На пьяную голову

      В полумраке отельного номера, где свет лампы на прикроватной тумбе протянул свои тёплые лучи, молодой человек лежал на постели, сцепив пальцы так, словно пытался удержать разрывающийся на части мир. В его сердце бушевали ураганы сожалений, а в душе цвела безмерная пустота, от которой тянуло прямо к костям.       Каждая слеза, катившаяся по щекам, была каплей горькой тоски, сверкающей, как хрустальные сломанные мечты. Они медленно срывались из-под тяжелых ресниц и, словно маленькие кометы, оставляли за собой искрящийся след горечи. Каждая слеза напоминала о счастливых мгновениях — мгновениях, когда мир казался идеальным, а любовь — вечной. Но теперь закат тех дней освещал лишь холодное одиночество.       Он пытался сдержать всхлипы, но как только губы касались подушки, чтобы скрыть свою боль, внутри что-то лопалось, и слёзы, как пробудившийся ручей, хлынули с новой силой. Каждая новая капля звучала как невысказанное слово, как незавершённая фраза, укрытая в глубинах его раненого сердца. И в этой тишине, наполненной лишь шёпотом воспоминаний, Хонджун понимал, что расставание — это не только конец, но и начало долгого пути к пониманию себя. Как жаль, что в глубине души он понимал, что никакого нового начала для него не будет.       Поднимаясь с постели на полусогнутых, Ким жмурится со слабым придыханием от солёных дорожек на своём лице и пульсирующей головной боли, что молотом расшибала черепную коробку в острые щепки. Ещё каких-то несколько часов назад он проводил эфир с горячо любимыми поклонниками, рассказывая о грядущем расписании в Японии или просто делясь своими впечатлениями от событий, что произошли с ними или с его командой ранее.       Они расстались около 4-х месяцев назад. Окончательно. Бесконечные недопонимания, ссоры из-за малейшего пустяка и оскорбительные высказывания, что срывались с губ друг друга, когда конфликт перерастал во что-то большее, чем просто решение разногласия. — Раз я так тебя не устраиваю, то давай уже расстанемся? — обиженно шипит младший, даже не смотря на своего оппонента в порыве очередной вспышки ярости, — Сколько можно?! Постоянные претензии! Я устал тебе объяснять одно и то же из раза в раз! — Что…? Что ты такое говоришь, Хонджун, — с непониманием во взгляде отвечает Пак, а его хрупкое тело замирает посередине комнаты. — Давай расстанемся. Я устал, — отрезает Ким и резко выдёргивает шнур от зарядного устройства из розетки, — Ладно?       Сонхва распахивает свои глаза цвета горького шоколада, а рот непроизвольно приоткрывается в немом звуке, а вскоре и вовсе образует тонкую линию. Словно эти слова о разрыве прозвучали для старшего как режущий меч, пронзивший его алое сердце, оставляя за собой ощущение леденящей безжалостной пустоты. Глубокая боль, словно гнетущая тень, окутала тогда грудь Сонхва, а разум на секунду метнулся в бездонную пропасть, где эхо их совместных мечтаний обращалось в зловещий шепот. Он обдумывал каждое произнесенное им слово, как будто это был последний аккорд в симфонии, которая когда-то дарила ему радость, а теперь, оставила лишь рванный след невосполнимой утраты где-то внутри. — Окей.       Это всё, что он сказал в тот вечер.       С того рокового дня их больше ничего не связывало, словно и не было тех лет, что были полны воспоминаний о самых разных событиях. Словно и не было всех слов, что дарили лучезарную улыбку. Словно не было тех ласкающий прикосновений, от которых на самых кончиках пальцев пробегали искры тока, а бархатная кожа была усыпана сотнями мурашек. Словно и не было тех слов об их бесконечной любви. Словно и не было их. Словно и не было.       В самом затенённом уголке номера, где тусклый свет от всё той же лампы едва доходил, словно напоминая о былом счастье, Ким грузно сел за стол, погружённый в океан своих бессмертных раздумий. Каждый шаг мыслей, словно остриё обломанного стекла, разрезал его утомлённый разум, вновь вызывая пульсирующую боль в висках. Сердце, израненное своим же решением, прерывалось на каждом вздохе, будто пытаясь вырваться из лабиринта грусти, но оставалось в плену собственных чувств.       Слёзы, словно тяжёлые дождевые капли, застилали его взгляд, и он чувствовал, как горячие ручейки горестно скатываются по щекам, оставляя за собой солёный след отчаяния. Настроение его менялось с каждой минутой, как погода перед грозой: то обрушившаяся тьма, то внезапный свет надежды, но не хватало ни того, ни другого, только туман подавляющего одиночества.       С трудом вставая, Ким налил в стакан насыщенно-золотистый виски, его аромат напоминал о тёплых вечерах, проведённых вместе, когда они выбирали свободный от расписания день и выпивали вместе. Прикрыв тёмные глаза, он ощутил, как пронзительная горечь обжигает горло, но это было своего рода облегчение, краткий миг забвения.       Руки сами потянулись к своей ещё не до конца разобранной сумке, где вещи жили собственной жизнью в полнейшем беспорядке. Он взял в руки тетрадь, страницы которой уже заполнены трепетными строками, и открыв её, увидел, как слова мечутся, как его сбитый с толку разум.       