Forevermore

Это так страшно - разочаровываться в людях,

за которых готов был отдать всё.

- Нет ничего плохого в здоровом питании человеческой кровью из банка крови. Ты никого не убьёшь. Проблема Дэймона в том, что он такой чертовски навязчивый: всегда нарушает границы личного пространства, подходит вплотную, говорит в самое лицо. Вот и сейчас Стефан чувствует его дыхание, может пересчитать каждую ресницу, видит крошечные трещины на его сухих губах; на мягких алых губах, от которых сложно отвести взгляд, как и от растрёпанных волос, острых скул, расстёгнутого воротника чёрной рубашки, подчёркивающей бледность кожи и острые ключицы. От Дэймона пахнет сладковато-свежим парфюмом с травяными нотами и кровью, которую он только что пил из всё ещё полного бокала. Стефан хотел бы схватить его за грудки, прижать к стене и... - У меня есть причины, - роняет он и делает несколько шагов назад, подальше от соблазна. - Что за святые причины? Мы никогда это не обсуждали. Знаешь, я бы с удовольствием послушал эту историю. Стефан не сомневается. Что Дэймон всегда любил, так это совать нос не в своё дело. Проблема в том, что Стефан не собирается делиться с ним своими мыслями и сомнениями; не собирается делиться с ним правдой, от которой отгораживался столько лет. Не из стыда. Не из страха. Не ради себя. Дэймон не раз говорил ему перестать прятать настоящего себя, перестать отказываться от крови, призывал сбросить все маски. Знал бы он, как часто Стефан почти поддавался. Знал бы он, как это тяжело - сдерживать себя, когда он рядом, особенно такой: нахальный, самоуверенный, развалившийся в кресле с полным вызова взглядом и запрокинутой головой, выставляющей напоказ крепкую шею. - Тебе это действительно нравится, не так ли? Наблюдать, как я борюсь, - спрашивает он, даже если знает ответ раньше, чем слышит его. - Очень, - с усмешкой отвечает Дэймон, сверкая лукавыми глазами. - Не хочу тебя расстраивать, Дэймон, - говорит он, скрещивая руки на груди и вскидывая подбородок, - но я действительно держу это под полным контролем. - Да? - так много сомнений. - Да, - твёрже этой лжи только древние скалы. На мгновение, всего на мгновение Стефану кажется, что Дэймон выглядит сожалеющим, как будто уверенность Стефана в своей правде искренне разочаровала его, но - проходит секунда, другая, и Дэймон возвращается в своё привычное состояние, в котором издевательства над Стефаном занимают главные места в списках по жизни. Оставленный бокал с кровью? Слабо. Сладкие мычащие звуки, которые Дэймон издавал, явно насмехаясь над ним, когда вернулся за бокалом и начал отпивать из него на ходу? Ему повезло, что контроль Стефана хотя бы отчасти такой крепкий, как он лгал говорил. Когда это началось? Стефан и сам не знает. Возможно, это всегда было там: в глубине его души, слишком ранимой и уязвимой для мира вокруг. Их отец был жесток, учителя были суровы, обязанностей было так много, с самого детства, и Стефан всегда завидовал мальчишкам из деревни, которым жилось так свободно и легко. Единственное, что позволяло ему держаться, это Дэймон. Его старший брат был самым лучшим на свете. Он всегда был рядом, всегда выслушивал его, никогда не смеялся над ним и не стыдил, всегда защищал его. Он был его опорой, его защитой, его утешением; его всем. Стефан не мог желать лучшего брата и каждый день благодарил Бога за то, что Дэймон есть у него. Когда появилась Кэтрин, всё изменилось. Она была совершенна, обворожительна и так чиста. Как только она вошла в его жизнь, Стефан почувствовал себя так, будто освободился от мирских оков. Её присутствие рядом, звук её голоса, тепло её прикосновений, её милое кокетство и румянец на круглых щеках - всё это пленяло его, и когда она ответила на его чувства, он был так счастлив. Казалось, что они с Кэтрин созданы друг для друга, и Стефан не мог дождаться того дня, когда познакомит её с Дэймоном. Он знал, брат будет счастлив за него, даст несколько дельных советов, прикроет перед строгим отцом их свидания. К тому же, Стефану казалось, что это отличная идея - чтобы его дорогой старший брат и не менее дорогая возлюбленная нашли общий язык. Вот только всё не было так, как он мечтал. Точнее, Кэтрин оказалась совсем не такой, как он думал. Под милой маской скрывался демон: жадная, порочная, опасная тварь. Хотя он не знал этого