Совместные ужины
18 июля 2026 г., 20:00
После вечеринки они оба старательно делали вид, что ничего не изменилось.
Получалось плохо.
Драко больше не подходил к Гермионе без предупреждения и не позволял себе тех случайных прикосновений, которые прежде легко выдавал за часть очередной провокации. В общей гостиной он держался на расстоянии, на занятиях спорил с ней только по существу, а по утрам, получая чашку кофе, благодарил с такой подчёркнутой вежливостью, будто они были не двумя людьми, едва не поцеловавшимися в тёмном саду, а малознакомыми коллегами, случайно оказавшимися за одним столом.
Гермиона сама попросила его не торопить.
Теперь ей хотелось спросить, обязательно ли было понимать просьбу настолько буквально.
Она не спрашивала.
Вместо этого возвращалась с занятий, открывала дверь их блока и каждый раз бессознательно прислушивалась, пытаясь понять, дома ли он. Если из спальни Драко доносился шелест страниц или тихая музыка, пространство словно становилось меньше, теплее и одновременно опаснее. Если в блоке было пусто, Гермиона испытывала облегчение, которое почему-то слишком напоминало разочарование.
Сегодня она рассчитывала на одиночество.
Последний семинар закончился поздно, за окнами уже опустились ранние осенние сумерки, а Драко по четвергам обычно задерживался в библиотеке. Гермиона вошла в блок, прижимая к груди книгу и папку с материалами, бросила сумку возле кресла и уже собиралась направиться в спальню, когда почувствовала запах.
Сначала чеснок.
Затем тёплая сладость обжаренных томатов, базилик, чёрный перец и что-то ещё — чуть терпкое, пряное, заставившее желудок немедленно напомнить, что обед состоял из кофе и половины сухого сэндвича между лекциями.
Из кухни доносился негромкий стук ножа о разделочную доску.
Ровный.
Быстрый.
Совершенно уверенный.
Гермиона остановилась в дверях.
Драко стоял у кухонной стойки спиной к ней. Рукава тёмной рубашки были закатаны до локтей, волосы слегка растрепались, словно он несколько раз проводил по ним пальцами, забывая о привычной безупречности. Рядом с плитой медленно кипела большая кастрюля, в сотейнике густел соус, а на доске лежали аккуратно нарезанные листья базилика.
Он работал без магии.
Не потому, что не мог упростить процесс, а потому, что общая кухня относилась к помещениям, где любое заклинание мог заметить неосведомлённый сотрудник университета. Впрочем, по тому, как легко Драко держал нож, было ясно: палочка ему сейчас и не требовалась.
Гермиона наблюдала несколько секунд, прежде чем он произнёс:
— Ты можешь войти. Паста не нападает на людей без причины.
Она нахмурилась.
— Откуда ты знаешь, что я здесь?
— Ты закрываешь дверь так, будто хочешь убедиться, что она действительно существует.
Драко сдвинул нарезанный базилик плоской стороной ножа и добавил его в соус. Только после этого обернулся.
Его взгляд скользнул по Гермионе, задержался на книге в её руках, затем вернулся к лицу.
Ни насмешки.
Ни демонстративного внимания к её губам.
Просто взгляд.
Это почему-то оказалось сложнее выдержать.
— Ты готовишь, — сказала она.
— Наблюдательность остаётся одной из твоих сильнейших сторон.
— Ты говорил, что почти не готовишь.
— Я говорил, что не собираюсь готовить.
— Нет. Ты сказал, что не умеешь.
— Возможно, мне хотелось избежать включения в твою систему бытовых обязанностей.
Гермиона медленно положила книгу на край стола.
— Ты солгал.
— Я проявил стратегическую недосказанность.
— Это называется ложью.
— Если тебе станет легче, я испытываю глубокое раскаяние.
Он совершенно не выглядел раскаивающимся.
Наоборот, в серых глазах появилось то редкое, почти мальчишеское удовольствие, которое возникало всякий раз, когда Драко удавалось её по-настоящему удивить.
Гермиона посмотрела на разделочную доску. Овощи были нарезаны ровными полосками. На плите стояли две кастрюли, но вокруг не было ни грязной посуды, ни открытых упаковок, ни хаоса, который обычно сопровождает человека, впервые пытающегося приготовить что-то сложнее тостов.
— И давно ты умеешь?