Выпрямившись на стуле, Ким берёт в свою слегка дрожащую руку карандаш, и глаза его цепляются за электронные часы на столе, что мягко мигают «04:02». Дела уже сегодняшнего дня начинаются только ближе к середине дня, что не может не радовать в контексте данной ситуации. Хонджун не может себе позволить показаться команде, фанатам в таком виде. Он пример и ведущая сила. Он просто не имел на это никакого права.       С каждой протянутой рукой к пишущему инструменту он вдыхал поблекшую любовь, стараясь записать мелодию чувств, осевшую в сердце. В тот момент он знал, что каждая буква, каждый аккорд — это не просто попытка излить душу, но и возможность вновь обрести себя среди хаоса, в котором он утопал. Жизнь продолжала течь, но он искал пылкую влюбленность в своих собственных словах, надеясь хоть на миг унять эту безмолвную симфонию боли.       «Я на пьяную голову       Телефон отключу, никому не скажу       Что мне не справиться,       Что мне не исправиться       Что мне не…»       Хонджун смотрит на кривые строчки, что неаккуратным почерком расположились на бумаге и заметно морщится, отчего складка западает меж бровей. Свободная бледная рука тянется к стеклянному стакану, и на языке вновь оседает вкус янтарной жидкости.       «Всё чаще и чаще       Мысли одни и те же: «что будет там дальше»?»              Прикрывая веки на какие-то жалкие пару секунд, ему не составляет труда увидеть образ, что навсегда останется рядом. Когда Пак Сонхва улыбается, мир вокруг словно озаряется мягким солнечным светом, а тело пронизывает нежное тепло, как будто весенние лучи проникают в самые сокровенные уголки души. Его красота — это не просто внешность. Это то самое великолепие, способное завораживать и вдохновлять, как живописный пейзаж, где каждое движение подобно искусному мазку кисти. Ким наблюдал за его талантом многие годы, который словно изящный поток музыки, волшебно и легко обвивает пространство, заставляя забыть о заботах, погружая в безмятежность. В этом весь его Пак Сонхва. Весь в идеальности мироздания.       «Я вспомню, как мы начинали, и был тот азарт       Я бы подумать и не мог, что приведёт       А деньги падали-падали       Скажи больше нам надо ли?       Ведь сейчас стало много забот       Мы обжигались и падали       Поднимали всё заново       Но всегда оставались собой»       Уверенно, но с явной осторожностью, он держал в руке старый деревянный карандаш, его остриё зарывалось в белизну тетради, а мелодичные строки песни рождались и умирали под его настойчивыми, но трепетными символами, что складывались в слова, как эфемерные звёзды на ночном небесном своде. Зачёркивая неудачные рифмы, он с каждой новой попыткой ближе подходил к наитию, заполняя безмолвие вокруг неуловимой гармонией своих чувств.       «Моя музыка — мой лучший друг       И я вынужден любить её всегда       Она приведёт меня ко дну       Но я никогда не жал на тормоза       Я видел отражение его губ       Засыпал и бежал сам от себя       Как-будто бы я утром не проснусь       Может, это всё не навсегда?»       Внутри Ким Хонджуна один бардак. Все мысли затмили кричащие чувства. Вокруг него один разлад. Внутри него одни безумства.       Уставши откинувшись на спинку стула, Ким тяжело выдыхает, отчего грудную клетку натягивает тонкая ткань хлопковой футболки тёмно-серого цвета. Тетрадь остаётся покоится на столе где-то рядом с карандашом и остальным беспорядком рабочего на время стола. Циферблат привлекает глаз — «4:43».       Внутри так отвратительно пусто, что кажется всех пролитых слёз сожаления не хватит, чтобы привести себя в норму. Алкоголь уже затуманил разум, отчего все движения тела становятся более плавными, замедленными и повисающими в прозрачной тишине комнаты.       В голове рождается мысль, что распускается бутоном белоснежной королевской розы в саду, отчего Ким стремительно быстро поднимается с места, приближаясь к не заправленной кровати и одним быстрым щелчком выключает слабый свет в помещении.       Кругом ослепляющая темнота, и лишь слабый свет от рассыпанных на небе бриллиантовых звёзд освещает номер отеля. Ким краем глаза подмечает кусочек окна, что виднеется из-под плотных штор, и заснеженный пейзаж перламутром отражается в зрачках смотрящего. Снег же невесомый и мягкий, таящий от одного лишь прикосновения. Такой же прекрасный и хрупкий, как его Сонхва.       Сквозь стеклянную преграду зимнего сияния, он, поддавшись моменту, распахнул окно настежь. Пронизывающий снежный ветер врывался в комнату, словно стараясь выдуть из сердца его все тёмные обрывки амурных мук. Снег, усыпанный нежным серебром, тихо кружил в ночном небе, а Ким стоял, облокотившись о подоконник, позволяя ледяным потокам свежего воздуха ласкать его уставшее и влажное от слёз лицо.       