Малолетка

      — Вова… мне очень больно…       Слова срывались с её губ едва слышно, прерываясь на тяжелые, ломкие вдохи. Саша дрожала, как осиновый лист, и казалось, что каждое движение причиняет ей нестерпимую муку.         Она попыталась вдохнуть глубже, но горло сжалось от спазма. Плечи затряслись, всхлип — болезненный, короткий — сорвался с губ, и даже плакать было больно.   Блондинка пошатнулась, ноги подкосились, и Вова едва успел подхватить её, не дав рухнуть на холодный пол.         — Сестричка… — его голос прозвучал глухо, почти сдавленно.         Она была лёгкой, невесомой, как обмякшая тряпичная кукла.  Вова осторожно прижал её к себе, провёл ладонью по спине, но даже через тонкую ткань халата чувствовал рваные, вздувшиеся гематомы.         Слова застряли в горле.  Суворов закрыл глаза, вцепился пальцами в её худенькие плечи, сдерживая рвущийся наружу рык.         — Всё будет хорошо, — промямлил он, но сам себе не поверил.         Саша вцепилась в его плечи, сжала пальцы так, будто её жизнь зависела от этой опоры.         —  Я рядом. — Вова прижал её крепче, стараясь не дрожать. —  Я больше никому не позволю пальцем тебя тронуть.       Его голос был глухим, но в нём отчетливо звучала такая ненависть, что даже воздух вокруг, казалось, сгустился. Парень убрал с её мокрого лба спутанные пряди. Пальцы дрожали, и когда он посмотрел на её лицо, внутри будто что-то разорвалось. Запекшаяся кровь на губах. Скула распухла так, что глаз почти заплыл. А на шее…   Темно-лиловый отпечаток чужих пальцев.         Вова сжал зубы так, что заныли скулы.         —  Вова…— её голос был срывающимся, потерянным. — У меня болит всё тело…       Она судорожно схватилась за его плечи, пытаясь устоять, но ноги снова подогнулись, и Вова поймал её прежде, чем она рухнула.         —  Тихо-тихо… Держу.       Он прижал её к себе, будто силой своих рук мог защитить от всего ужаса, который с ней сделали.   Бедная.  Бедная его Санька.   Какой ад она пережила этой ночью?         — Маленькая… тебе надо умыться.       Его голос охрип от ярости, которую он с трудом сдерживал.  В голове — хаос. Что делать? Куда бежать? Кого убить первым?   Руки дрожали.         —  Принеси чистую одежду. — парень даже не глянул на домработницу, просто бросил ей приказ.         Нина послушно кивнула и исчезла.   А Вова подхватил сестру на руки и понес в сторону ванной.       — Блять…       Он осторожно стянул с неё халат… и застывшее выражение ужаса исказило его лицо. Синяки. Лиловые, багровые, в некоторых местах уже переходящие в жёлто-зелёные. Но хуже всего были следы от ремня.  Прямые, глубокие, рваные линии, рассекающие её спину между лопатками.   Чёрт. ЧЁРТ.       Он судорожно выдохнул, провёл рукой по лицу, скрывая злые, жгучие слёзы.         —  Почему ты мне ничего не рассказывала? — голос сорвался, и он проклинал себя за это.         Саша всхлипнула, уставившись в пол.         — Я хотела как лучше…       Блондинка говорила так тихо, что Вове пришлось наклониться ближе.         —  Как лучше?! Кому лучше?! — его кулаки сжались. — Ты вообще слышишь себя?!        Она вздрогнула.         —  Люди Кащея через меня узнавали о передвижениях Антона Петровича… — её голос дрожал. — Чтобы расквитаться…       Суворов застыл.         — Они… хотят убить его?       Саша кивнула.         —  Почему ты не рассказала нам с Жёлтым?!        Блондинка судорожно сглотнула.         — Вы бы мне никогда в жизни не позволили это сделать…       И в следующую секунду разрыдалась.   Глухо, надрывно, словно всё, что она так долго держала в себе, наконец прорвалось наружу.         Вова молчал.  Он не знал, что сказать.   Только сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.         — У нас все будет хорошо.       Впервые за этот вечер он в это поверил.  

