куда? Не знаю. Мне все равно. Главное – бежать. “Я - ходячая катастрофа. Сгусток боли и усталости. И я так измучился быть этим чудовищем…” “Прочь. Немедленно.” Я шел, не разбирая дороги, словно лунатик, подчиняясь лишь инстинкту бегства. Земля под ногами была твердой и неровной, колени дрожали, а в голове пульсировала боль. Нестерпимая усталость сковывала тело, лишая сил, но я продолжал двигаться вперед, не оглядываясь, не останавливаясь. Наконец, обессиленный, я рухнул на землю под сенью старого дерева, чьи ветви, словно заботливые руки, укрывали меня от палящего солнца. Прислонившись спиной к шершавому стволу, я закрыл глаза, попытался заглушить голоса в голове, но они лишь становились громче, напоминая о моих грехах, о моей вине. Кельтавия… Даже ее образ, когда-то даривший мне надежду и свет, теперь вызывал лишь боль, острую и нестерпимую. Я не достоин ее. Я превратился в чудовище, в машину для убийства, и ей будет лучше без меня, вдали от моей тьмы. Но я не могу ее бросить. Не сейчас. Не после всего, что произошло, после всех тех страданий, что выпали на ее долю. Я должен найти ее, во что бы то ни стало, даже если это будет последним, что я сделаю в этой жизни, даже если это будет стоить мне жизни. Собрав остатки сил, осколки разбитой воли, я снова поднялся на ноги. Спина горела от боли, плечо ныло, но я заставил себя двигаться вперед. Впереди ждала неизвестность, полная опасностей и испытаний. Но я больше не боялся. Я знал, что должен пройти этот путь до конца, чего бы это ни стоило. Ради Кельтавии, ради ее спасения. Ради себя, чтобы попытаться вернуть утраченную человечность, чтобы доказать себе, что я все еще человек, а не просто орудие убийства, не просто ходячая смерть. Зашагав по пыльной дороге, я оставил позади себя ярмарку смерти, эту кровавую бойню, надеясь, что когда-нибудь, в далеком будущем, я смогу искупить свою вину и обрести покой, которого так жажду. Я оставил свои клинки там, на окровавленной земле, бросил их, словно пытался убежать не только от этого проклятого места, но и от собственного отражения, от той тьмы, что поселилась внутри меня. Возвращаться было немыслимо – один лишь взгляд на это пепелище разорвал бы мне душу на части, погребя под обломками остатки человечности. Кем бы я стал, если бы Рогатая меня не остановила? Тем самым беспощадным разрушителем, что живёт во мне, готовым вырваться на свободу и уничтожить все на своем пути? Нашёл бы всех, кто носит имперские цвета, и методично уничтожил одного за другим, не испытывая ни малейшего сожаления? Ха, вполне в моём духе. Именно это я и сделал бы, в прошлом. Только ради Кельтавии я мог быть любящим и терпеливым, способным на сострадание и милосердие. Без неё… Я просто призрак, бледная тень того, кем когда-то был, пустая оболочка, движимая лишь жаждой мести. Чем глубже я забирался в лесную чащу, тем сильнее немели конечности, словно скованные льдом. Дыхание становилось тяжелым и прерывистым, а зрение затуманивалось. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, движения превращались в неуклюжие, деревянные потуги. Постепенно я замедлялся, пока совсем не замер, не в силах поднять ногу, чтобы сделать следующий шаг. Ноги будто наполнились ртутью, свинцовой тяжестью тянущей к земле, а по спине пробежали ледяные мурашки, предвещая неминуемый крах. “Переутомление”, - мелькнула слабая мысль в затуманенном сознании. “Нужен отдых. Необходимо передохнуть, чтобы двигаться дальше.” Опустившись на сгнивший ствол, я зажмурился, пытаясь унять прерывистое дыхание. Но покой не приходил. Сознание разрывали обрывки воспоминаний - искажённые лица, отблески стали, вонь горелого мяса. Ощущение было такое, будто из меня вычерпали всю жизненную силу. "Нужно двигаться", - прошептал я. Сидеть сложа руки и ждать кончины - не выход. Кельтавия... Я обязан её найти. Когда я открыл глаза, лес вокруг