Грустные мысли, подобно серым облакам, накрывали его душу, застилая весь прозрачный и едва уловимый свет. Каждая мысль о нём приносила с собой волны сожаления, как море, носящее с собой старые корабли. Он помнил его широкую жемчужную улыбку — ясную, будто тёплый солнечный луч среди морозной метели, и каждый раз его сердце сжималось от тоски. Зачем же он позволил себе говорить грубости, словно острые иглы, пронзающие чужое нежное сердце? Словно не осознавая, что каждое произнесенное слово — это шаг в бездну, из которой невозможно выбраться.       Закрыв глаза, Хонджун вдыхал холодный воздух, мечтая, чтобы он очистил его естество от тяжёлых осколков. Как же ему хотелось вернуть ту атмосферу, когда смех их переплетался со звуками совместных вечеров. Но теперь, острая стужа, проникающая в каждую клеточку тела, напоминала о том, что любовь, как и этот яркий снег, может растопиться, оставив лишь белёсый след на памяти.       Несмотря на то, что поклонники находили их отношения за прошедший год очень трепетными, на деле всё было совсем иначе. Ким бессовестно, и кажется, что впервые в жизни, откровенно пользовался моментами съёмок, чтобы хоть как-то быть ближе к старшему. Старался лишний раз дотронуться, подарить улыбку или задержать взор дольше положенного. А Пак отвечал ему, ведь фансервис позволял ему это, и даже поощрял. Как только камеры исчезали из поля зрения, то Сонхва словно менял маски и от совместного тепла не оставалось ничего. Он одаривал младшего лёгким кивком головы и безразличным взглядом, отдаляясь как можно дальше, уделяя своё внимание остальным участникам группы. Растворяясь в них, словно сахар.       Его Сонхва, который был самым искренним и очевидным участником группы в проявлении своих чувств, вдруг стал самым непроницаемым и закрытым. Его невозможно было прочитать, словно он завесил свою личностью тысячами металлических замков, а их мелкие ключи разбросал по всему свету, лишь бы только никто не нашёл.       Конечно, всё это не осталось без внимания ребят, но бывшие любовники в свою очередь лишь отмахивались, обманывая остальных, что всё на самом деле в полном порядке. Те же в свою очередь больше не пытались лезть в душу ни Киму, ни Паку.       Даже последнее вышедшее интервью, где Пака посадили вместе с Кимом всё расставило по местам. Чёрт, их разговор был таким неправильно неловким, что дискомфорт отражался от стен съемочной площадки. Скованность в движениях, нервные полуулыбки и скачки с темы на тему — всё слишком очевидно. Хонджун уже миллион раз пожалел о том, что бросил фразу о том, что нельзя было сажать двух людей, у которых совсем нет общих тем для разговора. Это была очередная фатальная ошибка, и капитан мог поклясться Богом, что увидел, как обиженно дёрнулась губа Пака после произнесённых слов. С того момента они больше не обмолвились и словечком.       Прохлада распространилась в помещении, а меж тонких губ клубился дым. И пусть он замёрзнет здесь насмерть. Никакие заморозки не сравнятся с его ледышкой в форме сердца.       Ким знал, что время не лечит, но было ли оно справедливым? Резные снежинки, словно мелкие хаотичные воспоминания, падали на подоконник, и каждое касание к ним заставляло их мгновенно таять, а сердце разрываться на куски. Он вспомнил, как они сидели вместе у него на студии, тёплые руки переплетены, как будто весь мир за пределами этого мгновения не имел значения. Теперь же, тишина стала его единственным спутником, зажимая в себе всю его печаль.       Сложив ладони вместе, Хонджун попытался найти внутри себя огонь надежды. Может, зима когда-нибудь закончится, и наступит весна, которая сможет растопить эти ледяные оковы? И конечно же он не про сменяющиеся времена года.       Сердце с трудом искажалось от надежд, заключая в себе искренние просьбы о прощении, которые он не смог произнести вовремя. Каждый упрёк, все недоразумения обрастали пылью, но лишь одна мысль оживляла его — желание зажечь ту искру, которую он погасил.       Брюнет осторожно закрыл окно, но ветер, как клубы невысказанных слов, всё ещё пробивался в его нутро. Любовь, как снег, была хрупкой и чистой, но, возможно, найдет путь к восстановлению. В этом холодном мире, где чувства обострены, Ким понимал, что, как и зимняя метель, он может вернуться.       Сейчас их номера находились рядом, в буквальном смысле они были соседними. Они так близко, но и так далеко друг от друга, разделённые не только физической стеной.       Цифры на часах уже давно показывали за 5 утра, и это было бы абсолютно бессовестно вот так врываться в чужое пространство в такое позднее время. Но разве он не делал так и раньше, когда возвращался Бог знает во сколько, а старший всегда ждал его в своей комнате, откинувшись на подушки? Может он и сейчас ждёт его?       Эгоист. Какой же Ким эгоист.       Коридор был пуст, а тишина была настолько ощутима, что если напрячь зрение, то можно было уловить даже мелкие пылинки, что летали в воздухе. На мгновение младший остановился перед соседней дверью номера, его сердце билось учащенно, словно птичка, заблудившаяся в железной клетке. Деревянная поверхность двери выглядела внушительно и загадочно, как непробиваемая стена, за которой спал его самый заветный и желанный сон.       