с самого начала, конечно. Нет, всё началось с того, что она пленила и Дэймона, начав заманивать его в свои сети. Стефан не был дураком. Он знал, что его брат не поступил бы с ним так. Что Кэтрин сказала ему, как обманула его, заставив поверить, что чувства Стефана не будут задеты? Он так и не узнал, зато почти сразу заметил провалы в своей памяти, размытость воспоминаний; очень скоро заметил и странные раны на своей шее, которые появлялись только после ночей с Кэтрин и были не только у него, но и у Дэймона, который умело, но недостаточно для наблюдательности Стефана, прятал их за шёлковыми платками. - Что ты такое? - осмелился спросить он однажды сквозь дымку удовольствия, пока она сидела на его бёдрах, и это его кровь пятнала её губы, не так ли? Она рассмеялась: легко, свободно, бесконечно довольно. Она сказала, что является всем, чего он только мог желать; что знает, как подарить ему настоящую свободу и как исполнить все его заветные желания; что исполнит те его желания, о которых он и сам не знает. Тогда он не понимал. Тогда он был напуган тёмной правдой и не знал, что ему делать. Кэтрин была вампиром и хотела его и Дэймона рядом с собой. Но тогда как Дэймон был пленён ею и не желал поворачивать назад, нисколько не напуганный правдой, Стефан был в ужасе. Он любил Кэтрин, но не вампира, что скрывался под её маской. Вечность на двоих? На троих? Пить кровь? Убивать людей? Стать погубленной душой, от которой отвернётся Бог, и позволить Дэймону тоже утонуть в грехе? Нет. Нет, Стефан не хотел этого. Дэймон спасал его столько раз. На этот раз он собирался спасти Дэймона. О каких именно желаниях говорила Кэтрин, Стефан понял гораздо позже, уже после своего обращения. Оглядываясь назад, это было очевидно. Дэймон, Дэймон, Дэймон - это всегда был Дэймон. Стефан с детства восхищался им, хотел быть похожим на него, завидовал его внешности, жаждал его одобрения и внимания. Дэймон был всем его миром, и когда Кэтрин обратила своё внимание и на него, Стефан ошибся в причинах своей ревности, в том, кого именно к кому ревнует. Он думал тогда, влюблённый по уши, что не хочет делиться Кэтрин, что Дэймон предал его, раз позволил себе тайные отношения с его девушкой. Но это был самообман. Дело никогда не было в Кэтрин. Единственным, кого Стефан желал, был Дэймон. Именно поэтому Кэтрин и запустила в него свои когти, не так ли? Она знала из его крови, из глубин его сердца, что он любит брата куда сильнее, чем должен был позволять себе. Он не осознавал этого тогда, но она поняла сразу, как поняла и то, что Стефан никогда не останется с ней в вечности без Дэймона. Поэтому она начала крутить с ними обоим, поэтому качала их обоих своей кровью, поэтому соблазняла Дэймона развратными обещаниями, туманящими разум. Вот только она так и не добилась своего. Она была убита, как они тогда думали, и Дэймон не достался ей, он достался Стефану. Стефан не гордится тем, что он сделал. Насильное обращение Дэймона испортило отношения между ними на десятилетия. Но он не мог поступить иначе. Влюблённый в Кэтрин, Дэймон едва не лишился рассудка, когда она была сожжена. Он собирался умереть. Он думал, что жизнь без Кэтрин бессмысленна, и хотел оставить Стефана одного. Если бы не отец и его кровь, Стефан с радостью ушёл бы вместе с Дэймоном, но он уже обратился, и это изменило его. Вампиризм обострил всё худшее в нём, и желание держать Дэймона рядом, хранить его для себя и никуда не отпускать, победило его желание предоставить брату выбор. Он пустил той несчастной девушке кровь - Боги, он назвал её, живого человека, подарком - и заставил Дэймона выпить её. И за всё это время он ни капли не пожалел о содеянном. Дэймон поклялся превратить его жизнь в ад и успешно делал это, но Стефану было всё равно, потому что он тонул в вампиризме, тонул в глубинах своей новой сущности, и всё, что имело значение, это что Дэймон раз за разом возвращается к нему. Если бы Кэтрин была рядом, она бы только мешала, переманивая внимание Дэймона на себя. Стефану было жаль, что она умерла; жаль, что умерла та прелестная милая Кэтрин, которую он однажды полюбил, но он совсем не жалел о смерти Кэтрин-вампира. Как бы он смог делить Дэймона с ней, когда хотел его только для себя? Это никогда, никогда бы не смогло сработать. Живая Кэтрин была бы постоянной угрозой. Стефан