Терапия для двоих

Драко проснулся поздно и ещё несколько секунд не понимал, что именно его разбудило. В комнате было непривычно тихо: не слышалось шороха страниц, не звякала посуда на кухне, за стеной никто не открывал и не закрывал ящики с той особенной решительностью, с которой Гермиона умудрялась даже искать чай. Свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложился на постель холодными полосами, а рядом оставалась пустая половина кровати. Он провёл ладонью по простыне. Ткань успела остыть. Первая мысль была совершенно обычной: Гермиона снова встала раньше, решила закончить какую-нибудь таблицу, без которой, по её мнению, мир неизбежно рухнет ещё до завтрака, и теперь сидит в гостиной, окружённая книгами, пометками и чашкой кофе, о существовании которой вспомнит только тогда, когда тот окончательно остынет. Драко перевернулся на спину, прикрыл глаза и попытался вернуть себе ещё несколько минут сна. Вчерашняя ссора никуда не исчезла, но за ночь острые края раздражения притупились. Он всё ещё злился из-за Рона, спрятанного кольца и того, что Гермиона попросила время там, где давно требовалась честность, однако теперь уже представлял, как выйдет к ней, поставит перед ней кофе и скажет, что они всё-таки закончат этот разговор. Без ухода в комнаты, без язвительных замечаний и попыток превратить чужую боль в интеллектуальное соревнование. Он был готов выслушать объяснение. Возможно, даже простить раньше, чем она успеет его попросить. Эта мысль заставила его усмехнуться. Несколько месяцев назад одно предположение о том, что Драко Малфой добровольно станет человеком, который первым приходит мириться, показалось бы ему достаточной причиной обратиться за срочной медицинской помощью. — Грейнджер? — позвал он, не повышая голоса. Ответа не последовало. Драко сел, провёл рукой по волосам и только теперь заметил, что дверь её комнаты приоткрыта. Гермиона ненавидела оставлять её так. Даже после того, как они начали спать вместе, она либо закрывала дверь, либо распахивала полностью, словно промежуточное состояние нарушало какой-то известный только ей принцип организации пространства. Он поднялся и вышел в коридор. — Гермиона? Комната оказалась пустой. Кровать была застелена, на столе не лежали ни блокноты, ни привычные стопки книг, исчез чемодан, а дверца шкафа осталась открытой. Внутри висело несколько забытых плечиков. На полке лежала старая университетская папка и один носок, нелепо застрявший в углу, но почти все её вещи пропали. Драко остановился на пороге. Сознание ещё пыталось предложить безобидные объяснения. Возможно, ей пришлось срочно уехать. Возможно, она переселилась на несколько дней, потому что им обоим нужно успокоиться. Возможно, произошло что-то с Роном, с Поттером, с её родителями. Возможно, она оставила записку. Последняя мысль заставила его быстро вернуться в гостиную. Письмо лежало на обеденном столе — там, где Гермиона обычно раскладывала материалы проекта. Небольшой белый конверт, его имя, выведенное знакомым аккуратным почерком, и кольцо, оставленное рядом. Драко не сразу подошёл. Он стоял посреди комнаты, босой, в смятой рубашке, и смотрел на тонкий серебряный ободок, который ещё несколько дней назад надевал ей на палец под звёздами. Тогда его руки дрожали, и он боялся, что она заметит. Гермиона заметила, конечно. Она всегда замечала больше, чем он хотел показать, но вместо шутки опустилась перед ним на колени, взяла его лицо в ладони и сказала «да» так, словно это слово могло отменить всё, чего он боялся. Теперь кольцо лежало на столе. Одно. Без неё. Драко взял конверт. Бумага неприятно шуршала в пальцах, а внутри поднималось нехорошее, почти физическое ощущение — будто тело уже поняло содержание письма, пока разум всё ещё пытался отсрочить неизбежное. Строк было немного. «Прости, Драко. Я выбрала Рона. Мы с тобой слишком разные. Мы из разных миров и не созданы друг для друга. То, что произошло между нами, было ошибкой, которую я слишком долго боялась признать. Не