В лёгком, почти смущенном движении, он провел своими короткими пальцами по холодному наличнику, ощущая уединение и теплоту, исходящее от чужой спящей души.       И в тот миг его пьяный разум охватило глубокое беспокойство — страх неудачи, словно мрак, накрывающий его взволнованное сердце. Мысли метались, как бабочки, попавшие в сачок: «Что, если он не захочет видеть меня?». Пак имел на это полное право.       Темноволосый колебался, словно лист на ветру, вдыхая лёгкий аромат ночи, заполнявший коридор. Этот момент протянулся, как бесконечная пауза в мелодии, где каждая нота могла стать решающей. Оставалось только сделать шаг — решительный, но трепетный, словно он стоял на краю непролазной пропасти.       Пальцы в руке складываются в кулак, и брюнет осторожно стучит костяшками о поверхность двери. Секунды растягиваются в бесконечность, а глаза словно снова застилает пелена слёз. Зачем он нарушает чужой покой? Зачем он снова ковыряется в ране, которая только-только начала заживать? Зачем он ведет себя как самый конченный эгоист? Мысли разрастаются тревожными буйными зарослями в голове, и Ким уже хочет сбежать, трусливо поджав метафорический хвост, но дверь бесшумно открывается.       Пак стоит в лёгкой пижаме цвета молочного шёлка. Она прекрасно сочетается с мягкими волнистыми волосами парня, что сейчас тоже походили на цвет его переливающегося атласа ночного одеяния. Сонхва выглядел так нежно, словно шарик сливочного мороженого. Его медового цвета кожа поблёскивала, демонстрируя её идеальность, и без того пухлые губы припухли ото сна, а чёрные бусины глаз смотрели в полном сонном непонимании. —Хонджун? — низко шепчет старший, — Что ты тут делаешь в такое время?       Ким не выдерживает. Его буквально рвёт на части от эмоций, что он испытывает прямо сейчас. Ноги перестают держать его бренное тело, отчего они подгибаются в коленях, и младший буквально хватается руками за гладкий шёлк пижамных штанов старшего, усаживаясь на колени перед ним. —Чт... Что ты делаешь? Поднимайся, Хонджун, — в голосе Пака звучат обеспокоенные нотки, и он изо всех сил старается поднять младшего с колен, утягивая к себе в номер, — Что же ты творишь? Ты не должен стоять здесь на коленях, Хонджун. Вставай же.       Ким чувствует сладковатый ванильный аромат геля для душа старшего, что окутывает нежной теплотой и уютом, словно мягкий плед в холодный вечер. Он имеет манящие кремовые ноты, которые создают ощущение комфорта и спокойствия. Ваниль, что исходит от чистого тела Пака, наполняет пространство номера трогательным дурманящим шлейфом, заставляя сердце трепетать от радости. Запах такой элегантный и ненавязчивый, что Ким теряется в наслаждении, снова и снова вдыхая полюбившееся нотки. — Хва, — шепчет Ким, цепляясь за стройные ноги в струящейся ткани, — Не прогоняй меня.       Пак обеспокоенно осматривает младшего, что расположился у него в ногах. Он никогда в своей жизни не видел лидера в таком состоянии. Никогда.       Старший реагирует быстро, отчего дверь номера в ту же секунду становится закрытой на замок. Пак всё же предпринимает ещё попытку приподнять младшего, и это у него даже выходит. В нос ударяет лёгкий запах пряной выпивки, отчего сон Сонхва словно рукой снимает. — Ты что пил, Хонджун? Это так на тебя не похоже, что же ты делаешь? — совсем тихо говорит блондин, пока лицо лидера прислоняется к его груди и он чувствует горячие капли на себе, что сразу же впитываются в мерцающую от тёплого света прикроватной лампы ткань. — Прости меня, прости, — шепчет словно мантру младший, крепко сцепляя свои холодные руки на чужой тонкой талии, — Прости меня. Я так люблю тебя, Сонхва. Я так сильно люблю.       Пака словно прошибает молнией от этого признания. Ким настолько редко говорил такие слова, что старший уже и забыл, как они могут звучать его голосом. Тело Пака вновь парализовало, отчего он стоит как вкопанный, а его руки болтаются на весу.       Он тоже любит. Он так сильно любит, что кажется его глаза начинает жечь от одной только малейшей влаги, ведь, казалось бы, Сонхва выплакал моря и океаны солёных слёз. Блондин старался каждый чёртов раз прощать свою любовь, проглатывая обиды и закапывая глубоко внутри все недовольства, но тот вечер стал последней каплей. Это не было лёгким решением, но Пак просто устал. Он так старался, но если Ким решил бросаться словами, то светловолосый не в силах его держать подле себя.       Сонхва закрылся в себе, спрятал все чувства, лишь бы не показывать свою разбитость и слабость перед младшим. Он не хотел выглядеть жалким, брошенным и растоптанным, пусть так и было на самом деле. Пак красив и уверен в себе, но так недоступен для других.       