Терапия для двоих

Гермиона почувствовала неладное ещё утром, хотя не смогла бы объяснить, что именно изменилось. День начинался совершенно обычно: за окном моросил мелкий дождь, студенты торопились к первым лекциям, прикрывая головы папками и сумками, библиотека пахла старой бумагой, влажными пальто и кофе, который сюда официально запрещалось приносить, но который всё равно стоял почти на каждом втором столе. Она сидела у окна, просматривая последние замечания к проекту, и уже третий раз перечитывала один и тот же абзац, потому что внимание постоянно соскальзывало на кольцо. Светлый камень ловил тусклый утренний свет, а крошечные звёзды по обе стороны от него казались почти живыми. Прошло всего несколько дней после предложения, и Гермиона ещё не привыкла к тому, что теперь этот маленький предмет существует не только как украшение, но и как обещание, которое она дала другому человеку. Драко утром остановился возле двери, поправил воротник её пальто и, прежде чем уйти на встречу с профессором Вудсом, коснулся губами виска. — Не работай до состояния, в котором перестаёшь различать буквы. — Я никогда не перестаю различать буквы. — Вчера ты десять минут спорила с опечаткой, которой не было. — Она могла появиться. — Разумеется. Коварные опечатки только и ждут, когда ты отвернёшься. Она толкнула его в плечо, а он усмехнулся, перехватил её руку и поцеловал пальцы прямо возле кольца. Этот жест был коротким, почти будничным, но именно поэтому Гермиона весь путь до библиотеки чувствовала в груди тихое тепло. Теперь ей казалось, что всё это произошло слишком легко. Слишком хорошо. Будто жизнь, позволившая ей на несколько недель забыть о войне, долгах, обещаниях и людях, которых она оставила в Англии, внезапно вспомнила, что Гермиона Грейнджер никогда не получает счастье без предварительной проверки на прочность. Телефон, лежавший рядом с раскрытым блокнотом, коротко завибрировал и сдвинулся по деревянной столешнице. Гермиона машинально протянула руку, ожидая увидеть сообщение от Драко или очередное уведомление из университетской группы, однако на экране высветилось имя, которое она не видела уже несколько недель. Рон. Она замерла, так и не коснувшись телефона. Вокруг продолжала жить библиотека: кто-то переворачивал страницы, за соседним столом тихо спорили о предстоящем семинаре, по старому паркету проходили студенты, но все эти звуки вдруг отдалились, словно между Гермионой и остальным миром опустилось толстое стекло. Рон звонил редко. Последние месяцы их разговоры становились всё короче и осторожнее, будто каждый из них чувствовал, что между ними давно возникла трещина, но оба предпочитали обходить её, пока ещё можно было делать вид, что расстояние объясняет всё. Гермиона смотрела на его имя до тех пор, пока телефон едва не перестал звонить, и только в последний момент провела пальцем по экрану. — Гермиона? Его голос оказался таким знакомым, что у неё болезненно сжалось горло. Именно так иногда возвращалось прошлое: не событиями, не воспоминаниями и даже не лицами, а одной интонацией, после которой тело мгновенно вспоминало человека раньше, чем разум успевал решить, что чувствовать. — Рон? — Привет. Я не отвлекаю? — Нет. Я в библиотеке. Он тихо усмехнулся. — Конечно. Не знаю, почему я вообще спросил. Когда-то она ответила бы ему колкостью, и они оба рассмеялись бы, потому что этот разговор был старым, привычным и почти домашним. Сейчас Гермиона лишь крепче сжала телефон, заметив, как кольцо на её пальце блеснуло под светом настольной лампы. — Что-то случилось? На другом конце воцарилась пауза. Гермиона слышала приглушённый шум людей, ветер и далёкий гул машин, но не могла понять, где он находится. — Нет. То есть, надеюсь, что нет, — наконец сказал Рон. — Я просто подумал, что нам пора поговорить нормально. Не пять минут между твоими лекциями и моей работой, не сообщениями раз в несколько дней и не этими разговорами, в которых мы оба делаем вид, будто всё по-прежнему. Внутри медленно начало подниматься тревожное предчувствие. — Рон, где ты? — Возле твоего главного корпуса. По крайней мере, думаю, что это он. Огромное здание с башней и стеклянной пристройкой, которая выглядит так, будто два архитектора страшно поссорились, но университет решил оставить оба варианта. Гермиона резко выпрямилась. Стул тихо скрипнул под ней, и несколько человек подняли головы, однако она этого почти не заметила. — Ты в Америке? — Да. — В моём университете? — Именно это я и пытаюсь сообщить. Она закрыла глаза, пытаясь собрать мысли, которые мгновенно рассыпались. Всего несколько минут назад её самым серьёзным вопросом была формулировка для нового этапа проекта. Теперь Рон находился в нескольких сотнях метров от неё, а на её руке было кольцо другого мужчины — кольцо, о котором Рон ничего не знал. — Почему ты не предупредил? — Потому что ты бы сказала, что сейчас неудобно. Или что