— Достаточно давно, чтобы понимать, что макароны следует положить в кипящую воду, а кофемолку — включить в розетку.
— Значит, спектакль с кофемолкой тоже был притворством?
— Нет. Маггловская техника по-прежнему настроена против меня.
Гермиона едва удержалась от улыбки.
Драко снова повернулся к плите и перемешал соус. Его движения были спокойными, точными, почти красивыми в своей обыденности. В Хогвартсе она никогда не представляла его на кухне. Драко Малфой существовал в её памяти среди холодного камня, дорогих мантий, фамильных портретов и людей, которые делали всё за него.
Но мужчина перед ней пробовал соус, добавлял щепотку соли и выглядел так, словно ему действительно нравился сам процесс.
Гермиона заметила на столе две тарелки.
— Ты кого-то ждёшь?
Рука Драко на мгновение остановилась.
— Тебя.
Ответ прозвучал слишком просто.
Гермиона подняла на него взгляд.
— Меня?
— Я предполагал, что ты однажды вернёшься с занятий. Хотя с твоей преданностью библиотеке полной уверенности не было.
— Ты решил приготовить мне ужин?
— Я готовил себе. Потом вспомнил, что в блоке обитает ещё один человек, который считает кофе допустимой заменой еды.
— Я нормально питаюсь.
Драко посмотрел на её сумку, из бокового кармана которой выглядывала пустая упаковка от сэндвича.
— Разумеется.
— Это был сложный день.
— В твоём случае все дни сложные, если в них больше двух свободных минут.
Он снял кастрюлю с огня.
— Садись.
В его голосе не было приказа, но Гермиона всё равно ощутила привычное сопротивление.
— Я не говорила, что буду есть.
— Не говорила.
— И ты ничего от меня не ждёшь?
Драко медленно повернул голову.
Вопрос завис между ними, сразу приобретая иной смысл.
После вечеринки любая фраза о том, что один из них чего-то хочет или ждёт, перестала быть исключительно бытовой.
— Это ужин, Грейнджер, — ответил он спокойно. — Не ловушка, не свидание и не попытка добиться решения, к которому ты пока не готова.
Он выдержал короткую паузу.
— Ты можешь поесть и уйти в свою комнату. Я переживу.
Последнее прозвучало чуть суше.
Гермиона почувствовала укол вины, хотя понимала: он сам выбрал эту подчёркнутую дистанцию.
— Я не думала, что это ловушка.
Драко приподнял бровь.
— Ты спросила, ничего ли я от тебя не жду.
— Потому что ты редко делаешь что-то без причины.
— У меня есть причина. Ты голодна, а еды получилось слишком много.
— Очень убедительно.
— Садись, пока я не решил, что две порции — идеальное количество для одного человека.
Гермиона сняла жакет, повесила его на спинку стула и села за стол.
Внутри было странное ощущение. Не тревога, не раздражение и даже не неловкость — скорее непривычность самого происходящего. Драко готовил ужин. Для них обоих. На кухне пахло едой, за окнами медленно темнел сад, а в общей комнате горел тёплый свет.
Это выглядело почти по-домашнему.
Именно поэтому Гермионе захотелось немедленно напомнить себе, что жильё временное, их соседство возникло из-за административной ошибки, а несколько недель вынужденной близости не превращают их в людей, у которых может появиться общее «дома».
Драко тем временем слил воду, переложил пасту в сотейник и несколько раз легко встряхнул его, смешивая с соусом. Потом достал из шкафа тарелки и поставил одну перед Гермионой.
— Попробуй.
Она посмотрела на блюдо.
— Что это?
— Паста.
— Я вижу, что паста.
— Тогда наши занятия действительно приносят результаты.
— С каким соусом?
— Томатным. С печёным перцем, базиликом и ещё несколькими ингредиентами, которые я не собираюсь раскрывать человеку, поставившему под сомнение мои способности.
— Я ещё ничего не ставила под сомнение.
— Ты смотришь на тарелку так, будто ждёшь проявления первых симптомов отравления.
Гермиона взяла вилку.
— Если я умру, объясняться с администрацией будешь ты.
— Постараюсь выглядеть достаточно подавленным.
Она намотала несколько полосок пасты и попробовала.