преобразился. Деревья застыли в неестественной неподвижности, листва не шелестела. Даже птицы умолкли, словно затаившись перед бедой. И тогда я почувствовал Его. Холод. Проникающий в костный мозг, вымораживающий душу холод. Не обычный ночной озноб, а нечто куда более зловещее. Рука инстинктивно потянулась к пустым ножнам. Безоружен. Уязвим. Ужас сковал тело, парализовал волю. Я знал - за мной наблюдают. Чьё-то злое, нечеловеческое внимание впивалось в спину. И тогда раздался Он. Шёпот. Едва уловимый, будто доносящийся из другого измерения. "Ты никуда не денешься..." - прошептал голос, от которого сердце замерло. - "Ты мой..." Я не мог пошевелиться. Только сейчас осознал - я вне своего тела, но всё ещё в нём. Астральная ловушка? Или сонный паралич? Мысли путались, а леденящий ужас проникал всё глубже, заполняя сознание чёрной, вязкой массой. Опустившись на покрытый мхом и сгнивший ствол поваленного дерева, я зажмурился, пытаясь унять прерывистое, хриплое дыхание, обуздать бушующую в теле дрожь. Но покой не приходил. Сознание разрывали обрывки воспоминаний, словно кадры кошмарного сна – искажённые лица, застывшие в гримасе ужаса, отблески стали на клинках, вонь горелого мяса, смешанная с запахом крови и страха. Ощущение было такое, будто из меня вычерпали всю жизненную силу, оставив лишь пустую оболочку, готовую рассыпаться в прах. “Нужно двигаться”, - прошептал я, силясь поднять голову. Сидеть сложа руки и ждать кончины – не выход, не для меня. Кельтавия… Я обязан её найти, несмотря ни на что, несмотря на усталость, боль и страх. Она ждет меня. С трудом, словно сквозь пелену, я открыл глаза. И увидел, что лес вокруг преобразился, изменился до неузнаваемости. Деревья застыли в неестественной неподвижности, словно изваяния, вырезанные из камня, листва не шелестела, не колыхалась, а висела безжизненными лохмотьями. Даже птицы умолкли, словно затаившись перед неминуемой бедой, предчувствуя нечто зловещее. И тогда я почувствовал Его. Холод. Проникающий в костный мозг, вымораживающий душу, леденящий кровь. Не обычный ночной озноб, а нечто куда более зловещее, нечто потустороннее, леденящее своим присутствием. Рука инстинктивно потянулась к пустым ножнам, где раньше покоились мои верные клинки. Безоружен. Уязвим. Беззащитен. Ужас сковал тело, словно ледяные оковы, парализовал волю, лишая возможности двигаться, дышать. Я знал – за мной наблюдают. Чьё-то злое, нечеловеческое внимание впивалось в спину, прожигая насквозь, словно клеймо. И тогда раздался Он. Шёпот. Едва уловимый, еле слышимый, будто доносящийся из другого измерения, из мира мертвых. “Ты никуда не денешься…” - прошептал голос, от которого кровь застыла в жилах, а сердце замерло в предчувствии неминуемой гибели. – “Ты мой…” Я не мог пошевелиться, не мог издать ни звука, не мог даже вдохнуть. Лишь осознавал, что попал в ловушку, в западню, выбраться из которой, возможно, не удастся. Только сейчас, когда было слишком поздно, я понял, что произошло. Я вне своего тела, но всё ещё в нём, словно запертый в клетке, наблюдающий за тем, как кто-то другой завладевает моей жизнью. Астральная ловушка? Сонный паралич? Или нечто гораздо более страшное и необъяснимое? Мысли путались, как клубок змей, а леденящий ужас проникал всё глубже, заполняя сознание чёрной, вязкой массой, поглощая остатки разума. Кошмар должен скоро рассеяться. Это всего лишь сон, наваждение, вызванное усталостью и потрясениями. Нужно просто переждать, перетерпеть, пока оковы сонного ступора ослабнут, и все пройдет, как страшный сон. Но время тянулось мучительно медленно, и дышать становилось невыносимо. Будто невидимый великан сжимал грудную клетку костяными пальцами, методично вонзая в ребра осколки кремния, разрывая легкие на части. Вдох… Выдох… Лёгкие наполнялись воздухом с мучительным усилием, никогда до конца, словно я пытался дышать под водой. Веки словно