ищи меня». Он прочитал письмо один раз. Потом второй. На третьем некоторые слова перестали складываться в предложения. Драко видел знакомые буквы, ровные интервалы между строками, маленькое пятно от чернил возле подписи, но смысл распадался, как плохо удерживаемое заклинание. Я выбрала Рона. Драко медленно опустился на стул. В груди не возникло ни боли, ни гнева. Пока ничего не было — только пустое, почти стерильное спокойствие человека, который получил удар такой силы, что организм ещё не успел его зарегистрировать. Он перевернул лист, хотя прекрасно видел, что обратная сторона пуста. Заглянул в конверт. Затем снова перечитал письмо, словно Гермиона могла спрятать между строк настоящее объяснение, которое проявится, если смотреть достаточно долго. Ничего. Она выбрала Рона. Их отношения были ошибкой. Не искать. Драко взял телефон и набрал её номер. Гудки шли долго, но Гермиона не ответила. Он позвонил снова. Потом написал короткое сообщение: «Где ты?» Следом второе: «Вернись. Мы поговорим». Он остановился, перечитал собственные слова и стёр следующую фразу прежде, чем отправить. Я всё прощу. Даже сейчас гордость не позволяла написать это первой строкой. Или дело было не в гордости, а в остатках надежды, что прощать нечего, потому что письмо — ошибка, паника, очередное её нелепое решение, принятое в одиночку и уже вызывающее у неё сожаление. Телефон молчал. Драко поднялся и начал ходить по гостиной. Он заглянул на кухню, будто Гермиона могла внезапно оказаться там, открыть шкаф и раздражённо спросить, зачем он опять мешает ей думать. На столешнице стояла её чашка. На спинке стула висел старый кардиган, который она, вероятно, не заметила при сборах. Возле дивана лежал карандаш со следами зубов — Гермиона грызла его, когда нервничала, хотя яростно отрицала эту привычку. Она оставила после себя десятки мелочей. И забрала себя целиком. Драко вернулся к письму. Мы из разных миров. — Как удобно, — произнёс он вслух. Его голос прозвучал глухо и чуждо в пустом блоке. — Чёртовски удобно, Грейнджер. Он схватил кольцо. Металл впился в ладонь, когда пальцы сомкнулись слишком сильно, но боль оказалась слишком маленькой, почти жалкой рядом с тем, что медленно начинало просыпаться внутри. Гермиона знала. Она знала, кем он был, ещё до того, как позволила ему поцеловать себя. Знала о войне, о фамилии, о метке, об Астрономической башне. Видела его воспоминания, стояла рядом с тем мальчиком, которого он ненавидел, и говорила, что он заслуживал любви не за достижения, силу или правильный выбор, а просто потому, что существовал. Она заставила его поверить. А потом выбрала другого. Драко резко оттолкнул стул. Тот ударился о пол и опрокинулся, но грохот не принёс облегчения. Он смахнул со стола чашку; керамика разбилась о стену, оставив тёмное пятно кофе и несколько белых осколков. Потом полетели папки, книги, стеклянный бокал. Он не понимал, что именно пытается уничтожить — комнату, их совместную жизнь или ту часть себя, которая имела глупость решить, будто на этот раз всё будет иначе. Каждый разбитый предмет производил звук и на секунду заполнял пустоту. Только пустота возвращалась. Всегда возвращалась. Когда сил больше не осталось, Драко опустился на пол возле дивана. Костяшки были разбиты, в ладони оставался след от кольца, дыхание вырывалось короткими рваными толчками, а письмо лежало в нескольких шагах, совершенно невредимое среди обломков. Он смотрел на него до тех пор, пока буквы не начали расплываться. Гермиона выбрала Рона. Возможно, она никогда и не выбирала Драко. Возможно, он был лишь промежутком между старой жизнью и возвращением к человеку, с которым она действительно собиралась строить будущее. Опасным экспериментом, интересным отклонением от привычного маршрута, ещё одним случаем, который Гермиона изучила, поняла и в конце концов правильно классифицировала. Ошибка. И хуже всего было то, что именно этого он ждал с самого начала. Не конкретно Рона. Не письмо и не оставленное кольцо. Но момента, когда