у тебя проект, лекции, встреча с профессором и ещё примерно двенадцать причин отложить разговор на следующую неделю. А потом на следующую. В его голосе не было привычной вспышки раздражения. Он говорил устало, почти спокойно, и это пугало сильнее, чем если бы он начал обвинять её. — Я не приехал ругаться, Гермиона. Но мы так больше не можем. Я не понимаю, что происходит между нами, а ты, кажется, очень стараешься ничего мне не объяснять. Она опустила взгляд на раскрытый блокнот. На странице были записаны слова о ценностях, избегании и готовности идти в сторону важного, даже когда каждый шаг вызывает страх. Сейчас эти аккуратные строчки выглядели почти жестокой насмешкой. — Можешь выйти? — спросил Рон. — Я не хочу обсуждать это по телефону. Гермиона провела большим пальцем по краю кольца. Первым порывом было придумать причину, выиграть хотя бы час, связаться с Драко, подготовиться, найти правильные слова, которые позволили бы никого не ранить. Но правильных слов не существовало, как не существовало варианта, в котором она могла бесконечно откладывать правду и при этом остаться честной. — Да, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим. — Подожди возле фонтана. Я сейчас приду. Рон ждал возле фонтана, засунув руки в карманы тёмной куртки. Он казался почти таким же, каким она его помнила: высокий, рыжий, немного сутулый, словно даже взрослая жизнь не смогла окончательно избавить его от привычки занимать меньше пространства, чем позволял рост. Только лицо стало старше, возле глаз появились тонкие линии, а в выражении больше не было той мальчишеской открытости, с которой он когда-то шёл навстречу любому приключению, сначала соглашаясь, а уже потом спрашивая, насколько велика вероятность погибнуть. Увидев Гермиону, он улыбнулся. Эта улыбка была настоящей, но в ней чувствовалась осторожность человека, который уже подозревает, что встреча может закончиться совсем не так, как он надеялся. — Ты хорошо выглядишь. — Спасибо. Он шагнул к ней, собираясь обнять, и Гермиона позволила. Его руки сомкнулись вокруг плеч, запах мокрой шерсти, мыла и чего-то неуловимо знакомого мгновенно вернул её в другую жизнь: тесную палатку, холодный лес, кухню в «Норе», бесконечные шахматные партии, смех после войны, когда они ещё не понимали, что выжить — не значит автоматически научиться жить. Она обняла его в ответ, но тело осталось напряжённым. Рон почувствовал это и отступил раньше, чем обычно. — Значит, это и есть знаменитый университет, ради которого ты уехала через океан. — Не только ради университета. — Да, я понял. Он оглянулся на студентов, проходящих мимо, затем снова посмотрел на неё. — Можно где-нибудь сесть? Желательно не в библиотеке. Я знаю, что для тебя это звучит как радикальное требование. Они пошли к небольшой кофейне на краю кампуса. Гермиона держала левую руку в кармане пальто, прекрасно понимая, насколько жалко и бессмысленно выглядит этот жест, но так и не смогла заставить себя достать её. Кольцо будто стало горячим, хотя металл оставался холодным. Рон рассказывал о перелёте, о том, как его дважды проверяли на магические артефакты, потому что американские таможенники сочли зачарованный чемодан подозрительным, о Гарри, который пытался отговорить его от поездки без предупреждения, и о Джордже, который, напротив, снабдил несколькими особенно неуместными советами. Гермиона слушала, отвечала, даже смеялась в нужных местах, но внутри росло ощущение, будто она присутствует при разговоре, который ведёт кто-то другой. В кофейне было шумно. За соседним столом студенты спорили о приближающихся экзаменах, бариста выкрикивал имена, кофемолка с раздражающим скрежетом перемалывала зёрна. Рон поставил перед ней чашку, сел напротив и какое-то время молча крутил бумажную салфетку между пальцами. — Я думал, мы оба просто заняты, — наконец сказал он. — После войны всё было каким-то… сломанным. Ты уехала, я начал работать, потом решил, что расстояние — это временно и мы разберёмся. Только мы не разбирались. Мы даже не пытались. Гермиона опустила взгляд на кофе. — Рон… — Я не приехал устраивать сцену. Честно. Я просто хочу понять, что происходит. Потому что последние месяцы ты разговариваешь со мной так, будто заранее прощаешься, но никак не можешь произнести это вслух. Её пальцы сильнее сжались вокруг чашки. Он видел больше, чем она хотела признавать. — Ты счастлив? — спросила Гермиона. Рон удивлённо нахмурился. — Это сейчас имеет отношение к нам? — Имеет. — Не знаю. Иногда да. Иногда мне кажется, что я до сих пор просыпаюсь и жду, что кто-нибудь сообщит о новой катастрофе. Но я учусь. Работаю. Вижусь с Гарри, помогаю Джорджу, когда он позволяет. Только ты всё время где-то далеко, и я не понимаю, жду ли тебя или уже просто привык ждать. Он помолчал, затем спросил тише: — Мы всё ещё вместе? Гермиона подняла глаза. Это был простой вопрос. Никаких ловушек, сложных