Первым пришёл вкус обжаренных томатов, затем лёгкая сладость перца, чеснок и тонкая острота, появившаяся лишь через несколько секунд. Соус был густым, но не тяжёлым, паста приготовлена именно так, как нужно, а сверху лежали тонкие стружки пармезана.
Гермиона медленно прожевала.
Драко стоял напротив, опираясь ладонью о стол.
Он пытался выглядеть равнодушным.
Получалось почти убедительно, если не замечать, с каким вниманием он следит за её лицом.
— Ну? — спросил он.
— Неплохо.
— Неплохо?
— Вполне съедобно.
— Грейнджер.
Уязвлённое выражение его лица было настолько искренним, что она не выдержала:
— Это очень вкусно.
Драко удовлетворённо выпрямился.
— Вот. Видишь, признание очевидного не причинило тебе физического вреда.
— Пока рано делать выводы.
Он сел напротив и налил в два бокала красное вино.
— Ты планировал всё это заранее?
— Вино стояло в шкафу.
— Я его не видела.
— Потому что ты не исследуешь полки, на которых не лежат книги.
Гермиона взяла бокал.
После вечеринки она не была уверена, что алкоголь в присутствии Драко — разумная идея. Но вино пахло сухими ягодами и пряностями, ужин действительно был хорош, а день слишком длинным, чтобы сохранять идеальную осторожность.
Она сделала маленький глоток.
Драко ел медленно. Не торопился, не пытался поддерживать разговор любой ценой и не наблюдал за ней непрерывно, как это делал, когда хотел вывести из равновесия.
И всё же его присутствие Гермиона ощущала каждой клеткой.
Закатанные рукава открывали предплечья. Когда он поднимал вилку, под кожей двигались тонкие мышцы. На правой руке виднелись светлые шрамы, один из которых уходил под манжету. Гермиона уже замечала их раньше, но никогда не спрашивала, откуда они.
Некоторые вопросы нельзя задавать между первым и вторым бокалом вина.
— Где ты научился готовить? — спросила она вместо этого.
Драко покрутил бокал за ножку.
— Сам.
— Ты нашёл книгу с рецептами?
— Несколько.
— Конечно.
— Что означает это «конечно»?
— Даже готовить ты решил по учебникам.
— Предпочитаешь версию, в которой ко мне ночью явился дух знаменитого повара и передал древнее знание соусов?
— Она звучит интереснее.
Он улыбнулся.
— После войны в доме стало слишком тихо.
Гермиона не ожидала, что ответ изменится так резко.
Драко смотрел в тарелку, собирая вилкой остатки соуса.
— В детстве кухня была местом, куда я почти не заходил. Там всегда кто-то работал, что-то готовилось, появлялось на столе и исчезало. Еда существовала примерно так же, как мебель или свет в окнах. Я не задумывался, откуда она берётся.
Он провёл пальцем по краю бокала.
— Потом многое изменилось. Люди ушли. Некоторые потому, что больше не хотели иметь ничего общего с нашей семьёй. Другие потому, что отец считал необходимым экономить, пока Министерство разбиралось со счетами и имуществом. Домовые эльфы остались, но…
Драко замолчал.
— Но что?
— Мне стало невыносимо ждать, пока кто-то снова сделает всё за меня.
Гермиона внимательно посмотрела на него.
— Поэтому ты начал готовить?
— Сначала я хотел доказать, что способен хотя бы накормить себя без помощи фамилии, денег и существ, которым с рождения внушили, что они обязаны мне служить.
Он коротко усмехнулся.
— Первая попытка закончилась дымом, испорченной сковородой и материнским вопросом, не собираюсь ли я окончательно уничтожить остатки поместья.
— И ты продолжил.
— Именно поэтому.
Гермиона улыбнулась.
Это было очень по-малфоевски: превратить упрямство в способ выживания.
— Потом оказалось, что готовка… успокаивает, — продолжил он. — Есть начало, последовательность действий и понятный результат. Если сделать всё правильно, из отдельных вещей получается что-то цельное. Если ошибиться, почти всегда можно попробовать снова.
— В отличие от жизни.
Драко поднял глаза.
— Именно.
Несколько секунд они молчали.
В гостиной тихо работал холодильник. За окном ветер перебирал ветви, иногда касавшиеся стекла. На столе между ними остывал соус, бокалы ловили отражение лампы.
Гермиона вдруг подумала, что Драко не просто научился готовить.