человек, увидевший его целиком, наконец поймёт, что всё-таки не хочет оставаться. Драко поднял письмо и сложил его с прежней аккуратностью. Потом достал бутылку. Первые сутки он почти не помнил. В какой-то момент наступил вечер, затем снова утро. Телефон продолжал лежать на столе. Гермиона не позвонила, не ответила на сообщения и не появилась в дверях с привычным выражением человека, который уже приготовил подробное объяснение, почему её поступок был единственно разумным. На второй день Драко перестал звонить. На третий — перестал проверять телефон каждые несколько минут. На четвёртый он пропустил презентацию промежуточных результатов проекта. Профессор Вудс оставил сообщение, затем ещё одно. Драко удалил оба, не прослушав до конца. Неделя распалась на отдельные фрагменты, между которыми не существовало связи. Иногда он просыпался на диване, не помня, как там оказался. Иногда обнаруживал себя на кухонном полу или возле окна в своей комнате. Он пил не ради удовольствия и даже не ради забвения — забвение не наступало. Алкоголь лишь делал мысли менее связными, но не менее болезненными. Гермиона была везде. В пометках на полях. В схеме, где её аккуратные линии соседствовали с его более резкими набросками. В банке с кофе, который она выбирала слишком долго, читая состав так внимательно, словно производитель мог спрятать там государственную тайну. В запахе её кардигана, который Драко однажды снял со спинки стула, поднёс к лицу и тут же отбросил, испугавшись собственного отчаяния. Он не убрал беспорядок. Осколки остались возле стены, книги валялись на полу, одна из ножек стола треснула. Комната постепенно начала выглядеть так, как он чувствовал себя внутри: место, где что-то произошло, но никто не пришёл устранять последствия. Иногда под гневом появлялся вопрос, от которого становилось ещё хуже. А если с ней что-то случилось? Драко проверял новости, университетские сообщения, связывался с несколькими людьми, не объясняя причин. Гермиона была жива. Она самостоятельно оформила отъезд, забрала документы и покинула кампус. Никто не знал, куда именно она направилась, или не собирался сообщать это ему. Значит, она действительно ушла. Не исчезла. Не попала в беду. Просто выбрала жизнь без него. Эта мысль оказалась тяжелее любой катастрофы, потому что в катастрофе можно искать виновника, бороться, спасать, действовать. Здесь некого было побеждать. Нельзя было вызвать Рона на дуэль, потребовать объяснений у Гермионы или заставить её почувствовать то, чего она не чувствовала. Она сказала: не искать. И Драко, ненавидя себя за это, подчинился. Профессор Вудс пришёл вечером, когда за окнами уже стемнело. Сначала он просто стучал. Драко не ответил. Затем стук повторился — громче и настойчивее. — Малфой, я знаю, что вы внутри. — Поздравляю с наблюдательностью, — отозвался Драко с дивана. Голос оказался хриплым. Он сам не узнавал его последние дни. — Откройте дверь. — Нет. — Тогда через минуту я позову администратора корпуса. Драко закрыл глаза. — Это угроза? — Обещание. Пришлось подняться. По дороге к двери он едва не задел перевёрнутый стул, выругался и с трудом повернул замок. Вудс вошёл, остановился на пороге и медленно осмотрел гостиную. Его взгляд скользнул по осколкам, пустым бутылкам, разбросанным материалам проекта, а затем остановился на самом Драко. Профессор не произнёс ни одного из тех бесполезных слов, которых Драко ожидал. Не спросил, всё ли в порядке, не предложил держаться и не попытался убедить, что время лечит. Он снял пальто, аккуратно повесил его на уцелевший крючок и сказал: — Здесь пахнет так, будто вы решили проверить, сколько человеческого достоинства можно растворить в дешёвом виски. — Оно было дорогим. — Тогда особенно обидно. Драко усмехнулся, но даже это короткое движение отозвалось болью в висках. — Если вы пришли читать мне лекцию, выбрали неудачное время. — Вы пропустили мои последние четыре лекции. Лекция, очевидно, должна была прийти к вам. Вудс прошёл в комнату, поднял с пола