и без того чуть не потерял из-за неё брата. Он не собирался допускать этого вновь. И ведь местами и проблесками всё было так хорошо, просто восхитительно. Дэймон и в самом деле всегда возвращался, и до очередной ссоры, до очередной подставы с его стороны, до очередного заговора они так чудно проводили время вместе. Чего стоит только воспоминание о том старом разорённом особняке, в котором Стефан на какое-то время остановился посреди глуши, чтобы немного отдохнуть от шума высшего света. Дэймон нашёл его там, присоединился к нему, и разве это не было подарком самой судьбы? Именно тогда Стефан окончательно убедился в том, что Дэймон должен принадлежать ему: когда впервые попробовал его кровь и в полной мере осознал, что не отдаст его; никому, никогда, ни за что. К сожалению, вместе с этим осознанием появилась и проблема. Стефан не мог заставить Дэймона остаться, не мог заставить его полюбить себя в ответ, не мог принудить его. Он и без того испортил их отношения насильным обращением, так что ему нужно было действовать тонко, осторожно. ... не то чтобы он был тонок и осторожен, когда при помощи Зака чуть не запер отравленного вербеной Дэймона в склепе, только для себя. Шанс был, как нашёптывала ему на ухо тёмная тварь в глубине его сердца, ведь Дэймон был так податлив под ним, так послушен, так добровольно уязвим. От воспоминаний о его растрёпанных кудрях, подёрнутых пеленой удовольствия потемневших до синевы глаз и срывающихся с распахнутых губ заполошных вздохов у Стефана кишки в узел завязывались. Всё в нём кричало схватить, запереть, удержать, но - Дэймон не принадлежал ему. Он был свободным человеком, вампиром, живым существом с собственной волей, и Стефан не мог посадить его на цепь. Вот только это желание становилось всё сильнее, и если бы в его жизни не появилась Лекси, кто знает, чем бы всё закончилось; что Стефан сделал бы, чтобы оставить Дэймона себе. Годы пролетели незаметно. Стефан ждал новых встреч с Дэймоном, как другие ждут стихийные бедствия: отчасти с ужасом и напряжением, отчасти с необъяснимым волнением и тревогой, отчасти в желании увидеть нечто дикое, неподконтрольное, опасное. Он сумел обуздать свою сущность, сумел обуздать свою жажду крови, и после этого стало немного проще смотреть на мир, но - его чувства в отношении Дэймона так и не изменились. Менее жадно, менее хищно, менее алчно, он всё ещё хотел его, всё ещё желал его, и каждое появление Дэймона ощущалось сладким ядом, окунутой в человеческую кровь ветвью вербены. Стефан страдал от этого; наслаждался этим; мечтал избавиться от этого ощущения; мечтал утонуть в нём с головой. С появлением Елены всё в его жизни отчасти изменилось. Она была так похожа на Кэтрин, которую он полюбил когда-то. Без тёмной стороны, без вампиризма, без всей этой порочной гнили внутри. Она была замечательной, и Стефан очень быстро почувствовал, как привязывается к ней, как влюбляется в неё. Он не считал это чем-то неправильным. Более того, Елена была ему полезна. Она постоянно взывала к его человечности, вынуждала помнить о том, что нужно держать себя в руках, и о многом другом. Хрупкая, наивная, ранимая - человек - она нуждалась в деликатном обращении, как ваза из хрусталя, и это здорово помогало Стефану в его мантрах по собственному контролю. Когда Дэймон объявился в Мистик Фоллс, Стефан нисколько не удивился. У его «мучителя» всегда было удивительное чутьё на его душевный покой, вызывающий у Дэймона аллергию. Нападения, трупы, жестокость, ядовитые издевательства: всё как в старые добрые времена, только немного обострённое фактом существования Елены, у которой было лицо Кэтрин. Стефан не хотел, чтобы Дэймон приближался к Елене, и на то было множество причин. Одной из них был тот факт, что Елена была его, он первым нашёл её - ну, так он тогда думал - она принадлежала ему, и вампирская сущность рычала внутри Стефана о том, что он не будет делиться. Другой причиной, куда более важной, были сомнения в том, что если Дэймон как следует постарается, Елена не устоит. Да что уж там, Дэймону и стараться не было нужды. Он всегда был очаровательным, обаятельным, чрезмерно привлекательным. Стефан не стал бы ревновать Елену к нему - человек, недолговечна, всё это несерьёзно, отвлечение, развлечение - но он знал, что будет сходить с ума от ревности, если Дэймон