окаменели, перестав моргать, отчего в глазах разгоралось нестерпимое жжение, словно их засыпали песком. И тогда из тьмы, из самой глубины моего подсознания, выползло воплощение моих самых страшных фобий, материализовавшийся кошмар. Длинное, неестественно вытянутое, оно возвышалось надо мной подобно материализовавшемуся мраку, загораживая собой весь свет. Нижняя челюсть отсутствовала, и из зияющей раны, обнажая кости и сухожилия, стекала чёрная, вязкая субстанция, свисая кровавыми сосульками с обнажённых мышц. Хриплые, булькающие звуки дыхания, похожие на плеск гниющей воды, разрывали тишину прямо перед моим лицом, забрызгивая кожу ледяной слизью, от прикосновения которой по телу пробегали мурашки отвращения. В нос ударило зловоние разлагающейся плоти, запах могилы и тлена, вызывая спазмы в желудке и приступ тошноты. Я попытался завопить, издать хоть какой-то звук, но губы предательски не шевелились, словно зашитые невидимой нитью. Пытался дёрнуться, вырваться из этого кошмара, но тело оставалось неподвижным, словно парализованное. Я оказался в ловушке собственного ужаса, не способный пошевелить даже ресницей, беспомощно наблюдая за тем, как ко мне приближается моя гибель. Чудовище наклонилось ближе, и в его пустых глазницах, где когда-то должны были быть глаза, вспыхнули зловещие огоньки, словно отражение адского пламени. Его шёпот, похожий на скрежет ножа по кости, на вой ветра в пустой могиле, заполнил сознание, проникая в самые потаённые уголки души: “Ты мой…” Я безуспешно пытался отвернуться, отгородиться от этого кошмара, но не мог. Сомкнуть веки – они будто приросли, словно склеенные невидимым клеем. Тварь приближалась, ее тленное дыхание, холодное, как дыхание смерти, обжигало лицо. Холодные, костлявые пальцы, покрытые гниющими лохмотьями плоти, коснулись щеки, оставляя на коже ощущение ледяного прикосновения кончины. “Мы будем вместе…” - прозвучали слова, полные обещания вечного кошмара, вечного единения с этим ужасом. От этого прикосновения по спине пробежали ледяные мурашки, словно касание самой смерти. Я знал – сейчас случится нечто невообразимое, нечто, что навсегда изменит меня, уничтожит остатки моей человечности. И вдруг… …Треск сломанной ветки, пронзивший ночную тишину, словно удар грома. Шёпот оборвался на полуслове. Чудовище застыло, словно превратилось в изваяние, высеченное из черного камня. И в тот же миг… …Раздался душераздирающий рёв, наполнивший лес первобытным ужасом. Рёв, в котором смешались боль и бешенство, отчаяние и гнев, словно доносящийся из самой преисподней, из глубин ада. Рёв… который я узнал бы среди тысячи других, даже в этом проклятом мире. Кошмар оборвался. Неожиданно, резко, словно кто-то перерезал невидимую нить, связывавшую меня с пучиной ужаса, освобождая из ледяных оков. Чудовище испарилось, растаяв во тьме, как дым, как утренний туман. Шёпот стих, оставив после себя лишь гулкую, звенящую тишину, наполненную предчувствием неминуемой беды. Но ужас не отпускал, не отступал. Он сковывал мои кости ледяными оковами, не позволяя сделать ни шага, лишая возможности двигаться. Сердце бешено колотилось, словно бешеная птица, пытающаяся вырваться из клетки, а легкие сжимались, будто в тисках, выдыхая короткие, неровные глотки воздуха. С трудом приподнявшись, опираясь на ствол дерева, я окинул взглядом окрестности. Лес стоял невозмутимый, словно ничего не случилось, словно кошмар был лишь плодом моего воображения. Лунные лучи пробивались сквозь листву, выписывая на земле причудливые узоры теней, создавая иллюзию покоя и безмятежности. Но в этой кажущейся безмятежности таилась угроза – что-то незримое, невыразимое, заставляющее кожу покрываться мурашками, а кровь стынуть в жилах. И снова – крик, пронзивший тишину, как удар клинка. Теперь громче, отчетливее, ближе. И я узнал этот голос, несмотря на охвативший меня страх. Та самая рогатая