формулировок и скрытых смыслов. В её жизни существовало множество вещей, в которых можно было сомневаться, но здесь требовалось всего одно слово. Да или нет. Она подумала о Драко, который несколько дней назад стоял перед ней на одном колене и говорил о доме. О его пальцах, дрожавших вокруг маленькой коробочки. О том, как он просил выбрать не идеальное будущее, а возможность строить его вместе. Потом посмотрела на Рона и увидела в нём не препятствие, не прошлое, которое нужно безжалостно отсечь, а человека, который держал её руку в самые страшные годы, возвращался, ошибался, злился, любил и теперь сидел напротив, всё ещё надеясь услышать, что расстояние ничего не изменило. — Нам нужно поговорить, — сказала она. Лицо Рона едва заметно изменилось. — Мы уже разговариваем. — Я знаю. Просто… не здесь. Не так. — А как, Гермиона? Мне нужно заранее подготовиться? Она отвернулась к окну. — Я не хочу сделать тебе больно. — Обычно после этой фразы больно становится особенно быстро. — Рон… — Есть кто-то другой? Её сердце ударилось о рёбра так резко, что на мгновение стало трудно вдохнуть. Она не ответила. Рон смотрел на неё долго, но не на левую руку, по-прежнему спрятанную в кармане, а прямо в лицо. В его глазах появилось понимание, однако он не произнёс имени, потому что не знал его. Пока не знал. — Ясно, — сказал он наконец. — Нет. Не ясно. — Тогда объясни. Гермиона открыла рот, но слова не пришли. Ни одна формулировка не казалась достаточно честной и одновременно достаточно бережной. Она могла рассказать всё: о соседстве, ненависти, проекте, поцелуях, трансе, ночах рядом и кольце. Могла признать, что между ней и Роном всё закончилось задолго до того, как она позволила себе увидеть это. Но любое объяснение прозвучало бы как попытка оправдать то, что она до сих пор не нашла в себе мужества сказать ему правду. — Дай мне немного времени, — попросила она. Рон усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — У тебя были месяцы. Он поднялся. — Я остановился в гостинице возле кампуса. Буду здесь ещё несколько дней. Когда решишь, что можешь разговаривать со мной как со взрослым человеком, а не как с пациентом, которого нужно осторожно подготовить к плохим новостям, свяжись. — Рон, подожди. Он остановился, не оборачиваясь. — Я не приехал заставлять тебя выбрать меня, Гермиона. Я просто хотел понять, выбирала ли ты меня вообще всё это время. После этого он ушёл. Она осталась за столом одна, с нетронутым кофе и кольцом, которое продолжала прятать так, словно от этого можно было сделать случившееся менее реальным.

***

Драко находился в гостиной. Он сидел в кресле с раскрытой книгой, однако не читал: взгляд оставался неподвижным, направленным на одну и ту же страницу, а бокал, стоявший возле локтя, был почти полон. Услышав, как открылась дверь, он поднял голову. Гермионе хватило одного взгляда, чтобы понять: он уже знает, что произошло что-то важное. Не подробности. Но достаточно. — Ты вернулась поздно, — сказал он. — Я встретилась с человеком. Драко закрыл книгу. — Насколько загадочно. Это какая-то новая техника формирования тревоги у собеседника? Она сняла пальто и положила его на спинку стула. Кольцо снова стало видно. — Приехал Рон. Ни один мускул на лице Драко не дрогнул. Только пальцы, лежавшие на обложке, медленно сжались. — Уизли здесь? — Да. — Зачем? — Поговорить. — О чём? — О нас. Драко отложил книгу на стол. Движение получилось слишком аккуратным, и Гермиона почувствовала, как внутри поднимается напряжение. Его холод всегда пугал сильнее крика, потому что означал: эмоций слишком много, и он собирает их за стеной раньше, чем они разрушат всё вокруг. — Что именно он хотел узнать? — Мы ли всё ещё вместе. Драко медленно поднялся. — И что ты ответила? Гермиона замолчала. Этого оказалось достаточно. Он посмотрел на неё так, словно впервые за всё время не смог узнать человека перед собой. — Ты не ответила. — Я растерялась. — Ты согласилась выйти за меня. — Я знаю. — У тебя на руке моё кольцо. — Драко… — Но человек, которого ты якобы оставила в прошлом, приехал через океан и всё ещё считает тебя своей девушкой. Он не повысил голос. Каждое слово прозвучало тихо и отчётливо, и именно поэтому било сильнее. — Я никогда не говорила, что официально всё закончила. — Нет. Ты просто позволила мне сделать этот вывод. — Это несправедливо. — Несправедливо? Он коротко рассмеялся, но смех получился пустым. — Скажи, он видел кольцо? Гермиона опустила взгляд. Драко побледнел. — Ты его спрятала. — Я не знала, как сказать ему всё сразу. — Ты могла начать с правды. — Я не хотела причинить ему боль. — И поэтому решила причинить её позже, когда она станет значительно сильнее? — Не упрощай. — Я как раз пытаюсь понять, насколько всё сложно. Ты любишь меня, соглашаешься стать моей женой, спишь рядом со мной, строишь со мной будущее, а потом прячешь кольцо от человека, который даже не