Он выбрал занятие, в котором ошибка не стоила человеку жизни.
В котором можно было пересолить, сжечь или выбросить и начать заново.
— Ты говорил с родителями о том, почему поступил сюда? — спросила она.
Лицо Драко немного закрылось.
Не резко. Скорее привычно, словно он опустил прозрачную перегородку.
— С матерью.
— А с отцом?
— Отец не особенно интересуется причинами решений, которые считает ошибочными.
— Он всё ещё думает, что психология — пустая трата времени?
— Он считает её маггловской привычкой бесконечно обсуждать слабости вместо того, чтобы их скрывать.
— Разумеется.
— В его защиту можно сказать, что скрывать слабости он умеет превосходно.
В голосе не было тепла.
Гермиона опустила вилку.
— Тебе тяжело говорить о нём?
— Мне тяжело понять, что именно я должен чувствовать.
Он откинулся на спинку стула.
— Я злюсь. Иногда ненавижу его. Иногда ловлю себя на желании услышать, что он мной гордится, и тогда ненавижу уже себя.
Гермиона не отвела взгляда.
— Это не делает тебя слабым.
— Неужели? Я пересёк океан, выбрал факультет, который он презирает, и построил новую жизнь исключительно ради свободы от его ожиданий. А потом получаю письмо из дома и несколько минут думаю, что, возможно, всё-таки должен был выбрать что-нибудь более достойное фамилии.
— Так работает не слабость. Так работает привязанность.
— Прекрасно. Значит, я не слабый. Просто эмоционально зависимый от одобрения человека, которого не хочу видеть.
— Я не ставила тебе диагноз.
— Удивительное самообладание.
Гермиона покачала головой, но не стала спорить.
Он говорил о Люциусе с иронией, однако под ней чувствовалась не только злость. Там было что-то детское, стыдное и по-прежнему живое — надежда, что однажды отец станет тем человеком, которого Драко так долго пытался заслужить.
— После войны все тоже ждали, что я буду определённой, — сказала Гермиона. — Только не худшей версией себя. Наоборот.
Драко чуть наклонил голову.
— Идеальной?
Она усмехнулась.
— Сильной. Собранной. Благодарной за то, что выжила. Все говорили, что я обязательно добьюсь чего-то значительного, потому что уже справилась с невозможным. Будто война стала доказательством моей способности выдерживать всё остальное.
— А ты не выдерживала?
— Выдерживала.
Ответ пришёл слишком быстро.
Гермиона посмотрела в бокал.
— В этом и была проблема. Я продолжала делать всё, что требовалось. Училась, помогала восстанавливать Хогвартс, работала с Министерством, вернула родителям память. Каждый следующий шаг доказывал окружающим, что со мной всё хорошо.
— А тебе?
— Мне — что останавливаться нельзя.
Драко молчал.
Не задавал вопросов и не пытался заполнить паузу утешением.
Гермиона была ему за это благодарна.
— Иногда мне казалось, — продолжила она, — что стоит позволить себе устать, и я уже никогда не соберусь обратно. Поэтому я просто не позволяла.
— Пока не уехала.
— Пока не поняла, что живу в режиме продолжения войны, хотя война закончилась.
— Вот видишь, Грейнджер. У нас больше общего, чем ты готова признать.
— Не увлекайся.
— Оба сбежали из Англии, чтобы выяснить, кто мы без чужих ожиданий. Оба изучаем психологию, потому что надеемся найти объяснение собственным странностям. Оба патологически упрямы.
— Ты забыл разницу.
— Какую?
— Я невыносимо упряма, потому что обычно права. Ты — потому что не умеешь вовремя признать поражение.
— Удивительно, что нас ещё не включили в учебник как пример идеальной совместимости.
Гермиона подняла глаза.
Драко улыбался, но мягче обычного.
Слово «совместимость» осталось между ними, внезапно став слишком заметным.
Гермиона сделала глоток вина.
— Не порть хороший разговор.
— Я ещё не начинал.
— Именно это ты всегда говоришь перед тем, как начинаешь.
Он хотел ответить, но на столе рядом с книгой Гермионы завибрировал телефон.
Экран загорелся.
Том Уолш.
Гермиона протянула руку и перевернула телефон экраном вниз.
Слишком поздно.
Драко успел увидеть имя.