***

      Вова сам, никого не подпуская, осторожно помог сестре смыть кровь с тела и лица. Вода, стекая по её коже, окрашивалась в розовый цвет, оставляя в белоснежной ванной алые разводы. Он сжимал губы до боли, глядя, как багровые гематомы проступают на её худых плечах, как тонкие запястья покрыты синяками, будто кто-то намеренно сжимал их с нечеловеческой силой.       Саша едва стояла на ногах, дрожа от холода, усталости и, возможно, страха. Вова ловко подхватил её, обмотал в мягкое полотенце и усадил на край ванной, затем, отводя взгляд, помог переодеться в чистую одежду. Каждое его движение было аккуратным, бережным, словно он имел дело не с человеком, а с фарфоровой куклой, которая могла рассыпаться от одного неосторожного прикосновения.       Когда он уложил её в постель и бережно поправил одеяло, в его голосе не было места сомнениям:       — Завтра идём в больницу.       Саша медленно моргнула, уставившись в одну точку на стене.       — Нет, — её голос был слабым, почти бесцветным. — У меня завтра репетиция. Такое уже было много раз. У меня есть мазь, через три дня синяки сойдут.       — Такое было уже много раз… — тихо повторил Суворов, и ледяной ужас сжал его сердце.       Он смотрел на сестру и с трудом осознавал, что все эти месяцы его сестра была боксерской грушей. Что кто-то безнаказанно бил её, а она… молчала. Жила с этим. Прикрывала урода, который поднимал на неё руку. Он стиснул кулаки, но сдержался. Сейчас ей нужно было не его ярость, а его присутствие.       — Как ты в таком виде собираешься идти на репетицию? — спросил он мягче, присев на край кровати.       Саша чуть заметно дёрнула уголками губ, словно пытаясь улыбнуться.       — Чёрные очки и мешковатая одежда — мои лучшие друзья.       — И никто из твоей труппы не догадывается?       Она отвела взгляд, будто её это совершенно не волновало.       — Догадываются, — равнодушно ответила она. — Они даже будут рады, если в один прекрасный момент он меня забьёт до смерти.       Её голос не дрогнул, но пальцы, судорожно теребящие край одеяла, выдали напряжение.       Вова почувствовал, как внутри него закипает ярость. Эти люди видят, что происходит, и ничего не делают? Ничего не говорят? Просто молча ждут, пока её убьют? Он стиснул зубы и накрыл её руку своей ладонью.       — Можно я завтра приду к тебе на репетицию?       Саша вскинула на него взгляд, удивлённый, настороженный. А потом слабо улыбнулась.       — Я буду очень рада.       — А ты придёшь ко мне в следующий понедельник на выступление? — нерешительно спросила Саша.       Она боялась услышать отказ. Боялась, что брат уедет, что он сейчас здесь, но скоро исчезнет.       Вова не заставил её ждать ответа.       — Ты ещё спрашиваешь? Конечно, приду. Я задержусь у вас.       Он задумчиво провёл ладонью по подбородку.       — Никто не был в Ленинграде. Проведёшь экскурсию?       Саша оживилась, в её глазах мелькнуло что-то похожее на радость.       — Ты правда хочешь?       — Конечно, — кивнул Вова.       Он не мог просто взять и уехать, оставив её одну.       — А когда этот твой… — он нарочно не назвал его по имени, — вернётся?       Блондинка сжала губы и отвернулась.       — Он на выходных остаётся на даче, — проговорила она после долгой паузы.       Голос её чуть дрогнул, и Вова заметил, как она сглотнула, будто подавляя то ли страх, то ли слёзы.       — Поэтому я люблю выходные.       Это были простые слова, но они пронзили Вову, словно нож. Она любила выходные, потому что в эти дни её никто не бил.       Тишина в комнате была не просто тяжёлой — она давила, сжимала воздух, не оставляя места даже вздоху. Мерное тиканье часов на стене казалось издевательским, оно отмеряло секунды, минуты, но само время будто застыло. Суворов сидел на краю кровати, склонив голову, и смотрел на сестру.       Саша лежала, сжавшись в комок, как будто пыталась стать меньше, незаметнее. Её дыхание было сбивчивым, неглубоким, а пальцы всё ещё теребили край одеяла, предательски выдавая напряжение. Она не уснёт, как бы ни старалась. Вова это знал.       Он нарушил тишину неожиданно для самого себя:       — Хочешь, я позвоню Жёлтому? Пусть приедет.       Саша вздрогнула, словно он оголённым нервом попал в самое больное место. Её ресницы дрогнули, но она не посмотрела на брата.       — Очень, — почти неслышно выдохнула она.       Щёки мгновенно залились румянцем — таким стыдливым, детским, что Вова невольно сжал кулаки. Она всё ещё могла краснеть, могла хотеть, чтобы кто-то был рядом, могла ждать.       Но уже через секунду она будто спохватилась, нахмурилась и решительно покачала головой:       — Но не звони ему.       Вова вскинул бровь, хотя ответ был очевиден.       — Почему?       Саша шумно выдохнула, сжала губы, как будто пытаясь проглотить слишком горькое объяснение. Но оно всё равно вырвалось наружу — не словами, а её руками, сжимающими простыню, ногтями, впивающимися в ладони, напряжёнными плечами.       Неужели он не видит? Синяки, заплывший глаз, тёмные пятна на шее, порез на губе, распухшей от удара. Неужели он не понимает?       Она не хотела, чтобы Вадик видел её такой. Не хотела, чтобы он запомнил её вот так: раздавленную, сломанную, с глазами, в которых больше нет света. Она боялась увидеть в его взгляде жалость. Но ещё больше — боялась, что не увидит ничего.       — Вадик любит тебя, и ничего это не изменит, — тихо, но твёрдо сказал Вова.       Саша горько усмехнулась. Поджала губы, посмотрела на брата — наконец посмотрела, но в этом взгляде было только скепсис.       — Ты так говоришь, потому что мой брат, — перебила она.       Никакой злости. Только усталость. Вадик, может, и все еще любил её. Но не такую. Не сломанную. Не побитую. Не ту, что в страхе замирает от резких движений.       Саша отвернулась к стене, натянула одеяло до подбородка.       — Я буду спать, — сказала она ровно, — спокойной ночи.       Вова понял: разговор окончен.              — Спокойной ночи, сестренка.