знает, что в твоей жизни что-то изменилось. — Я люблю тебя. — Тогда почему он этого не знает? Гермиона не нашла ответа. Драко отвернулся, провёл ладонью по волосам и подошёл к окну. За стеклом дождь стал сильнее, редкие прохожие торопились под навесы, свет фонарей растекался по мокрой дорожке. — Я не ревную к вашей истории, — произнёс он после паузы. — Я никогда не смогу конкурировать с тем, через что вы прошли вместе, и не собираюсь пытаться. Но я не согласен существовать в твоей жизни как то, о чём можно временно не говорить, пока ты подбираешь достаточно безопасные слова для другого мужчины. — Ты не тайна. Драко повернулся. — Сегодня был. От этих двух слов Гермиона вздрогнула. — Я боялась. — Чего? — Увидеть, как он смотрит на меня после того, как узнает. — А как смотрю я сейчас, тебя не пугает? Его лицо оставалось спокойным, но в глазах было столько боли, что Гермионе захотелось подойти, обнять, объяснить, каким сложным оказалось столкновение двух частей её жизни. Она сделала шаг, однако Драко едва заметно отступил. — Мне нужно время, — сказала она. — На что? На выбор? — На разговор с Роном. — Это и есть выбор, Гермиона. Не между мной и Уизли. Между честностью и очередной отсрочкой, которая позволяет тебе ещё немного не чувствовать себя плохим человеком. Она замерла. Удар оказался точным. — Ты говоришь со мной так, будто я намеренно всё это устроила. — Нет. Я думаю, ты настолько боишься причинять боль, что оставляешь людям гораздо более глубокие раны, лишь бы не видеть момент, когда они появляются. Гермиона почувствовала, как глаза начинает жечь. — Ты не имеешь права анализировать меня. — А ты не имеешь права решать, какую часть правды я выдержу. Между ними повисла тишина. Драко посмотрел на кольцо, затем снова ей в лицо. — Поговори с ним. — Поговорю. — Не когда появится идеальный момент. Его не будет. Он взял книгу и направился к своей комнате. — Куда ты идёшь? — Туда, где мне не придётся спрашивать себя, спрячешь ли ты кольцо снова, если он позвонит. Дверь закрылась без хлопка. Гермиона осталась в гостиной одна. Она медленно опустилась на диван, прижала ладони к лицу и впервые за последние месяцы почувствовала не привычную тревогу, которую можно было исследовать, назвать и переждать, а настоящий страх: не тот, что Драко окажется неправ, а тот, что он понял её слишком хорошо. Следующий день прошёл в вязком напряжении. Гермиона почти не спала, утром Драко ушёл раньше неё, оставив на кухне кофе, но не записку. Этот жест был особенно болезненным: он всё ещё заботился, даже когда злился, и тем самым не позволял ей превратить его в жестокого человека, от которого было бы проще защищаться. После лекции она направлялась в библиотеку, собираясь наконец связаться с Роном, когда из приоткрытой двери административного кабинета донеслись голоса. — Мы не можем оставить финансирование на прежнем уровне, — говорил декан. — Университет сократил программу, и до конца семестра нам придётся убрать как минимум одно грантовое место. — Это несправедливо, — возразил кто-то из преподавателей. — Все студенты, включённые в программу, показывают отличные результаты. Особенно Малфой. Его проект — один из сильнейших за последние годы. Гермиона остановилась. Собственное имя не вызвало бы у неё такой реакции. Имя Драко заставило забыть о Роне, о ссоре, обо всём, кроме разговора за дверью. — Согласен, его работа впечатляет, — ответил декан. — Но давайте будем реалистами. Семья Малфоя достаточно обеспечена. Он способен оплатить обучение самостоятельно. Потеря гранта для него не станет катастрофой. — Вы его не знаете, — тихо сказал профессор Вудс. — Он не возьмёт деньги семьи. — Тогда это его решение. — Это не каприз. Для него грант означает, что он находится здесь благодаря собственной работе, а не фамилии. — Университет не может финансировать чужой семейный конфликт. Я уже связался с его отцом. Мистер Малфой прибыл сегодня утром, и, полагаю, вопрос будет решён. У Гермионы похолодели руки. Люциус. Само имя вернуло запах каменных подземелий, холод металла, чужой смех и ощущение полной беспомощности. Она давно знала, что прошлое не исчезает только потому, что ты научился о нём говорить, но не ожидала встретить его здесь — в чистом университетском коридоре, между объявлениями о студенческой выставке и расписанием консультаций. Гермиона отступила от двери, намереваясь уйти прежде, чем её заметят, но за спиной прозвучал знакомый голос: — Мисс Грейнджер. Она обернулась. Люциус Малфой стоял в нескольких шагах от неё, без трости и старинной мантии, в безупречно сшитом тёмном пальто, которое делало его похожим не на бывшего последователя Волан-де-Морта, а на состоятельного европейского дипломата. Волосы были короче, чем Гермиона помнила, лицо заметно постарело, но холодные серые глаза остались прежними. Он смотрел на неё с вежливым любопытством человека, который обнаружил в неожиданном