С первого взгляда. Как только много лет назад он впервые увидел парнишку по имени Ким Хонджун, то понял — ярко-красное пульсирующее сердце Пак Сонхва достанется ему на веки вечные, и ничто и никто не сможет это исправить.       Поэтому прямо сейчас вместо того, чтобы оттолкнуть лидера от себя и отправить его отсыпаться в свою комнату, старший сдаётся, укладывая свои руки на чужую спину, оглаживая её рельеф. — Где ты был? Ты совсем замёрз, — тихо произносит Пак, прижимая тело Кима ближе к себе, стараясь согреть и подарить всё своё тепло, лишь бы только тот не дрожал. — Без тебя так холодно, Сонхва, — только и отвечает младший, роняя очередные кристаллы слёз, вжимаясь тонкими губами в чужую ямочку на шее, опаляя её горячим дыханием.       Старший поджимает розоватые губы, ненадолго отстраняясь от парня, чтобы в следующую секунду обхватить его лицо своими тёплыми ладонями. Пак всматривается в чужие глаза и видит в них всё: сожаление, боль и бескрайную любовь. Он проводит подушечками больших пальцев по векам парня, по щекам и скуле, по тонким губам, собирая всю лишнюю влагу. — Не покидай меня, Сонхва. Не оставляй меня одного, — с закрытыми глазами продолжает Ким, тяжело вздыхая и выдыхая в моменте, — Я никто без тебя.       У блондина нервно дёргается губа, а на глазах у самого уже проступают слёзы. Он подходит ещё ближе и обхватывает руками лицо за щеки, наклоняется к брюнету, прислоняясь губами. Он словно боясь, осторожно оставляет прозрачные поцелуи-бабочки на чужом чистом лице. Касания губ остаются везде: на бровях, на веках со слипшимися длинными ресницами, на кончике холодного острого носа, в уголках рта.       Младший лишь млеет от желанных мягких губ, что совсем невесомо касаются его кожи, отчего тело приятно покалывает, а рот совсем немного приоткрывается от наслаждения. — Поцелуй меня, пожалуйста. Поцелуй меня, Сонхва, — бормочет младший, так и не открыв своих глаз.       Сердце брюнета неистово бьётся прямо в горле. Шум крови в проколотых ушах практически оглушает. Хонджун больше не плачет, не роняет горячие дорожки. Наоборот, он сейчас выглядит встревоженно, боясь открыть глаза, как будто ожидает, что Сонхва скажет ему «нет». — Да.       Ким решается двинуться ближе, потянувшись к любой свободной руке Сонхва, сплетая их пальцы вместе. Они стоят так близко, что Сонхва чувствует дыхание Хонджуна на своём подбородке, как оно же касается кадыка. Ладони Хонджуна самую малость дрожат от переполняющих его эмоций, а сердце Сонхва болезненно сжимается в груди.       Ведомый положительному ответу, Сонхва прижимается своей грудной клеткой ещё ближе к парню, шепча положительный ответ снова в самые губы. Сначала они соприкасаются лбами, разделяя вздох, затем ещё один, и наконец целуются — так медленно и трепетно, словно обоим страшно разрушить такой момент.       Лицо Хонджуна всё ещё слегка прохладное, и Пак искренне не понимает как такое вообще возможно в их комфортных и дорогостоящих номерах отеля, но Сонхва не хочет задумываться об этом — не сейчас, когда Хонджун целует его в ответ с таким голодом, словно жаждал его мучительно долго. Он отпускает ладони Сонхва и одной рукой вновь обхватывает его тонкую талию, а другой дотрагивается до лебединой шеи, поглаживая челюсть Сонхва большим и указательным пальцами.       Сонхва касается накаченной груди Хонджуна — даже сквозь футболку его ладонь чувствует бешеный стук сердца напротив. Другой рукой он обнимает затылок Хонджуна, зарываясь пальцами в отросшие тёмные пряди, отчего поцелуй становится более жадным и настойчивым. Сонхва уже начинает терять голову только от этого, а они ведь толком ничего ещё не делали.       Что вообще сейчас происходит между ними? Они же просто целуются. Они целовались много раз и раньше, но теперь в этой комнатке их каждое слияние губ ощущается ещё слаще.       С каждым настойчивым прикосновением губ Хонджуна, Сонхва накрывает мучительное осознание, что внутри него разрастается дикое необузданное желание, оно разливается по конечностям, наполняет всё его тело. Сонхва прикусывает нижнюю губу Хонджуна, — мягкую, словно воздушный зефир, но этого недостаточно, чтобы сделать больно, хоть и хватает, чтобы Хонджун тихо зашипел и поцеловал Сонхва крепче, прижимая его к себе сильнее. Сонхва ощущает, как колено Хонджуна настойчиво раздвигает его ноги, чтобы устроиться между бёдер.       Старший не сдерживается и первый стон срывается с его губ прямо в чужие, пока их языки снова заново изучают друг друга. Блондин придерживает младшего за корни волос, шагая спиной к своей кровати и буквально падает на неё, утаскивая чужое тело за собой.       Младший лишь на секунду отстраняется, отчего ниточка слюны лопается между их распухших губ. Ким тяжело сгладывает и кадык отчетливо движется, в то время как Пак приподнимается на локтях и проводит своим длинным языком прямо по Адамову яблоку, оставляя мокрую полоску. От этого действа перехватывает дыхание, словно из лёгких выбили весь воздух. Хонджун возвышается над парнем, всматриваясь в глаза напротив, которые были чернее самой мрачной ночи, а блондин в свою очередь приближается к руке с татуировкой, прислоняясь к ней губами.       