Он ничего не сказал.
Только взял бокал и отпил вина.
Гермиона почувствовала, как в комнате почти незаметно изменилось напряжение.
— Даже не начинай, — предупредила она.
— Я молчу.
— Твоё молчание очень выразительно.
— Никогда не думал, что и оно однажды станет предметом претензии.
— Ты хочешь спросить, почему он мне пишет.
— Нет.
— Хочешь.
— Хорошо. Почему он тебе пишет?
Гермиона сжала губы.
— Мы договорились вместе подготовить анализ исследования.
— Как академично.
— Именно так.
— И когда состоится эта исключительно научная встреча?
— Завтра после лекции.
Драко кивнул, глядя в бокал.
— В библиотеке?
— В кофейне.
— Ещё более научно.
— Ты обещал не вмешиваться.
— Я не вмешиваюсь. Я задаю вопрос.
— С интонацией человека, который уже признал меня виновной.
— В чём?
— Вот именно, Малфой.
Она отложила вилку.
Несколько минут назад им удавалось говорить как двум взрослым людям. Без нападения, без взаимных проверок, почти честно. Одного имени на экране оказалось достаточно, чтобы Драко снова спрятался за тем лёгким сарказмом, который превращал любое чувство в повод для игры.
— Том хороший человек, — сказала Гермиона.
Драко посмотрел на неё.
— Я это уже слышал.
— Он не давит. Не требует немедленно разобраться в себе. Не превращает каждый разговор в поединок.
— Значит, идеальный мужчина.
— Я не говорила этого.
— Но подумала.
— Не решай за меня, что я думаю.
— Ты сравниваешь нас с вечеринки.
Она замерла.
— Я никого не сравниваю.
— Разумеется.
Он произнёс это слишком спокойно.
Гермиона ощутила, как раздражение быстро вытесняет остатки тепла от разговора.
— А Меган? — спросила она.
Драко приподнял бровь.
— Что Меган?
— Ты видел её после вечеринки?
— Мы учимся в одном университете. Избежать встречи оказалось сложно.
— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.
— Нет. Объясни.
Гермиона знала, что начинает разговор, из которого не сможет выйти достойно. Знала и всё равно продолжила:
— Она по-прежнему подходит к тебе после лекций. Ты по-прежнему улыбаешься ей так, словно несколько дней назад не говорил, что не собираешься изображать интерес.
— Я не изображаю интерес.
— Тогда что ты делаешь?
— Разговариваю.
— Слишком близко.
Драко медленно поставил бокал на стол.
— Ты наблюдаешь за расстоянием между мной и Меган?
Щёки Гермионы мгновенно обдало жаром.
— Это трудно не заметить.
— Невероятно. Мне казалось, ты полностью сосредоточена на своих исследованиях.
— Не льсти себе.
— Я и не пытаюсь. Просто хочу понять правила.
В его глазах появился знакомый блеск, но сейчас Гермиона увидела за ним не веселье.
Тревогу.
Он ревновал. Она ревновала. Оба понимали это и вместо того, чтобы сказать прямо, снова пытались заставить другого признаться первым.
— Какие правила? — спросила она.
— Мне нельзя смотреть на Меган, но ты можешь встречаться с Томом в кофейне?
— Я не запрещала тебе смотреть.
— Тогда в чём проблема?
— В том, что ты умеешь быть искренним ровно до того момента, пока искренность не становится неудобной. Потом ты снова начинаешь флиртовать со всем, что способно ответить улыбкой.
Слова попали.
Драко замер, и на мгновение Гермиона увидела это совершенно ясно.
Потом он улыбнулся.
Слишком быстро.
Слишком красиво.
— Не со всем, Грейнджер.
Она почувствовала, как внутри что-то оборвалось.
— Не надо.
— Честно говоря, большинство женщин в этом университете меня совершенно не интересуют.
— Драко.
— Особенно после того, как я обнаружил, насколько занимательно наблюдать, как ты пытаешься делать вид, будто тебе всё равно.
Гермиона отодвинула стул.
— Я сказала: не надо.
Но он уже не мог остановиться.
Или не хотел.
Потому что остановиться означало бы признать, что её обвинение оказалось правдой: едва разговор приблизился к его страху, Драко выбрал знакомое оружие.
— Ты можешь избавить нас обоих от догадок, — сказал он, откидываясь назад. — Просто спроси, свободен ли я.