месте неприятную, но занятную деталь. — Какое удивительное совпадение. — Мистер Малфой. Гермиона заставила себя выпрямиться. — Надеюсь, разговор, который вы случайно услышали, останется между нами. Слова звучали как просьба, но тон не оставлял сомнений: это была угроза, просто обёрнутая в безупречные манеры. — Я не обсуждаю чужие разговоры. — Всегда поражался вашей принципиальности. Его взгляд скользнул по её лицу, пальто, рукам — и остановился на кольце. Гермиона инстинктивно сжала пальцы, но было поздно. На лице Люциуса ничего не изменилось, однако пауза стала слишком долгой. — Интересное украшение. — Оно не имеет отношения к вам. — Напротив. Если я правильно узнаю вкус своего сына, отношение самое непосредственное. Гермиона молчала. Люциус сделал шаг ближе, понизив голос. — Вы и Драко. В этой фразе не было вопроса. — Теперь многое становится понятнее. — Наши отношения вас не касаются. — Отношения моего сына всегда будут меня касаться, особенно когда они начинают влиять на его будущее. — Вы понятия не имеете, что для него важно. — А вы, разумеется, уже знаете всё. Он усмехнулся едва заметно. — Несколько месяцев рядом с Драко, и вы решили, что поняли его лучше людей, которые растили его всю жизнь. — Вы не растили его. Вы формировали из него человека, который был удобен вашей семье. Серые глаза Люциуса потемнели. — Осторожнее. — Я больше не в вашем доме. — Но всё ещё стоите перед человеком, который способен сделать жизнь моего сына значительно проще или значительно сложнее. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает гнев. — Вы приехали оплатить его обучение? — Если понадобится. — Он не возьмёт ваши деньги. — Возьмёт, когда поймёт, что другого выхода нет. — Нет. Он скорее уйдёт из университета. — И вы позволите ему это сделать? Вопрос прозвучал почти мягко. Люциус знал, куда бить. — Это будет его решение. — Разумеется. Вы оба так любите говорить о свободе, словно достаточно произнести это слово, чтобы человек перестал зависеть от последствий собственного выбора. Он приблизился ещё на полшага. — Драко всегда был склонен к крайностям. В детстве ему требовалось заслужить одобрение. Сейчас, очевидно, он решил заслужить любовь. Сначала отказывается от фамилии, затем от денег, потом от карьеры. И всё это выглядит возвышенно, пока не понимаешь, что он снова разрушает себя ради человека, которому хочет доказать свою ценность. — Он ничего мне не доказывает. — Неужели? Люциус задержал взгляд на кольце. На его лице ничего не изменилось, но Гермиона заметила, как в серых глазах появилось холодное, почти деловое внимание. — Значит, Драко уже сделал свой выбор, — произнёс он. Гермиона непроизвольно сжала пальцы, словно могла спрятать кольцо внутри ладони. — Наши отношения вас не касаются. — Возможно. Но последствия этих отношений касаются моего сына. — Вы ничего о нас не знаете. — Мне достаточно знать Драко. Когда он к кому-то привязывается, то не оставляет себе пути назад. Отдаёт всё сразу — доверие, преданность, будущее, — а потом делает вид, будто совершенно не боится потерять человека, которому это вручил. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. Люциус говорил не потому, что знал о Роне или понимал, что произошло между ней и Драко. Он просто слишком хорошо представлял уязвимости собственного сына и теперь намеренно превращал их в оружие. — Драко не ребёнок. Он способен сам решать, с кем ему быть и ради чего рисковать. — Несомненно. Вопрос лишь в том, способны ли вы принять его выбор, не испугавшись цены. Гермиона встретила его взгляд, стараясь не показать, насколько точно эти слова попали в то место, которое и без него болело со вчерашнего вечера. — Не пытайтесь делать вид, будто заботитесь о нём. — Я не притворяюсь заботливым отцом, мисс Грейнджер. Я лишь предлагаю вам посмотреть на ситуацию без романтических иллюзий. Драко готов поставить на вас всё. А вы, судя по вашему лицу, до сих пор не уверены, что готовы позволить ему это сделать. — Что вы хотите? — Чтобы мой сын закончил университет, реализовал проект и перестал превращать каждую возможность в очередной акт неповиновения. — А от меня? Люциус ответил не сразу. Он поправил перчатку, словно речь шла о простом деловом предложении. — Уйдите. Гермиона посмотрела на него, не веря, что он произнёс это настолько прямо. — Что? — Я оплачу оставшуюся часть обучения, развитие проекта, клиническую практику и всё необходимое для его дальнейшей работы. Драко не придётся возвращаться в Мэнор или просить меня лично. Средства пройдут через университет. Он сможет сохранить иллюзию независимости. — При условии, что я исчезну. — При условии, что вы перестанете быть препятствием. — Я не препятствие. — Вы — причина, по которой он откажется от моей помощи, пожертвует проектом и назовёт это любовью. А когда через несколько лет поймёт, что потерял всё ради женщины, которая сама не была уверена в