Брюнет заламывает брови в прошибающем удовольствии, когда красноватые губы ласкают каждую букву его чернильной надписи на коже. Его так по-особенному это заводит. Пак прикусывает кожу, сразу же её зализывая, пытаясь таким жестом показать, что действительно такого, как Ким больше не существует. Ни в его жизни, ни вообще.       Хонджун помогает старшему избавиться от своей серой футболки, а свои же руки с синеватыми веточками вен уже тянутся к мелким пуговицам шелковой рубашки, обнажая бронзовую кожу с тёмными горошинами сосков.       Ким осматривает тело лежащего на кровати парня, прислоняясь лицом к чужой груди, отчего отросшие волосы щекочут кожу в районе солнечного сплетения. Брюнет целует подбородок Пака, спускаясь ниже, облизывая чистую кожу старшего с ароматом ванили. Не оставляя меток на видных местах, Хонджун скользит дальше, выцеловывая кожу на плечах и ниже на ключицах, цепляясь зубами за соблазнительно выпирающие косточки. Тело под ним отзывчивое, раскрепощенное и желающее получить больше ласк.       Старший едва слышно постанывает от прикосновений чужих губ, прогибаясь в спине, потираясь своим возбуждением о бедро Хонджуна. Гладкая ткань шёлка приятно ласкает орган, а лёгкое незамысловатое трение приносит волны удовольствия, учащая дыхание. Им нужно быть тихими сегодня, ведь нарушать покой непозволительно, когда их команда крепко отсыпается.       Губы Кима ласкают чувствительные соски на теле парня, всасывая один и прокручивая в пальцах другой. Пак же от этого гнётся лишь сильнее, демонстрируя свою пластичность и совершенность тела, что ещё больше раззадоривает младшего. Мокрый язык кружит по ореолам, всасывая их с громким для звенящей тишины звуком, прикусывая и оттягивая кожу.       Оставляя метки цвета настоящего рубина на груди, Ким спускается ниже, оглаживая руками длинные ноги, нарочно цепляясь за резинку штанов, приспуская их вниз, но старший лишь приподнимает нижнюю часть своего тела, чтобы его полностью избавили от одежды. Лидеру ничего не остается кроме как послушаться своего любимого.       Хонджун вытаскивает свой ловкий язык и проводит самым кончиком по пупку и ниже, отчего Пак поджимает живот, напрягая его мышцы. На смуглой коже в охровом свечении лампы виднеются мурашки, и у капитана возникает лишь одно единственное желание — слизать каждую из них. — Ах, Джуна. — шепчет старший, стыдливо сводя ноги вместе, но руки младшего не позволяют сделать этого в полной мере. — Не закрывайся, детка. Ты такой красивый. Такой невозможно красивый, — тихо говорит младший и хватает чужую ногу за щиколотку, притягивая старшего к себе ближе, попутно оглаживая выпирающую косточку, — Я так скучал по тебе.       Старший млеет от всего происходящего здесь. От любимого тела рядом, от его слов, от его ласк. Пак блаженно прикрывает глаза с подрагивающими ресницами, чувствуя поцелуи возле острого колена и выше. Хонджун словно боготворил его сейчас. Словно приклонялся перед ним, как перед Божеством.       Аккуратный член с розоватой головкой был возбужден настолько сильно, что даже дуновение ветра от движений рук в этой комнате приносило ему болезненное удовольствие. Сонхва уже такой влажный, смазка аж течёт на подтянутый живот, и это было бы унизительно, если б не Хонджун, что смотрит своими широко открытыми глазами, а потом, отпустив длинную ногу, наклоняется и слизывает лужицу, пока Пак смущенно скрывает своё лицо ладонью. — Я уже успел забыть, что ты такой. Так сексуально, Хва, — шепчет младший с нескрываемым восторгом и блеском в глазах. — Чёрт, прости, я, — с этими словами Сонхва убирает руку от лица, и та падает на матрас как раз в тот момент, когда Хонджун берёт головку его члена в рот. Сонхва издаёт какой-то задушенный звук, стискивая белоснежные простыни отельного номера с такой силой, чтобы не дать своим напряжённым бёдрам толкнуться вверх — вверх, в горячую тесноту чужого рта.       Пак сжимает челюсти и позволяет Хонджуну действовать, грудь Сонхва вздымается тем тяжелее, чем увереннее становится Хонджун и его манипуляции. Плечи Хонджуна напрягаются, когда он пытается заглотить член Сонхва целиком, а губы розовым кольцом сжимаются, отчего блондина словно подбрасывает над поверхностью постели, как маленькую лодочку в бушующем море.       Это всё может показаться немного грязным, ведь слюна стекает на лобок и ниже к промежности, но Сонхва наплевать, ведь между его бёдер сейчас сам Хонджун, старательно доставляющий ему удовольствие. Словно в очередной раз выпрашивая прощение за совершенный проступок.       Сонхва закусывает свои губы, чтобы громкие стоны не слетали с его рта, мешая другим досыпать свои законные часы отдыха. Рука непроизвольно тянется к подушке в поисках бутылька смазки, что использовалась им самим совсем недавно. Он находит заветный предмет под мягкой подушкой, аккуратно бросая рядом с младшим.       