Малолетка

      Саша закрыла глаза, но даже в темноте воспоминания вспыхнули с нестерпимой яркостью.        Девушка помнила тот день до мельчайших деталей.  Как Вадик впервые назвал её своей девочкой и сказал, что она самая красивая. Казалось, что это было в другой жизни.        Не с ней.         Тогда всё было иначе. Тогда она действительно была красивой — с длинными золотистыми волосами, которые он так любил. Желтухин обожал, когда возлюбленная, устроившись на его груди, лениво тянулась к нему, а он в это время перебирал её волнистые пряди, наслаждаясь их мягкостью, вдыхая запах шампуня.         Она помнила, как он целовал её глаза и улыбался:         — У тебя самые красивые глаза на свете, моя девочка.         Теперь в этих глазах не было ничего.  Один полностью заплыл, второй окружало лиловое пятно, синяк растёкся до самой скулы.         Она больше не была красивой.       — Выйди, пожалуйста, — голос её был слабым, едва слышным.         Блондинка больше не могла держать себя в руках.   Горло сдавило, грудь разрывалась от боли, и слёзы хлынули градом. Она хотела что-то сказать, но губы дрожали, ни единого слова не удалось выдавить.         Саша знала — Вадик врал.   Когда называл её самой красивой.   Он просто жалел её.   И это было хуже всего.         — Я никуда не уйду, — твёрдо, безапелляционно заявил он.         Желтый сидел прямо, его спина была напряжённой, челюсти сжаты.  Он не собирался уходить.         Саша зажмурилась, стиснула зубы, попыталась дышать ровнее, но внутри всё выворачивало от боли.         — Тогда я уйду, — прошептала она.   В голосе всё ещё дрожала слабость, но в нём уже зазвучала упрямая нотка.         Она попробовала встать.   Опёрлась ладонями о матрас, напрягла мышцы, но стоило хоть немного приподняться, как тело предало её.   Голова закружилась, перед глазами поплыл туман, ноги отказались слушаться, и она бессильно рухнула обратно. Грудь сдавило от унижения.         А Вадик…   Он улыбнулся. Совсем чуть-чуть, уголками губ. Его маленькая упрямая девочка.       Блондинка почувствовала, как внутри закипает злость.         — Лучше я выйду, — раздался голос Вовы. Он говорил легко, с ноткой насмешки, но губы его дёрнулись.         — Третий лишний, — добавил он, коротко усмехнувшись.         Блондинка резко повернула голову к брату.         — Зачем ты позвонил ему?!         Её плечи подрагивали от рваных, горьких рыданий.         — Я же просила этого не делать!  Разве ты не понимаешь?! Ты не видишь моё лицо?!         Голос сорвался.   Саша не кричала — ей просто не хватило сил.  Она зажала рот ладонью, пытаясь заглушить всхлипы, но пальцы дрожали.         Она больше не могла быть чьей-то девочкой. Не могла быть любимой.       — Ну что ты себе придумала? — голос Вадика был мягким, тёплым, словно одеяло в промозглый день, словно укрытие от всего, что пугало и причиняло боль.       Он крепко прижал возлюбленную к себе, но не с силой, а с той нежной настойчивостью, в которой было столько беспокойства. Будто боялся, что, если ослабит хватку, она снова исчезнет. Закроется. Утонет в своих страхах.       Саша неожиданно вжалась в него ещё сильнее. Её пальцы сжались в кулаки, впиваясь в его футболку так крепко, что костяшки побелели.       Рядом с ним ей не было страшно.       Не было так больно.       — Сама себе что-то придумала и поверила, — с лёгким укором пробормотал Желтухин, качая головой.       Его пальцы скользнули по спине блондинки, тёплые, осторожные, словно пытаясь развеять напряжение, впитавшееся в её тело.       — Глупенькая, — прошептал он.       Саша вздрогнула. Это слово — простое, привычное, ласковое — почему-то резануло по сердцу.       Она не была глупой.       Она просто видела правду.       Вадик осторожно взял её лицо в ладони, большим пальцем приподнял её подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом.       Она замерла. Заплаканные глаза, опухшие от усталости и боли, отчаянно искали в его лице подтверждение её худших страхов.       Смущали ли его её раны? Отвратительно ли ему было видеть её такой?       Саша изучала каждую мелочь в его взгляде, цепляясь за малейшие изменения — за то, как дрогнули ресницы, как чуть сжались уголки губ. Но в его глазах не было ни ужаса, ни жалости, ни тем более отвращения.       Только нежность.       Только привычная, тёплая, родная нежность. Словно её лицо не было изуродовано.       Саша резко отвела взгляд. Он просто не хочет показывать, что ему неприятно. Она знала — на щеке останется шрам. Безобразный, заметный. А Вадик заслуживал красивую девушку рядом с собой.       — Никакие синяки не сломают мою любовь к тебе, — вдруг тихо, но твёрдо сказал он.       Её сердце замерло.       — Хотя даже с ними… ты всё равно самая красивая.       Саша почувствовала, как по телу разливается тёплая, щекочущая волна. Она сжала губы, пытаясь сдержать улыбку.       