одну из папок и положил на стол. Драко следил за ним с раздражением, постепенно перераставшим в злость. — Не трогайте. — Это ваш проект. — Больше нет никакого проекта. Профессор повернулся к нему. — Почему? — Потому что второй автор решил, что всё это было ошибкой. — Мисс Грейнджер уехала. Проект остался. — Вы ничего не понимаете. — Возможно. Но я понимаю, что вы уже неделю превращаете её уход в доказательство того, что вся ваша жизнь закончилась. Драко посмотрел на него с такой ненавистью, что другой человек, вероятно, отступил бы. Вудс лишь придвинул стул, стряхнул с сиденья несколько листов и сел. — Убирайтесь. — Нет. — Это моя комната. — И вы можете пожаловаться в администрацию, как только снова начнёте отвечать на сообщения. Драко схватил со стола бутылку, но она оказалась пустой. Он с раздражением поставил её обратно. — Она ушла к нему. — Я знаю только то, что Гермиона покинула университет. — Она выбрала Уизли. Последние слова прозвучали тише, чем он хотел. В них не осталось злости — только унизительная, обнажённая боль. Вудс немного помолчал. — Она написала вам это? Драко указал на письмо, всё это время лежавшее возле кольца. Профессор не стал брать его в руки. — Значит, вы получили несколько строк и решили, что они объясняют всё произошедшее между вами? — Они объясняют достаточно. — Тогда почему вы снова и снова их перечитываете? Драко нахмурился. — Откуда вы… — Бумага затёрта на сгибах. Вы держали её в руках десятки раз. Он отвернулся. — Она сказала, что наши отношения были ошибкой. — А вы верите? — Какая теперь разница? — Огромная. Если вы верите, то оплакиваете иллюзию. Если не верите — злитесь не только из-за ухода, но и из-за того, что она лишила вас настоящего объяснения. Драко почувствовал, как в груди снова поднимается знакомая ярость. — Не анализируйте меня. — Тогда перестаньте вести себя так, будто ваш внутренний мир настолько уникален, что никто не способен заметить очевидное. — Она оставила меня. — Да. Прямота ответа сбила его сильнее, чем утешение. Вудс не отвёл глаз. — Она оставила вас. Это больно. Возможно, гораздо больнее, чем вы когда-либо позволяли себе представить. Вы можете ненавидеть её, скучать, злиться, не понимать и даже продолжать любить. Но ни одно из этих чувств не обязывает вас уничтожать себя. — Вы говорите так, будто у меня осталось что-то ещё. — Остались вы. Драко рассмеялся. На этот раз громче, почти зло. — Блестяще. Особенно учитывая, что именно себя я терпеть не могу дольше всех. — Тогда придётся начать с самого неприятного пациента. Профессор сказал это спокойно, без улыбки. Драко посмотрел на него, ожидая увидеть издевательство, но лицо Вудса оставалось серьёзным. — Я не ваш пациент. — Пока нет. И я не предлагаю вам терапию у меня. Я предлагаю прекратить делать вид, что вы способны справиться в одиночку только потому, что одиночество вам знакомо. Драко опустился на край дивана. Голова кружилась, руки слегка дрожали, и ему было противно, что профессор это видит. — Она знала всё, — произнёс он после долгой паузы. — Видела то, чего не видел никто. И всё равно ушла. Знаете, что самое смешное? Я позволил себе поверить, что именно поэтому она останется. Решил, что если человек увидит худшее и не отвернётся сразу, то дальше уже можно не бояться. — Но вы боялись. — Каждый чёртов день. Он наклонился вперёд, упираясь локтями в колени. — Ждал, когда она поймёт, что ошиблась. Когда вспомнит, кто я. Когда посмотрит на Уизли, Поттера, на их общую жизнь и увидит разницу. Я только не думал, что это произойдёт так быстро. — А теперь вы собираетесь доказать, что она была права? Драко резко поднял голову. — Что? — Она написала, что вы из разных миров и не созданы друг для друга. Если после её ухода вы бросите университет, уничтожите проект и закончите в бутылке, то дадите этим словам больше власти, чем они заслуживают. — Мне плевать, что она подумает. — В таком случае сделайте это не ради неё. Вудс поднял с пола несколько карточек. На одной рукой Гермионы было