своём выборе, ненавидеть будет уже не меня. Гермиона почувствовала, как ладонь непроизвольно сжимается вокруг кольца. — Я не соглашусь на вашу сделку. — Я и не ожидал немедленного согласия. Вы слишком горды, чтобы принять решение, пока оно выглядит навязанным. Люциус наклонил голову. — Вы поступите иначе. Убедите себя, что сделали это самостоятельно. Возможно, назовёте жертвой. Вы всегда производили впечатление женщины, которая предпочитает разрушить себя первой, лишь бы никто другой не успел обвинить её в эгоизме. Он прошёл мимо, оставив после себя едва уловимый запах дорогого одеколона и тошнотворное ощущение, будто Гермиону снова привязали к креслу, только на этот раз верёвки были сплетены из её собственных убеждений. Она ненавидела его. Но слова уже проникли внутрь. Гермиона не пошла к Рону. Не вернулась в блок. Несколько часов она просидела в пустой аудитории, глядя на доску, на которой остались следы формул с утреннего занятия. В голове повторялись голоса — Рона, Драко, декана, Люциуса, — и каждый требовал решения, только никто не мог принять его за неё. Она пыталась рассуждать логически. Если Драко потеряет грант, он откажется от денег отца. Это было почти неизбежно. Его независимость не являлась подростковым упрямством; она была частью попытки построить жизнь, в которой фамилия больше не определяла каждое достижение. Принять помощь Люциуса означало бы снова позволить ему войти в самое уязвимое место. Если Драко откажется и от гранта, и от денег, он может потерять университет, клинику, проект — всё то, что впервые принадлежало ему самому. Если Гермиона останется, он не позволит ей пожертвовать своим местом. Будет спорить, искать другие варианты, откажется от проекта, если решит, что его продолжение требует её ухода. Он уже однажды выбрал её перед собственным страхом. Выберет снова. В этом рассуждении существовала ошибка, которую Гермиона заметила почти сразу. Она решала за него. Именно это делал Люциус: определял, что полезно сыну, какие потери допустимы и какую жизнь тот должен считать правильной. Гермиона ненавидела его за право, которое он присваивал себе, а теперь собиралась сделать то же самое, только назвать это любовью. Она понимала это. Понимала — и всё равно не могла остановиться. Потому что рядом с рациональными доводами жило более старое убеждение, гораздо сильнее любой логики: если из-за тебя другому человеку становится трудно, нужно исчезнуть раньше, чем он поймёт, насколько дорого обходится твоя близость. Она подвела Рона. Спрятала кольцо. Ранила Драко. Вошла в его жизнь, заставила довериться, а теперь могла лишить единственного будущего, которое он выбрал самостоятельно. Гермиона открыла блокнот и написала два столбца: «Остаться» и «Уйти». Через несколько минут вырвала страницу. Ни одна таблица не могла сделать это решение честным.

***

Декан поднял голову от документов, когда Гермиона вошла без предварительной записи. — Мисс Грейнджер? У нас была назначена встреча? — Нет. Но мне нужно обсудить грант. Он снял очки. — Если вы услышали разговор в коридоре, я вынужден напомнить, что подобные вопросы конфиденциальны. — Сократите мой. Декан замолчал. — Простите? — Мой грант. Оставьте место Драко Малфою. — Мисс Грейнджер, решения не принимаются подобным образом. К тому же вы являетесь одной из лучших студенток курса. — Я всё равно уезжаю. Эти слова прозвучали удивительно спокойно. Лишь после того, как они оказались произнесены вслух, Гермиона осознала, что решение уже принято. — Уезжаете куда? — Из университета. — По какой причине? — Личной. Декан долго смотрел на неё, словно надеялся обнаружить признаки шутки или импульсивного срыва. — Вы понимаете, что теряете? Ваш проект получил одобрение совета, у вас прекрасные перспективы, клиники уже заинтересовались дальнейшими исследованиями. — Проект останется. — Без вас? Гермиона почувствовала острую боль, но заставила себя кивнуть. — Драко сможет продолжить. Профессор Вудс поможет с методологией. Все мои записи, материалы и права на разработку я передам проектной группе. — Он согласен? — Пока нет. — То есть он ничего не знает. — Если узнает заранее, не позволит. — Возможно, это должно вас остановить. Гермиона посмотрела ему прямо в глаза. — Пожалуйста. Оставьте его грант. Его работа важна не только для него. Декан постучал пальцами по столу. — Вы уверены? Нет. Она не была уверена ни в чём. Но сказала: — Да. — Хорошо. Я оформлю перевод места. Однако до конца недели вы должны будете подписать документы об отчислении. До тех пор можете изменить решение. — Не изменю. Она поднялась и направилась к двери. — Мисс Грейнджер. Гермиона остановилась. — Иногда жертва кажется единственным достойным решением только потому, что позволяет избежать разговора, в котором другой человек может с вами не согласиться. Она не обернулась. — Я знаю. Это была ложь. Она знала слова, но не умела применить их к себе.