Парень провёл пальцами по её волосам, убирая за ухо прядь, которая всё время лезла в лицо.       — Я люблю тебя, — продолжил он. Будто и не ждал ответа. Будто просто хотел, чтобы она знала. — За твою искренность, за твоё большое сердце, за твою непосредственность.       — Ты точно меня не жалеешь? — едва слышно спросила она.       Вадик прищурился, внимательно глядя на неё. А потом наклонился и коснулся губами её лба. Невесомо, мягко, бережно.       — А ты как думаешь?       — И я тебя, — смущенно улыбнулась блондинка.       Саша неуверенно потянулась вперёд, словно боялась, что он отстранится, что заметит её нерешительность и передумает. Но парень не отстранился. Он поймал её движение, встретил её губы своими, мягко, бережно, будто это был их первый поцелуй.       Блондинка вздрогнула, когда он чуть наклонил голову, углубляя поцелуй. Его губы были тёплыми, настойчивыми, но не торопливыми. Он целовал её так, как будто у них впереди целая вечность. И в этот момент ей казалось, что так и было.       Желтухин не пытался доказать что-то, не стремился убедить её в своей любви — он просто был рядом, принимая её целиком: её слёзы, её страхи, её разбитое сердце. Его руки были тёплыми, крепкими, надёжными. Он целовал её с такой нежностью, что у неё сжалось всё внутри.       Когда они разом оторвались друг от друга, тяжело дыша, Вадик провёл большим пальцем по её губам, чуть опухшим от поцелуя, и прошептал:       — Какая же ты у меня упрямая…       Саша спрятала лицо у него на груди и выдохнула:       — Прости меня.       Парень нахмурился. В его глазах отразилось непонимание, но он не перебил её, лишь крепче сжал пальцы на её спине, будто хотел удержать, не дать снова исчезнуть.       — За что? — наконец спросил он, заранее зная ответ. Тихо, но настойчиво.       Блондинка глубоко вдохнула, собирая в кулак всю смелость, что у неё осталась.       — За то, что исчезала после той ночи… За то, что ничего не рассказала…       Слова сорвались с её губ на одном дыхании — быстро, отчаянно, будто если она промедлит хоть секунду, то снова не решится. Она почувствовала, как напряглось тело Вадика, как пальцы на её талии сжались чуть крепче.       — Отдыхай, — ровно, но твёрдо сказал он. — Мы потом об этом поговорим.       «Потом»…       Саша закусила губу. Она знала, что это «потом» — очередная ложь. Очередное оттягивание неизбежного. А она больше не могла ждать.       — Я сделала это ради нас, — её голос дрогнул. — Чтобы этот урод не смог испортить нам жизнь.       — Я верю тебе, — коротко проговорил Желтухин.       — Все эти полгода… — голос был тихим, почти беззвучным, но парень слышал каждое слово. — Я думала только о тебе…       Она посмотрела ему в глаза. Глаза, которые были для неё домом. Глаза, по которым она скучала так сильно, что боль разрывала изнутри.       — Это тебе я посвящала каждый свой танец…       Что-то в Вадике сломалось. Он прижал Сашу к себе крепче, как будто боялся, что если ослабит хватку — она снова исчезнет. Его дыхание стало неровным. Горячим. Сердце билось слишком быстро.       — Ты могла мне сказать… — его голос был хриплым, срывающимся.       Девушка горько усмехнулась, покачав головой:       — Ты бы не позволил мне уйти.       Он ничего не сказал. Просто снова поцеловал. Глубже. Жаднее. Отчаяннее. В этом поцелуе было всё — боль разлуки, страх, злость, любовь.       А блондинка просто тонула. В нём       — Сашенька Леонидовна, какое же горе! Такая молодая, а уже вдова, — в спальню без стука ворвалась домработница.       Саша чувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику, а пальцы на руках невольно сжались в кулаки. Она не сразу поняла сказанное, будто слова Нины доходили до неё сквозь толщу воды.       — Какое горе?.. — её голос дрогнул, губы чуть приоткрылись, но воздух застрял в лёгких.       Домработница судорожно всхлипнула, крепче сжимая платок в руках.       — Антона Петровича… — она сглотнула, будто сама не верила в произнесённое, — нашли… мёртвым.       Глухо отозвались в висках удары сердца. Блондинка резко вдохнула, как после долгого пребывания под водой, и посмотрела на возлюбленного.       Он молчал, но в его глазах промелькнуло что-то хищное, что-то тёмное, отчего ей вдруг стало ещё холоднее.       — Я разберусь, — сказал он резко, его голос прозвучал на удивление ровно, даже спокойно, но в напряжённой линии его челюсти читалась готовность действовать.       — Нет, — голос Саши прозвучал хрипло, но твёрдо. — Они хотят говорить со мной.       Домработница лишь кивнула, снова вытирая покрасневшие глаза.       Саша выпрямилась, стараясь не выдать дрожи в коленях.       — Где они?       — В гостиной, — голос женщины сорвался, но она поспешила выйти, оставляя их одних.       — Наконец-то, — Саша облегченно выдохнула.       Наконец-то её страданиям пришел конец.