написано: «Что помогает человеку продолжать путь, когда боль не исчезает?» Профессор прочитал вопрос и положил карточку перед Драко. — Ответьте. — Это часть игры. — Я в курсе. Вы её создавали. — Сейчас не время. — Напротив. Именно сейчас и выяснится, работает ли ваша прекрасная теория хоть за пределами презентационной аудитории. Драко сжал челюсти. — Иногда ничего не помогает. — Иногда. А иногда человек делает следующее действие не потому, что верит в будущее, а потому, что ещё не готов окончательно от него отказаться. — Какое действие? — Для начала — душ. Потом еда. Завтра вы придёте ко мне. — Куда? — В клинику. — Я никуда не приду. — Тогда я снова явлюсь сюда. И на этот раз приведу человека, который заставит вас пройти медицинское обследование. — Вы всегда так разговариваете со взрослыми людьми? — Только с теми, кто пытается умереть настолько медленно, чтобы иметь возможность отрицать намерение. В комнате стало тихо. Драко отвернулся. Фраза попала слишком близко, но возражать было нечем. Вудс продолжил уже мягче: — В клинике освободилось место ассистента в программе психологической поддержки. Ничего впечатляющего: документация, наблюдение, помощь в подготовке групп, работа под руководством специалистов. Вы будете получать деньги, клинический опыт и возможность увидеть, что ваша боль не единственная на свете. — Я не могу помогать людям. — Почему? — Посмотрите на меня. — Я смотрю. Вы сейчас не в состоянии помогать даже себе. Это временно. — Вы слишком уверены. — Нет. Я просто не считаю нынешнее состояние вашим окончательным приговором. Драко провёл ладонями по лицу. — Проект всё равно закончен. У нас нет финансирования. — Теперь есть. Он замер. — Что? — Университет получил частное пожертвование. Первый этап разработки и тестирования оплачен. Если вы продолжите работу, ресурсов хватит на создание прототипа и пилотную программу. Надежда возникла слишком быстро и сразу же показалась подозрительной. — Отец. — Нет. — Откуда вы знаете? — Потому что средства пришли не от Люциуса Малфоя. — Тогда от кого? Вудс выдержал его взгляд. — Донор пожелал остаться неизвестным. — Я не принимаю милостыню. — Вы принимаете финансирование проекта, который прошёл проверку университетского совета. Никто не платит за ваше существование и не покупает вашу благодарность. — У всего есть цена. — Возможно. Но иногда цена заключается лишь в том, что придётся закончить начатое. Драко посмотрел на материалы, разбросанные по комнате. Между страницами лежали схемы Гермионы, её замечания, исправления и вопросы. Всё это казалось частью тела, которое она оставила после себя, прежде чем исчезнуть. — Я не смогу работать над ним без неё. — Не сможете так, как раньше. Это не значит, что не сможете вообще. — Она придумала половину. — А вторую придумали вы. — Мы делали это вместе. Последнее слово сорвалось почти неслышно. Вудс кивнул. — Тогда завершите то, что создали вместе. Не как памятник вашим отношениям и не как способ вернуть её. Просто потому, что работа имеет смысл независимо от того, остались ли вы парой. Драко долго молчал. — Я ничего вам не обещаю. — И не нужно. Завтра в девять утра. Если не придёте, я буду здесь в десять. Профессор поднялся, надел пальто и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он остановился. — Малфой. Драко не поднял головы. — То, что вас оставили, не означает, что вы снова стали тем человеком, которым были до неё. Всё, что вы поняли, чему научились и что смогли в себе изменить, принадлежит вам. Она не могла унести это в чемодане. Дверь закрылась. Драко остался один среди разбитых вещей, пустых бутылок и карточек из игры, которая должна была учить людей оставаться рядом с собой в те моменты, когда особенно хочется исчезнуть. Некоторое время он не двигался. Потом поднял карточку. «Что помогает человеку продолжать путь, когда боль не исчезает?» — Ничего, — прошептал он. Но карточку не выбросил. Уборка заняла почти всю ночь. Не потому, что Драко внезапно почувствовал себя лучше. Ему по-прежнему