***

Профессор Вудс нашёлся в своём кабинете. На столе лежали папки проекта, возле окна остывал кофе, а сам профессор просматривал результаты последних тестов. — Гермиона? Заходите. Я как раз хотел обсудить следующий этап… Она положила перед ним плотный конверт. Вудс нахмурился. — Что это? — Пожертвование. — На что? — На развитие проекта и будущего центра. Денег недостаточно, чтобы полностью его создать, но хватит на первый этап, оборудование и часть исследований. Профессор открыл конверт, увидел сумму и сразу поднял голову. — Гермиона, откуда у вас такие средства? — Мои сбережения. Выплаты после войны, награды, деньги, которые я почти не использовала. — Вы не можете отдать всё. — Могу. — Не можете, — повторил Вудс уже жёстче. — Это не студенческое пожертвование. Это ваша финансовая безопасность. — Проект важнее. — Для кого? — Для людей, которым он сможет помочь. — И для Драко? Гермиона отвела взгляд. Вудс откинулся в кресле. — Что произошло? — Ничего. — Обычно люди не отказываются от университета и не отдают все накопления, когда ничего не происходит. Она вздрогнула. — Вы уже знаете о гранте. — Декан связался со мной. Он сказал, что вы хотите уйти и передать своё место Малфою. Я надеялся, что это недоразумение. — Нет. — Драко знает? — Не должен. Профессор долго молчал, затем осторожно закрыл конверт. — Он не примет этого, если узнает. — Поэтому не должен узнать. — Гермиона, вы создавали проект вместе. Он строился на доверии, возможности оставаться рядом с трудным опытом и отказе от решений, продиктованных избеганием. Вы действительно не понимаете, что сейчас делаете? — Понимаю. Голос дрогнул впервые за весь разговор. — Тогда почему? Она сжала руки на коленях. — Потому что если скажу ему, он выберет меня. — Это настолько ужасно? — Если из-за этого потеряет всё — да. — А вы не допускаете, что право решить, чем он готов рискнуть, принадлежит ему? — Он уже слишком много потерял. — И поэтому вы собираетесь добавить к этому ещё одну потерю, не спросив его мнения. Гермиона зажмурилась. Слёзы уже подступали, но она не позволила им упасть. — Я не могу остаться. Вудс подвинул конверт обратно. — Заберите деньги. — Нет. — Я не стану принимать пожертвование, если оно является частью попытки наказать себя. — Это не наказание. — Тогда почему вы плачете? Она коснулась щеки и только сейчас поняла, что слёзы всё-таки потекли. — Пожалуйста, профессор. Если вы откажетесь, я найду другой способ перевести средства. Пусть Драко думает, что университет получил финансирование от анонимного фонда. Ему не нужно быть обязанным отцу. — А вам? — Мне он тоже не должен быть обязан. — Он любит вас. — Я знаю. Она поднялась. — Обещайте, что не скажете ему. — Я не могу обещать участвовать в обмане. — Тогда хотя бы не говорите сразу. Дайте ему закончить проект. Дайте ему построить что-то своё, прежде чем он решит всё бросить и отправиться за мной. Вудс смотрел на неё с отчаянием человека, который видит ошибку, но не имеет власти её остановить. — Куда вы поедете? — Пока не знаю. — В Лондон ? Гермиона опустила глаза. — Возможно. Это тоже было ложью. Она ещё ничего не решила о Роне. Не хотела возвращаться к нему, словно он являлся безопасным домом, в который можно войти после пожара. Но Драко должен был поверить именно в это. Только так он не станет её искать. Только так возненавидит достаточно, чтобы продолжить жить. Вудс прикрыл глаза, затем медленно кивнул. — Я использую деньги для проекта. Но не стану убеждать вас, что ваш поступок благороден. — Я и не прошу. — А я всё равно скажу: вы не спасаете его. Вы отнимаете у него выбор. Гермиона взяла сумку. — Иногда выбор причиняет слишком много боли. — Решать это за другого — не любовь. Она задержалась возле двери, но не обернулась. — Передайте ему, что проект должен быть закончен. — Передайте сами. — Не смогу. — Тогда, возможно, не нужно уходить. Гермиона открыла дверь. — Прощайте, профессор.