— Мне неинтересно.
— Лжёшь.
— Ты не имеешь права говорить мне, что я чувствую.
— Тогда скажи сама.
— Я не обязана отчитываться перед тобой.
— Но Том получит встречу в кофейне.
— Потому что Том не превращает каждую попытку приблизиться к нему в дешёвый флирт.
Улыбка исчезла.
Вот теперь Драко действительно замолчал.
Гермиона услышала собственное дыхание и слишком громкий звук холодильника. Тарелки всё ещё стояли между ними, в бокалах осталось вино, кухня по-прежнему пахла базиликом и чесноком.
Несколько минут назад это пространство казалось почти безопасным.
Теперь — ловушкой.
— Дешёвый, — повторил он.
— Ты понимаешь, о чём я.
— Полагаю, понимаю.
Он поднялся из-за стола.
— Ты хотела увидеть во мне что-то настоящее, а я опять оказался недостаточно хорошей версией себя.
— Не переворачивай мои слова.
— Разве ты не это сказала?
— Я сказала, что ты прячешься за флиртом.
— Потому что иногда это проще, чем сидеть за одним столом с женщиной, которая рассматривает каждое твоё движение как доказательство будущего предательства.
Гермиона тоже встала.
— Я не жду предательства.
— Нет? Тогда почему тебе достаточно увидеть Меган возле меня, чтобы решить, что всё, сказанное в саду, было ложью?
— Потому что ты сам превращаешь это в ложь!
Голос прозвучал громче, чем она собиралась.
Драко смотрел на неё через стол. В лице больше не осталось ни лёгкости, ни насмешки. Только злость и что-то глубже — почти отчаяние.
— Я не вернулся к ней той ночью.
— Я знаю.
— Не приглашал её сюда.
— Знаю.
— Не спал с ней.
Гермиона почувствовала, как в груди болезненно сжалось.
— Я не спрашивала.
— Но думала.
— Ты не знаешь, о чём я думаю.
— Знаю, потому что ты смотришь на меня так, словно я уже сделал всё, чего ты боишься.
Она открыла рот и не нашла ответа.
Это было неправдой.
И одновременно — слишком близко к правде.
Часть Гермионы действительно ожидала момента, когда Драко докажет, что доверять ему было ошибкой. Тогда не придётся принимать решение, рисковать, признавать желание. Можно будет просто сказать: я знала.
— Возможно, я просто не хочу быть одной из женщин, с которыми ты заполняешь пустоту, — произнесла она тише.
Лицо Драко изменилось.
На секунду он стал совершенно неподвижным.
Гермиона сразу поняла: эта фраза попала глубже всего.
Он сам писал бы о пустоте, если бы она могла видеть его дневник. Сам знал, почему выбирал лёгкий флирт и людей, которые не спрашивают слишком многого.
Но услышать это от неё оказалось почти невыносимо.
— Ты не одна из них, — сказал он.
Голос стал низким и хриплым.
— Тогда перестань обращаться со мной так, будто разницы нет.
— Я пытаюсь.
— Плохо получается.
Драко провёл ладонью по волосам.
— Что именно ты хочешь от меня, Грейнджер?
Вопрос прозвучал без злости.
Почти устало.
Гермиона смотрела на него и понимала, что не знает ответа.
Она хотела, чтобы он был рядом, но не подходил слишком близко. Хотела честности, но пугалась, когда он говорил прямо. Хотела, чтобы он не смотрел на других женщин, но не была готова дать ему право ждать её. Хотела снова ощутить его пальцы у своей шеи и одновременно сохранить возможность сказать, что между ними ничего не происходит.
— Я не знаю, — призналась она.
Драко горько усмехнулся.
— Вот и я не знаю.
Он обошёл стол.
Гермиона подумала, что он уйдёт в свою спальню.
Вместо этого Драко остановился рядом.
Не касаясь.
Но достаточно близко, чтобы она ощутила тепло его тела и терпкий запах вина на его дыхании.
— Знаю только одно, — сказал он. — Я приготовил ужин, потому что хотел, чтобы ты осталась здесь со мной. Не на одну ночь. Не для того, чтобы доказать что-то Тому, Меган или самому себе. Я просто хотел провести с тобой вечер.
Гермиона подняла на него глаза.
Никакой улыбки.