***

      Саша проснулась от ощущения чужого присутствия. Едва слышное дыхание рядом. На долю секунды сознание зависло в той зыбкой грани между сном и явью, где всё кажется нереальным, размытым, неважным. Но тяжесть чужого взгляда придавила грудь.       Она вздрогнула и открыла глаза.       Вадик.       Он сидел у её кровати, на краю стула, сутулый, будто от усталости или под тяжестью мыслей, которые не давали ему покоя. Глаза покрасневшие, под ними тёмные круги, лицо осунувшееся. Он не спал. Даже не пытался. И он смотрел на неё. Так, как никто и никогда не смотрел. В его взгляде было всё. Боль. Гнев. Любовь.       Блондинка сдавленно вдохнула, сжалась в комок, пальцы судорожно вцепились в простыню.       — Ты… — её голос был осипшим, почти не слышным.       Вадик смотрел на неё ещё мгновение, а потом сказал:       — Я здесь.       Два простых слова. Но в них было слишком много.       Саша смотрела на него, не мигая, не веря. Он был рядом. Реальный. Тёплый. Он был здесь, и этого не должно было быть.       Не должно было быть.       Она медленно повернула голову, и взгляд наткнулся на Вову. Тот стоял у окна, скрестив руки на груди. Его лицо было отстранённым, но в глазах читалась привычная, тихая забота.       — Вова… — её голос был слабым, но в нём уже нарастал упрёк.       Брат чуть заметно пожал плечами.       — Ты мне не запретила.       Саша почувствовала, как в горле встал ком. Она хотела закричать. Хотела разрыдаться.       Но не сделала ни того, ни другого. Вадик не сводил с неё взгляда. Потом протянул руку и, осторожно, как будто боясь, что она отпрянет, коснулся её пальцев. Лёгкое, почти невесомое прикосновение.       Блондинка вздрогнула, резко отдернула руку и спрятала лицо в ладонях.       — Пожалуйста, не смотри на меня.       — Моя девочка самая красивая, — тихо сказал Желтухин.