проявит к ней интерес и внимание. Особенно если учесть, как именно не доверяющий эмоциям из-за возможности их отключения Дэймон мог бы проявить свою признательность. Он как-то сказал Стефану, что тела говорят за людей лучше любых слов. С него сталось бы поцеловать Елену или даже переспать с ней не из великой любви и желания, а из благодарности за её дружбу. Стефан знал бы причины и мотивы, но это не отменило бы того, что он пожелал бы разорвать Елену на тысячу частей; возможно, и Дэймона вместе с ней. К тому же, практика показала, что Дэймон был таким мягкосердечным в глубине своей очернённой грехом крови Кэтрин души. Если бы он каким-то образом влюбился в Елену, по-настоящему, и потерял её - люди так хрупки, они смертны - Стефан не был уверен, что его хватит, чтобы собрать из осколков чужое разбитое сердце. Он не мог этого допустить. Сердце Дэймона было его. Дэймон был его. Никто не должен был стоять между ними. Воспоминания вновь переполняют разум Стефана, подбрасывая картины, рисующие Дэймона растрёпанным, вальяжным, полным удовольствия от крови. Растянутые в усмешке губы, острые клыки, лукавые взгляды из-под ресниц, мягкие волосы, в которые так и хочется запустить пальцы. Стефан не знает наверняка, понимает ли Дэймон, какое влияние оказывает на него, специально ли постоянно нарушает его личное пространство, делясь своим теплом и запахом, но у него от этого голова кругом. Как же сложно удерживать себя в руках; как сложно контролировать свой голод и жажду до единственных двух вещей, что имеют для него настоящее значение: кровь и Дэймон. Наливая в гранёный стакан янтарный бурбон, Стефан глубоко вдыхает его аромат, а после выпивает залпом; почти сразу жалеет об этом, потому что это любимый напиток Дэймона, и его вкус и запах мгновенно вызывают множество воспоминаний; ещё больше неуместных, опошленных его воспалённым голодом разумом ассоциаций. Как было бы хорошо пить его с губ Дэймона. Как было бы хорошо пить его, попробовав перед этим кровь Дэймона. Как было бы хорошо поить им Дэймона из стакана из своих рук, а после слизывать потёки с его губ, царапать их клыками, смешивать дымно-дубовый привкус со сладкой медью крови. Дэймон выглядел бы совершенно восхитительно одурманенным, одуревшим от голода и возбуждения. Он был бы таким раскрасневшимся, растрепанным, шалым. Стефан пожрал бы его целиком. Вечеринка для Семей Основателей совсем не помогает держать себя в руках. Если уж на то пошло, Стефан начинает сходить с ума только сильнее. Присутствие кучи людей, кровь в жилах которых звучит так восхитительно, постоянно крутящийся вокруг него Дэймон, откровенно раздражающая своим пустым недовольством Елена и многое другое доводят его до точки кипения, заставляя уйти. Жажда крови начинает брать над ним вверх, и он лишь чудом не срывается; обретя хотя бы относительное душевное равновесие, спешит отыскать Елену и вскоре уже рассказывает ей о своих переживаниях, которые она никогда не поймёт, но которые вызывают у неё привычный поток отвлекающего сочувствия. Она напрягается лишь тогда, когда думает, что он мог убить; тут же облегчённо выдыхает и начинает отвлекать мягкими словами и взглядами, когда он подтверждает, что ничего непоправимого не случилось. Милая, наивная Елена. Стефану интересно, сможет ли она простить его, если он убьёт. Насколько глубоки её чувства к нему? Насколько глубока её вера в то, что её доброе сердце сумеет исцелить монстра? Смешно. Девочкам и в самом деле следовало бы читать в детстве на ночь «Русалочку» вместо «Золушки». Тогда бы они с малых лет учились понимать одну простую истину: можно вырвать себе язык, ходить по острым ножам, оставить родной дом, но тебя так и не полюбят в ответ, просто потому что ты не та. Елена не была для него той. Эта роль в своё время уже была отдана Кэтрин. Зато благодаря этому разговору Стефану куда легче справляться с науськиванием его сущности, когда он возвращается домой и сталкивается с Дэймоном, который выглядит просто восхитительно в своём костюме на вечер, окутанный волнением о Джоне Гилберте. Он привычно дразнит, издевается, насмешничает, когда замечает состояние Стефана. Кровь в оставленном им стакане не так сладка, как могла бы быть прямиком из шеи человека, но Стефан утешает себя мыслью о том, что его губы касаются отпечатка губ Дэймона на стекле.