Ни одного пути к отступлению.
— Почему ты не мог сказать это сразу?
— Потому что это звучит значительно страшнее, чем любое непристойное предложение.
Её сердце ударило сильнее.
— И что ты собирался сказать вместо этого?
В его взгляде мелькнула тень прежней насмешки.
Не маска.
Скорее остаток привычки, от которой невозможно избавиться за несколько недель.
— Что я могу удивить тебя не только ужином.
Гермиона закрыла глаза.
— Вот. Именно об этом я говорю.
— Я ещё ничего не сказал.
— Не нужно. Я прекрасно поняла продолжение.
— И оно тебя пугает?
Она резко открыла глаза.
— Не всё, что меня раздражает, меня пугает.
— Но некоторые вещи — да.
— Ты снова анализируешь меня.
— Нет. Я спрашиваю.
Драко чуть наклонился ближе.
Не вторгаясь.
Оставляя ей возможность отойти.
— Тебе страшно, что я неискренен, — сказал он. — Или что я искренен и однажды тебе придётся решить, что со мной делать?
Гермиона почувствовала, как в горле становится тесно.
Это был тот самый вопрос, которого она избегала с вечеринки.
Она могла ответить.
Могла признать, что второй вариант страшнее.
Но несколько минут назад они спорили о Томе и Меган, обманывали друг друга, защищались, выбирали самые болезненные слова. Гермиона снова не понимала, говорит ли сейчас Драко настоящий или очередная его версия, созданная специально для этого момента.
Она отступила.
Совсем немного.
Но Драко заметил.
Его лицо закрылось.
— Я устала, — сказала она.
Слабая фраза.
Оба это понимали.
— Разумеется.
— Не надо так.
— Как?
— Будто я снова тебя отвергла.
— А ты разве нет?
Гермиона посмотрела на него.
— Я не могу дать тебе ответ только потому, что ты приготовил ужин и сказал несколько правильных вещей.
— Я не прошу награды за пасту.
— Тогда чего ты просишь?
Драко долго молчал.
— Чтобы ты хотя бы перестала считать каждый мой неверный шаг доказательством того, что всё остальное было ложью.
Гермиона почувствовала, как злость окончательно исчезает.
Осталась только усталость и болезненное понимание, что он прав.
Но признать это сейчас означало остаться. Продолжить разговор. Возможно, позволить чему-то произойти.
Она пока не могла.
Гермиона взяла со стола книгу.
— Ужин был прекрасным.
— Не самая удачная попытка сменить тему.
— Я не меняю тему.
Она прижала книгу к груди.
— Я просто… не хочу снова говорить то, о чём потом пожалею.
Драко посмотрел на неё.
— Тогда иди.
Два коротких слова.
Без злости.
От этого они прозвучали больнее.
Гермиона направилась к своей комнате, но возле двери остановилась.
За спиной Драко собирал тарелки. Осторожно, почти бесшумно. Как будто ничего особенного не произошло.
— Я не думаю, что всё было ложью, — сказала она, не оборачиваясь.
Звук посуды стих.
— Я просто пока не понимаю, чему могу верить.
Драко ответил не сразу.
— Когда поймёшь, сообщи.
Гермиона вошла в спальню и закрыла дверь.
Тихо.
Без привычного хлопка.
Она положила книгу на стол, но не включила свет. В комнате было темно, только из окна падало слабое сияние фонарей.
За стеной послышалась вода.
Драко мыл тарелки.
Гермиона прижала ладонь к груди, будто могла успокоить сердце обычным физическим давлением.
Вечер должен был быть простым.
Ужин. Разговор. Один бокал вина.
Вместо этого Драко снова показал ей ту часть себя, которую она хотела увидеть, а потом едва не разрушил всё несколькими привычными фразами.
И Гермиона не понимала, что пугает сильнее: его способность испортить настоящий момент или то, насколько отчаянно ей хотелось, чтобы он научился этого не делать.
На кухне Драко долго стоял перед раковиной, держа в руке чистую тарелку.
Гермиона ушла.
Разумеется, ушла.
Он сам довёл разговор до той точки, где любое продолжение казалось опаснее бегства. Мог сказать, что ревнует. Мог признать, что увидел имя Тома и почувствовал, как внутри мгновенно поднимается знакомое желание уничтожить угрозу раньше, чем она успеет стать реальной.