Хонджун хочет задаться вопросом, но лишь открывает флакончик и раздвигает бёдра Сонхва пошире, уложив ладонь на его гладкий пах. Сонхва даже не напрягается от первого касания пальца Хонджуна, желая ощутить всё и сразу, но тот не толкается внутрь. Наоборот, он массирует нежную кожу возле входа, согревая смазку и давая Паку привыкнуть к ощущениям. Наконец, он проникает внутрь, вовсе не встречая сопротивления. Сонхва выдыхает, заставляя тело расслабиться, пока Хонджун двигает пальцем внутрь и наружу.       Немного погодя, Хонджун снова встаёт на колени, выпуская член Сонхва изо рта, и касается его ладонью, размазывая слюну по всему стволу. Тело поддаётся на все ласки лидера, мышцы расслабляются, когда Хонджун проникает ещё одним пальцем внутрь, надавливая на переднюю стенку, чтобы задеть простату. Первое же нажатие едва не заставляет Сонхва вздрогнуть, сдавленный стон срывается с его губ, и Хонджун жадно ловит его ртом. — Игрался с собой? — задаёт вопрос брюнет в самые губы, продолжая свои неторопливые движения пальцами, специально надавливая на чувствительную точку, расположение которой запомнил на всю жизнь.       Старший давится очередным стоном, закатывая глаза: — Как же мне ещё справляться с одиночеством? — едва слышно произносит блондин, чувствуя, как пот скатывается по вискам, — Я растягивал себя перед сном, представляя твои аккуратные пальцы вместо своих.       Руки Хонджуна маленькие, но ловкие, пальцы проникают внутрь Сонхва под этим углом глубже, чем он обычно может сам достать, отчего эти движения не идут ни в какое сравнение со своими собственными.       Наконец короткие пальцы Хонджуна без сопротивления скользят внутрь и наружу, скорее всего огромное количество вязкой смазки служит тому причиной, и она хлюпает каждый раз, когда Хонджун двигает рукой.       В какой-то момент Хонджун вынимает пальцы, и Сонхва ждёт, что он заменит их членом, что всё еще скрыт под спортивными штанами. Но вместо этого Хонджун берётся за запястье Сонхва и заставляет того лечь на живот, приподнимая задницу.       Младший тут же припадает губами ко всему, к чему ещё не смог дотянуться раньше. К лопаткам, к тонкой линии позвоночника, к влажному загривку и пульсу на шее — Сонхва на это мучительно вздрагивает и запрокидывает голову, подставляясь. Ким же довольно улыбается, успокаивающе поглаживает старшего по осветленным волосам, массируя виски, воздушно проходясь пальцами по спине.       Когда движения Пака становятся совсем нетерпеливыми, Хонджун прижимается к нему, заранее избавив себя от лишней одежды, оставаясь таким же нагим, как и его партнёр. Он опускается сверху всем весом, вырывая предвкушающий, жадный вздох. Медленно, со вкусом целует, особенно задерживаясь на талии и пояснице. Проталкивает ладони под грудь и трогает, царапает уже измученные соски, внутренне умирая от того, как Сонхва дрожит, изнывая. Сонхва бесстыдно прогибается в пояснице, отчего брюнет проскальзывает членом между ягодиц и притирается, упираясь головкой в сжимающееся кольцо мышц, окунаясь в жар и влагу, но ненадолго.       Изменив положение своего тела, Хонджун ложится между разведённых для него ног и прижимается языком туда, где только что был его член, в тот же жар, ту же влагу. С вымученным хрипом Сонхва сильно дёргается, недовольно шарит руками по постели, надеясь оттолкнуть, и всё равно гнётся в пояснице, нарочно подаваясь навстречу. И, держа его в руках — невнятного, распалённого и стонущего, выгнувшегося, вздрагивающего, — Хонджун почти кончает без какой-либо дополнительной стимуляции.       Ким на мгновения застывает и едва справляется с собой, прежде чем протолкнуть язык внутрь, меж выталкивающих его нежных податливых стенок. Сонхва, захлебнувшись на середине вздоха, высоко скулит, покорно поджимаясь. Нужно чтобы они оказались на одном уровне нетерпения. Хонджун не планирует осторожничать, особенно сейчас, когда алкоголь ещё течёт по его венам, и, едва он это представляет, ему хочется отстраниться сразу же, но — и в этом он тоже никогда не признается — он готов часами так забавляться. Отсасывать Сонхва, вылизывать, раскладывать на кровати, на столах, на полу, на любой удобной или не очень поверхности. Он двигает языком, сжимая, разминая в ладонях упругие, горящие ягодицы, отодвигается, чтобы протяжно, медленно обвести кольцо мышц, и возвращается обратно, ломаясь от того, как Сонхва нетерпеливо трётся о простыню, как шепчет неразборчиво что-то в подушку, как царапает наволочку.       Он целует припухшие края, всасывает кожу возле, оставляя заметные засосы о которых будут знать только они двое. Он хочет доказать старшему, что его самостоятельные ласки никогда не будут так хороши, как чужие. Он глубоко проникает внутрь, дразня гладкие стенки, что судорожно сжимаются на языке.       Ким в последнюю очередь оставляет влажные поцелуи прямо на колечке мышц, снова меняя положение и пристраиваясь к старшему.       