- Стефан всё ещё пьёт человеческую кровь.

- Что?

- Да. Месяц назад я бы радовался, но теперь, когда Совет снова начеку...

Стоило ожидать, что Дэймон сдаст его Елене после их небольшой конфронтации по поводу ворованной крови. Человеческий инстинкт самосохранения сказал Стефану, что огрызаться на Дэймона по этому поводу было не лучшей идеей, как не было лучшей идеей и наводить весь этот шорох, однако его истинная сущность кричала внутри него о том, что он не обязан прятаться, не обязан скрываться, не обязан бояться и уж тем более не обязан отчитываться. Дэймон хотел, чтобы он перестал сдерживаться, не так ли? А теперь, когда Стефан действительно перестал, он начал причитать о том, что всё это не вовремя, что это опасно, что Совет может вычислить их и всё в этом духе. Что за бред. Как будто Стефан не сумеет разобраться со всеми. К сожалению, оказывается, что он не может. Разговор с Еленой вместо привычного спокойствия дарит разочарование и раздражение, которое становится всё сильнее по мере того, как ему приходится выслушивать её бессмысленные упрёки самой его природы. Она не понимает и никогда не поймёт, что это такое; что такое Стефан. Поэтому он уносится прочь, и это не лучшая его идея, ведь он теряет контроль, и его раздражение превращается в злость, когда он понимает, что Дэймон занял его место рядом с Еленой, что Дэймон невольно - или же намеренно? - выставил себя перед ней в лучшем свете, чтобы подобраться поближе. Хорошо, что Бонни была там. Кто знает, что бы он сделал с Дэймоном в порыве своей ярости, если бы её магия не заставила его убраться прочь. Ещё лучше становится, когда Елена обманывает его и отключает вербеной. Ощущения полный отстой, но Стефан и в самом деле чувствует себя лучше, потому что его голод вновь оказывается заперт. Только когда алая пелена спадает с его глаз, он осознаёт, насколько был близок к потере контроля. Лекси была права, когда говорила, что ощущению полного контроля нельзя верить. Дэймон был прав в своих словах Елене о том, что этому нужно было учиться, что не нужно было сажать себя на звериную диету. Проблема в том, что в случае Стефана это всё или ничего; что он хочет всё и боится, что из-за этого не получит ничего. О, он мог бы отпустить свои желания на волю, мог бы напасть на Дэймона, мог бы забрать его во всех смыслах, потому что голод и жажда сделали бы его бесконечно сильнее, но что после? Стефан хочет Дэймона навсегда. Что он стал бы делать, когда пришёл в себя и понял, что и в самом деле разодрал Дэймона в желании обладать им на куски?

- Спасибо.

- Не нужно благодарности, Стефан. Ты снова на крови Бэмби, я снова задница-брат, всё в порядке в мире.

- Я серьёзно. Спасибо. За то, что помогаешь Елене заботиться обо мне.

- Ты слишком много думаешь. Я ненавидел тебя и ненавижу до сих пор.

- Знаю.

- Не потому что ты заставил меня обратиться.

- Тогда почему?

- Потому что Кэтрин обратила тебя. Это должен был быть только я, Стефан. Только я.

Ну, этот конфликт всегда будет между ними, по многим причинам. Потому что Дэймон любил Кэтрин во всех её проявлениях, а Стефан - лишь её милую маску. Потому что Дэймон, подобно любому вампиру, оказался во власти абсолюта своих чувств и больше столетия тосковал по Кэтрин, считая, что Стефан её никогда не заслуживал, потому что почти сразу и думать о ней забыл. Потому что, как однажды признался ему в кровавом дурмане Дэймон, Стефан был слишком хорош для подобного образа жизни. Конечно, он ведь был его ангелом при жизни, его милым наивным младшим братом. Кэтрин никогда не должна была касаться его, если верить Дэймону. Стефан на это только закатывал глаза, потому что Дэймон был тем, чьё сердце было способно так глубоко любить. Может, Кэтрин и развратила Стефана, но Дэймон? Она измарала его в самой чёрной грязи из всей.