Вместо этого усмехнулся.
Намекнул.
Сделал то, что умел лучше всего: превратил собственный страх в чужое смущение.
Драко поставил тарелку на сушилку.
На столе оставался её бокал. На краю стекла — почти незаметный след помады.
Он не стал его вытирать сразу.
***
Дневник Гермионы Сегодня Драко приготовил ужин. Не заказал еду, не использовал магию и не устроил представление. Он действительно готовил — спокойно, уверенно, будто делал это много лет. И, как выяснилось, именно так и было. Он солгал мне, что не умеет. Почему-то это не разозлило так сильно, как должно было. Наверное, потому что теперь я понимаю: он не просто притворялся беспомощным. Он прятал часть себя, которая не совпадала с тем Малфоем, которого я была готова увидеть. Ужин был прекрасным. И разговор тоже. Мы говорили о его родителях, о моих попытках оставаться идеальной после войны, о том, как трудно понять, кто ты, когда большая часть жизни была построена на чужих ожиданиях. В какой-то момент мне показалось, что я сижу не напротив Драко Малфоя, а рядом с человеком, которого знаю значительно дольше, чем несколько недель. Это было уютно. Почти как дома. Я испугалась именно этого. Потом написал Том. Я увидела реакцию Драко и разозлилась, хотя сама весь день замечала, как Меган подходит к нему после занятий. Я ревную. Всё ещё. Но дело не только в ревности. Мне страшно оказаться одной из женщин, которым он улыбается, когда не хочет оставаться наедине с собой. Страшно поверить, что со мной всё иначе, а потом понять, что я просто придумала разницу. Он сказал, что приготовил ужин, потому что хотел провести со мной вечер. Почему он не может говорить так сразу? Почему сначала обязательно должен спрятаться за усмешкой, пошлой фразой или намёком, который превращает всё настоящее в очередную игру? А почему я требую от него безупречной честности, когда сама до сих пор не способна сказать, чего хочу? Я ушла. Но не потому, что хотела уйти. Потому что хотела остаться слишком сильно.***
Драко сидел на диване в тёмной гостиной, держа тетрадь на коленях. На кухне уже всё было убрано. Остатки пасты стояли в холодильнике, бокалы были вымыты, стол снова выглядел так, будто за ним не происходило ничего важнее обычного ужина. Только запах базилика всё ещё оставался в воздухе. Он провёл пальцем по краю страницы и начал писать. Дневник Драко Сегодня я снова всё испортил. Вечер был настоящим. Не тем настоящим, которое возникает в аудитории под взглядами других людей, когда признание всё равно можно выдать за часть задания. Мы сидели вдвоём. Она ела то, что я приготовил. Слушала. Не спорила с каждым словом. Рассказала о себе больше, чем собиралась. На несколько минут я позволил себе представить, что это может стать обычным. Ужин. Вино. Её книги на половине стола. Моё раздражение из-за того, что она снова забыла поесть. Её взгляд, когда она пытается не признать, что ей нравится соус. Потом написал Том. Я мог просто сказать, что ревную. Вместо этого выбрал сарказм. Как всегда. Сарказм безопасен. Если она оттолкнёт шутку, можно сделать вид, что ничего другого я и не предлагал. Если разозлится, можно сосредоточиться на её злости и не замечать собственного страха. Она спросила о Меган. Меган ничего для меня не значит. Именно поэтому с ней легко. Я могу улыбнуться, поддержать разговор, позволить ей думать всё, что захочется, и не рисковать ничем настоящим. С Гермионой так не получается. Она замечает каждую подмену. Каждую секунду, когда я перестаю говорить правду и начинаю играть привычную роль. Сегодня она сказала, что не хочет быть одной из женщин, которыми я заполняю пустоту. Она права. Я именно это делал много лет. Брал тепло маленькими порциями, чтобы никогда не зависеть от одного человека настолько, чтобы он мог меня разрушить. С ней уже поздно. Она может. Я сказал, что приготовил ужин, потому что хотел, чтобы она осталась. Она ушла. Но перед тем как закрыть дверь, сказала, что не считает всё ложью. Наверное, это должно обнадёживать. Пока ощущается иначе. Самое неприятное открытие состоит в том, что я действительно умею быть честным. Я просто каждый раз пугаюсь за секунду до этого.