хотелось лечь на пол и больше не вставать, а каждое движение отдавалось тупой болью в голове и теле. Просто оставаться среди обломков стало невыносимо. Он собрал стекло, выбросил бутылки, поднял книги. Некоторые страницы были испачканы вином, на нескольких схемах остались следы обуви, но большая часть материалов сохранилась. Драко разложил их на столе, сначала небрежно, затем более аккуратно, почти слыша, как Гермиона возмущённо требует соблюдать последовательность этапов. Её кардиган он нашёл возле дивана. Несколько секунд держал в руках, потом сложил и убрал в нижний ящик шкафа. Не выбросил. Но и не оставил на виду. Письмо лежало рядом с кольцом. Драко снова прочитал его, хотя знал наизусть. Теперь за словами ощущалось не только отвержение, но и что-то неправильное, неуловимое. Гермиона могла быть трусливой, могла избегать разговора, могла причинить боль, пытаясь никого не ранить, но она никогда не называла их отношения ошибкой. Даже в гневе. Даже после приезда Рона. Он хотел уцепиться за это несоответствие, превратить его в доказательство, что письмо не настоящее или что за ним скрыта другая причина. Но Вудс был прав: сейчас Драко имел лишь несколько строк. И отсутствие Гермионы. Этого пока приходилось достаточно. Он положил кольцо в маленькую деревянную коробку, где раньше хранил перья и запасные грифели. Пальцы задержались над крышкой. Закрыть оказалось сложнее, чем следовало. — Не сегодня, — сказал он пустой комнате. Не выбросить. Не носить. Просто не сегодня. Коробка отправилась в самый дальний ящик стола. К утру комната снова стала пригодной для жизни. Не прежней — слишком многое исчезло вместе с Гермионой, а на стене остался след от разбитой чашки, который Драко так и не смог отмыть полностью. Но пол был свободен, окна открыты, материалы проекта собраны, а на столе лежала чистая тетрадь. Он долго смотрел на неё, прежде чем открыть первую страницу. Ничего не написал. Закрыл. Принял душ, нашёл чистую рубашку и вышел из блока без десяти девять. Клиника располагалась в нескольких кварталах от кампуса, в небольшом кирпичном здании с большими окнами и скромной вывеской. Драко ожидал увидеть холодные коридоры, людей в белых халатах и ту особенную стерильность, которая превращает любого вошедшего в диагноз, однако внутри пахло кофе, бумагой и апельсиновым чистящим средством. В приёмной сидела пожилая женщина с вязанием, рядом молодой мужчина заполнял анкету, время от времени вытирая ладони о брюки. Никто не выглядел особенно сломанным. Просто люди, которым в какой-то момент стало слишком тяжело справляться в одиночку. Вудс ждал возле стойки. Он посмотрел на часы. — Восемь пятьдесят восемь. — Не привыкайте. — Постараюсь пережить разочарование. Профессор познакомил его с координатором программы, показал кабинет, объяснил обязанности и оставил одного, дав время осмотреться. Комната была маленькой: стол, два кресла, шкаф с методическими материалами и окно, выходившее на узкий двор. Никакого величия, статуса и ощущения, что здесь начинается выдающаяся карьера. Драко сел за стол. Перед ним лежала новая тетрадь. Такая же пустая, как оставшаяся дома. Несколько минут он просто слушал звуки клиники: приглушённые голоса за стеной, шаги в коридоре, звон телефона. Потом взял ручку. Первую фразу пришлось переписать дважды. В конце концов на странице появились слова: «Цель: помогать тем, кто потерял себя». Драко остановился, затем дописал: «Как я». Он не почувствовал облегчения. Боль не стала меньше, Гермиона не вернулась, письмо не изменило содержания, а кольцо продолжало лежать в тёмном ящике. Но впервые за неделю он сделал что-то, что не вело его ещё глубже вниз. Иногда новая жизнь начинается не с надежды и не с уверенности, что всё непременно закончится хорошо. Иногда она начинается с человека, который по-прежнему ничего не хочет, ни во что не верит и всё же в назначенный час приходит в небольшую клинику, открывает чистую тетрадь и ставит первую точку в предложении, которого вчера ещё не существовало.