- Но ты рискнула с Дэймоном. Откуда ты знала, что он отдаст устройство мне?

- Потому что он влюблён в тебя.

Как хорошо, что когда Изобель озвучивает то, чего Стефан больше всего опасался, он сидит на крови «Бэмби» уже несколько дней после ещё большего количества дней в подвале пансиона. Благодаря этому его эмоции проявляются хмуростью и напряжённым молчанием, а не чем-то, что могло бы закончиться кровавым во всех смыслах бессмысленным в глазах других - в глазах Елены уж точно - скандалом. Изобель уходит, Елена ищет утешения в его руках, Дэймон бесшумно удаляется, не прощаясь. Хорошо. Всё проходит и всё заканчивается хорошо, даже если Лекси была права, и контроль оказывается покрыт трещинами, потому что что-то внутри Стефана просто не может смириться, и... - Итак, рискуя показаться ревнивым парнем... - осторожность. - О, никакого риска. Ты такой, - насмешка. - История не будет повторяться, когда дело касается Елены. Ты понял, о чём я говорю? - настойчивость. - Конечно, конечно, - легкомысленная отмашка. - Ты понял? - затаённая угроза. У Дэймона и в самом деле талант выводить его из себя. Стефан просто не может сдержаться, когда он так откровенно дразнит его двусмысленными словами и предложениями о том, что они с Еленой всего лишь друзья, а Изобель - сумасшедшая ведьма, которой что-то привиделось. И наплевать, что Дэймон явно взял эту его слабость на заметку и поверил в то, что Стефан ревнует Елену. Так даже лучше, ведь Стефан понятия не имеет, помнит ли Дэймон о том, что когда-то между ними произошло, и будет ли он готов если не принять, то хотя бы рассмотреть возможность принятия этой правды. Если Дэймон тоже захочет Елену, Стефан знает, что сможет перебороть себя и поделится, но... Что ж, идеальным вариантом будет тот, где Дэймон никогда не приблизился к Елене, и Стефану не придётся вновь делиться или делать «выбор». - Я так рада, что ты в порядке. Она обнимает его. - Я так стараюсь ненавидеть его. Думаю, это просто бессмысленно. Он думает о том, как было бы проще жить, если бы он никогда не влюблялся в своего брата. - Он тебе не безразличен. Мне тоже. Но я люблю тебя, Стефан. Иногда Стефану кажется, что они с Еленой говорят на разных языках. Она беспокоится о нём, а он беспокоится о Дэймоне. Он говорит о своих чувствах к Дэймону, и она подхватывает его слова, но окрашивает их другими тонами, закладывает в них совсем другой смысл. Она думает, он переживает из-за слов Изобель и переживает из-за её возможных чувств к Дэймону. Он хочет найти Бонни и свернуть ей шею за то, что подвергла Дэймона такой ужасной опасности. Конечно, последнего он так и не делает, ведь она по-своему спасла их шкуры от толпы вампиров и помогла по итогу спасти Дэймона, и она просто хотела поступить правильно. Но лишь потому, что Дэймон отделался лёгким испугом - если он вообще испугался, наверняка уверенный, что Стефан не оставит его в беде - голова Бонни осталась на своём месте, когда она нашла его сама. Он поклялся, что приглядит за братом. Она пообещала не трогать Дэймона, пока тот не перейдёт черту. Они расстаются тихо и мирно, веря в данные друг другу обещания. Когда на сцене внезапно вновь появляется Кэтрин, эти обещания покрываются трещинами. Кэтрин угрожает Елене. Кэтрин угрожает Дэймону и пытается манипулировать им; пытается манипулировать Стефаном. План мог бы оказаться успешным, если бы не одно «но»: как она никогда не любила Дэймона, так Стефан никогда не любил её. Когда она умерла, он - если отпустить все чувства и просто быть честным - почувствовал облегчение, и он готов бороться за него снова. Он не потеряет из-за Кэтрин Елену, нет, и уж точно он не потеряет из-за неё Дэймона, вновь.

|End|