девчонка, та самая, что привела меня в этот мир, и теперь звала на помощь, моля о спасении. Не раздумывая ни секунды, поддавшись инстинкту, я вскочил на ноги, словно ужаленный, и рванул в сторону, откуда донёсся её голос, разрывающий тишину крик отчаяния. Что бы там ни происходило, что бы ни поджидало меня впереди – я обязан помочь. Она выручила меня на ярмарке, спасла от безумия, удержала от падения в пропасть, и теперь пришла моя очередь отплатить за ее доброту, за ее милосердие. Я мчался сквозь чащу, продираясь сквозь густые заросли, спотыкаясь о корни деревьев, не замечая, как колючие ветки рвут кожу в клочья, царапая лицо и руки, оставляя на теле багровые полосы. Адреналин пенился в жилах, словно кипящая лава, заглушая ноющую боль в плече и свинцовую усталость, которая еще недавно сковывала меня, лишая сил. Вскоре, спотыкаясь и падая, поднимаясь и снова бежа, я вырвался на небольшую поляну, залитую лунным светом, словно сцена, освещенная прожектором. И то, что предстало передо мной, вогнало в оцепенение, словно ледяной клинок, вонзившийся в самое сердце. Посреди лужайки, в отчаянной схватке за жизнь, металась она – рогатая девчонка. Её пёстрый сарафан был изорван в клочья, обнажая бледную, испуганную кожу, а по лицу струилась кровь, смешиваясь со слезами, оставляя грязные разводы. Она отбивалась от стаи матёрых волков, огромных и свирепых, чьи глаза горели в лунном свете, как угли в печи. Оскалив пасти, обнажая острые клыки, они рвались к ее горлу, жаждуя крови, предвкушая добычу. В её руках – массивная ветвь, толстая и тяжелая, которой она отчаянно отмахивалась от нападающих, пытаясь защитить себя от неминуемой смерти, от неминуемого растерзания. Некоторые волки хромали, скулили, получив болезненные удары, но не отступали, стояли на своём, окружая ее, как кольцо смерти. Один удачный выпад, гулкий мах, и один из волков отлетел назад, к дереву, оглушенный ударом. Но исход был предрешён. Звери были сильнее, быстрее, голоднее. И времени на раздумья не оставалось. Я не мог больше медлить ни секунды, не мог позволить ей погибнуть. Схватив с земли увесистый булыжник, тяжелый и шершавый, я с яростным рёвом, полным отчаяния и гнева, бросился вперёд, в самое пекло схватки. Камень врезался в голову одного из тварей, оглушив его, словно удар молота. Тот взвыл от боли и неожиданности и отпрянул, шатаясь из стороны в сторону, дезориентированный и удивленный. Пользуясь их секундным замешательством, я рванул к девчонке и вцепился ей в запястье, силой выдергивая из смертельной схватки, спасая от неминуемой гибели. – Беги! – прохрипел я, силясь перекричать волчий вой, увлекая ее за собой в тёмную чащу, прочь от опасности, прочь от смерти. Но в голове роились вопросы, заглушая крики ужаса и ярости: Что она вообще здесь делает? Что она тут забыла, вдали от деревни, в логове хищников, в самом сердце леса? Не оглядываясь, мы бежали сквозь лес, словно загнанные звери, преследуемые неумолимым роком. За спиной слышалось злобное рычание волков, становившееся все тише и тише по мере того, как мы углублялись в чащу. Но я знал – они не отстанут. Волки вынюхивали добычу, и вкус человеческой крови уже раззадорил их голод. Они будут преследовать нас до тех пор, пока не настигнут, или пока мы не найдем надежное укрытие. Наконец, выбившись из сил, мы остановились на небольшой полянке, окруженной густыми зарослями кустарника. Здесь, в тени деревьев, мы могли перевести дух и обдумать дальнейшие действия. Рогатая девчонка тяжело дышала, прислонившись спиной к стволу дерева. Ее лицо было бледным, измазанным кровью и грязью. Она дрожала всем телом, то ли от страха, то ли от холода. — Наконец-то нашла… – прошептала она, словно выдохнув облегчение. — Что ты здесь делала? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, несмотря на бушующее внутри смятение. – Зачем ты забралась так далеко в лес? — Ты ушёл из деревни, словно чем-то маним, – ответила она, не отводя взгляда. — Ты даже моих слов не услышал. Прости, что не отдёрнула, но твой бой с имперцами- — Ладно, хватит, — Перебил я, жестом приказывая ей замолчать. Ее слова, полные переживания и заботы, лишь усиливали чувство вины, терзающее меня изнутри. Сейчас не время для сантиментов. Нам нужно было выжить. Волки всё равно догонят, сил у меня нет – признался я себе, чувствуя, как отчаяние снова подступает к горлу. Тело ломило от усталости, плечо горело от боли, и я понимал, что долго не протяну. – Беги в деревню, я их отвлеку, – Предложил я, стараясь говорить как можно увереннее, хотя внутри все сжималось от страха. Другого выхода у меня не было. Из-за меня не должен кто-то умирать - это не входило в мои планы, я и так навредил этому миру. – Ты идиот? Я тебя не для этого по лесу искала, чтобы тут бросить? Вместе или никак, – упёрто высказала она, скрестив руки на груди. В ее словах звучала непоколебимая решимость, граничащая с безумием. Она была готова пойти на смерть вместе со мной, лишь бы не оставить меня одного. И это меня пугало. Я не хотел, чтобы она погибла из-за меня. Что сейчас делать? Сил осталось мало, рогатая леди упрямо не желала уходить, а возиться с этим сейчас хотелось меньше всего. Времени оставалось в обрез. Вдали разразился вой стаи, приближающийся с устрашающей скоростью. В горле подступил ком, а со лба сошла свежая испарина, смачивая лицо холодными каплями пота. – “Давай, думай!” – крикнул я в своей голове, пытаясь хоть как-то подстегнуть остатки разума. Но от этого идей больше не становилось. В голове царил беспорядок, мысли путались, страх сковывал. И вдруг я ощутил, как меня резко подняли, рывком, и так же резко потянуло вперед, сквозь чащу. – Чтооо…-! – пытался сказать я, но перехватило дыхание. Мои глаза, расширенные от ужаса и изумления, увидели, как ноги этой рогатой леди быстро, невероятно быстро волокли меня по лесу. Скорость была такой, что деревья сливались в размытые полосы, а воздух свистел в ушах. И это было… даже слишком быстро! Что же она такое вытворяет? До этого я не замечал в ней такой силы. Что сейчас творится? Куда она так несётся? Просто закинула меня на плечо, словно мешок картошки, и рванула с места, словно паровая машина, вгрызаясь ногами в землю и оставляя за собой лишь клубы пыли и сломанные ветки. С каждой секундой скорость увеличивалась, превращая наше бегство в безумную гонку на остаться в живых. Таким темпом волки даже не успеют за ней, подумал я, пытаясь удержаться на ее плече. Но зачем? Зачем она так рискует? Почему не бросит меня и не спасет свою жизнь? Вызволять меня…? Зачем я ей сдался? Минута, две… Время тянулось, казалось, целую вечность. Под оглушительный гул ветра и стук собственного сердца, я стал ощущать невыносимую тяжесть век, словно на них положили свинцовые пластины. Даже боль в теле, казалось, отошла на второй план, не в силах помешать векам всё чаще и чаще закрываться на долгие, убаюкивающие секунды. Я умираю? Это конец? Если так, то я не хочу. Не сейчас. Слишком рано. Слишком многое еще не сделано. Но… Может, так будет лучше? Может, это единственный выход из этого кошмара, из этой пучины боли и разрушения? Прекратить все страдания, уйти от ответственности, от этого груза вины, давящего на плечи? Нет. Я слишком многое сделал, чтобы так закончить. Я должен найти Кельтавию. Я должен искупить свою вину. Я должен бороться до конца. Но в тоже время я так хочу спать… Сон, казалось, был единственным спасением, единственным способом укрыться от этого безумного мира, от нарастающего ужаса. И я уснул. Провалился в бездну, в черную, беспросветную пустоту. Отпустил себя. Сдался на волю усталости и боли. Сознание погасло, словно свеча, задутая ветром. И в этой темноте не осталось ничего. Ни страха, ни боли, ни отчаяния. Только тишина. И забвение.