***

В блок она вернулась поздно. Свет в гостиной был выключен, но на кухонном столе стояла тарелка, накрытая стеклянной крышкой, и записка почерком Драко: «Ты не пришла на ужин. Я всё ещё злюсь, но это не повод позволить тебе питаться кофе и чувством вины. Разогрей. Поговорим утром». Гермиона прижала записку к губам. В этом был весь Драко: раненый, гордый, не умеющий просить, но всё равно оставляющий ей еду и обещание разговора. Не ультиматум. Не наказание.

Утро. Он верил, что оно у них будет. Гермиона тихо вошла в его комнату. Драко спал поверх одеяла, всё ещё в рубашке и брюках, словно ждал её и сам не заметил, как закрыл глаза. На тумбочке лежала раскрытая книга, лампа продолжала гореть. В полумраке лицо казалось моложе, почти беззащитным; исчезла привычная складка между бровями, расслабились губы, одна рука лежала на свободной половине кровати, будто даже во сне он искал её. Она присела рядом. Провела пальцами по светлым волосам, осторожно, чтобы не разбудить. Драко чуть повернул голову к прикосновению, и у Гермионы перехватило дыхание. Ей захотелось лечь рядом. Проснуться утром. Рассказать всё: о Роне, гранте, Люциусе, деньгах и собственном страхе. Позволить Драко злиться, спорить, выбирать, отказываться от её жертвы. Остаться и выдержать последствия. Это было бы честно. И потому оказалось почти невыносимо. Гермиона вернулась в свою комнату, достала чемодан и начала складывать вещи. Она делала это медленно, бесшумно, избегая смотреть на предметы, которые теперь принадлежали их общей жизни: его чашку среди её книг, рубашку на спинке стула, фотографию с презентации, где Драко смеялся, не замечая камеры. На стол легло несколько листов бумаги. Первое письмо получилось длинным. «Драко, я люблю тебя. Именно поэтому ухожу. Твой отец приехал, грант сокращают, а ты откажешься от любой помощи, если узнаешь, откуда она пришла…» Гермиона перечитала и разорвала лист. Он найдёт её. Второе письмо было ещё хуже. «Я не достойна того, что ты мне дал. Я снова всё испортила. Пожалуйста, не бросай проект…» Она уничтожила и его. Драко увидит самообвинение, поймёт и приедет. Ей требовались слова, после которых он не захочет искать объяснений. Слова, достаточно жестокие, чтобы убить надежду. Гермиона долго сидела перед чистым листом. Перо дрожало в пальцах, чернила оставляли крошечные точки на бумаге. Она думала о мальчике из его воспоминаний, который всю жизнь пытался заслужить любовь, и понимала, куда именно собирается ударить. Понимала — и всё равно начала писать. «Прости, Драко. Я выбрала Рона. Мы с тобой слишком разные. Мы из разных миров и не созданы друг для друга. То, что произошло между нами, было ошибкой, которую я слишком долго боялась признать. Не ищи меня». Она остановилась. Последняя фраза была самой жестокой. И самой необходимой. Под этой короткой ложью существовало другое письмо — настоящее, которое Гермиона не позволила себе перенести на бумагу: Я люблю тебя так сильно, что испугалась цены. Я не верю, что рядом со мной ты сохранишь всё, что построил. Я не доверяю тебе выбирать собственную жизнь и поэтому решила за тебя, как когда-то решали другие. Я называю это заботой, хотя знаю, что это страх. Прости меня за то, что я сделала твою самую больную мысль правдой: заставила поверить, будто тебя можно любить только до тех пор, пока не появится более правильная жизнь. Она сложила письмо и положила на стол. Затем сняла кольцо. Палец мгновенно показался голым, и Гермиона не удержалась от тихого всхлипа. Кольцо лежало на ладони — маленькое, почти невесомое, совершенно несоразмерное тому будущему, которое она сейчас уничтожала. Она положила его рядом с письмом. Драко всё ещё спал. Гермиона подошла к кровати в последний раз, опустилась рядом и долго смотрела на него, пытаясь запомнить каждую деталь: светлые ресницы, тень под скулой, тонкий шрам у виска, пальцы, которые столько раз находили её руку в темноте. Она наклонилась и едва коснулась губами его лба. — Прости, — прошептала Гермиона. — Я люблю тебя. Драко пошевелился. На мгновение ей показалось, что он проснётся, увидит чемодан, остановит её и разрушит весь тщательно выстроенный план одним вопросом: почему ты не позволила мне решить самому? Но он только глубже вдохнул и снова затих. Гермиона поднялась. У двери пришлось остановиться, потому что ноги перестали слушаться. Всё внутри кричало, что она совершает ошибку, что взрослость заключается не в красивой жертве, а в способности остаться внутри сложного разговора. Она знала это лучше многих. Но знание не спасает человека автоматически. Иногда можно прекрасно понимать собственный механизм и всё равно послушно идти туда, куда он ведёт. Она открыла дверь и вышла. Позади остались Драко, кольцо, проект и дом, который они начали строить, ещё не понимая, насколько легко стены, созданные между двумя людьми, разрушить одним решением, принятым в одиночку.