Сонхва же старается сфокусироваться на ощущениях, но он буквально теряется в них. Волосы его прилипли к затылку, такие влажные, что с них аж капает. Он чувствует влажность своего тела, ощущает ту испарину на своей коже и в ямке над губой. Подрагивая всем телом от желания кончить, Пак снова чувствует тело младшего позади себя.       Плевок и следом звук прикосновения к члену скользкой ладони доносятся сзади, и затем Хонджун с низким горловым звуком проникает членом меж ягодиц старшего, отчего вдоль позвоночника Сонхва то и дело проскакивает дрожь.       Сонхва впитывает всё, что доносятся где-то позади, отчего он старается закрыть свой рот, вслушиваясь в хриплые, рванные, сломленные и такие тихие звуки, что срываются из уст Хонджуна.       Своей рукой Хонджун обвивает Сонхва за талию, ладонью касаясь чужого члена. Чувства захлёстывают блондина настолько, что всё, на что он способен это — держаться из последних сил. Ему хочется поцеловать Хонджуна, но он не готов посмотреть ему в лицо — не сейчас, когда каждое движение рядом с входом заставляет Сонхва сжиматься в предвкушении.       В конце концов Хонджун тоже теряет самообладание, сдавленно дыша, утыкается лбом между зацелованных лопаток Сонхва и прижавшись к его спине, его бедра продолжают рвано двигаться в желании скорой разрядки. Сонхва чувствует тот миг, когда Хонджун кончает — он замирает, а затем Пак ощущает тёплые капли на своей пояснице, что заставляет старшего самого излиться в чужой кулак, заливая всё своей спермой.       Пак стыдливо утыкается лицом в постель, подрагивая от прошибающего оргазма. Он не понимал почему Ким не вошёл в него. Его волновал этот факт, поэтому ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы взять себя в руки и перевернуться на бок, пихая тело младшего в свои подушки.       Хонджун медленно моргает и тяжело дышит, покорно прислоняясь спиной к спинке кровати, утопая в подушках. Он завороженно наблюдает за старшим, что уверенно обхватывает чужой член в своей ладони, аккуратно надрачивая, желая продолжить игру, что они начали.       Старший бросает молчаливый взгляд на парня, устаиваясь между его ног. Он ласкает член Хонджуна снизу, язык скользит по очевидно выступающей вдоль всей длины вене, и член самого Сонхва дёргается, стоит дойти до красноватой головки и поймать языком капли предэякулята. Пак бесстыже смотрит вверх, пока сжимает губами головку, обводя её юрким языком по кругу, и чувствует, как бёдра Хонджуна подаются вперёд, желая ощутить жар рта. — Блять, Сонхва, — простанывает младший, крепко сжимая несчастную простынь белого цвета.       Пак оглаживает ладонями мускулистые бёдра Хонджуна, что являются таковыми несмотря на общую миниатюрность парня. Его рот совсем ненадолго задерживается на самом кончике члена, поддразнивая. Сонхва вновь сжимает губы вокруг чувствительной головки, в ответ слыша лишь тихие грязные ругательства со стороны младшего.       В комнате хрустальная тишина разбавляется лишь пошлыми звуками губ Сонхва, что обхватывают влажный от слюны ствол. Старший опускается глубже, заглатывая больше и получая в ответ очередной задыхающийся стон. Он наслаждается тем, как член любимого наполняет его рот, погружаясь дальше в горло, скользя вперёд по мягкому нёбу. Ему не нужно даже помогать себе рукой, ведь его рот прекрасно справляется самостоятельно, позволяя органу скользить глубже прямо в глотку.       Блондин изредка приподнимает свои глаза с кокетливым блеском в них, наблюдая разрушенность Кима перед ним. Его веки подрагивают, а розоватый румянец распространился на щеках, шее и крепкой груди.       Каждый раз, когда Сонхва своим носом касается лобка Хонджуна, бёдра Кима слегка движутся вперёд, проталкивая член глубже в Сонхва с влажным звуком. Пак принимает всё, что ему дают, но не желая прерывать веселье на одном лишь этом, мокро отстраняется, отчего член едва слышно ударяется о напряженный живот. — Хочу тебя внутри, — шёпотом произносит блондин, соблазнительно перебрасывая свою ногу через парня, усаживаясь на его бёдра.       Руки лидера сразу же укладываются на пышные бедра, оглаживая их с такой лаской, что Пак плавится от этих ощущений, прижимаясь к Киму, обводя языком завиток чужого уха во множестве серебряных украшений.       Сонхва смотрит на него с нескрываемым обожанием в ответ, прислоняясь губами к его, заставляя того ощутить собственный солоноватый вкус, укладывая одну руку на его грудь, отчетливо ощущая стук сердца Кима.       Всё словно искрится, а кожу опаляет язычками пламени, пока Хонджун оглаживает его бёдра, ягодицы, сжимает их как-то по-собственнически, впиваясь пальцами, и старший ахает в его губы, обнимая за шею. Отклоняет свою голову, чтобы легче было хватать воздух. — И я хочу тебя, Сонхва. И я, — отвечает брюнет прямиком в ключицы старшего, обводя языком, щекоча яремную впадинку между ними.       Пак раскрывает пухлые губы и смотрит из-под ресниц на Хонджуна. Они любят секс. Они любят его в любом его проявлении, будь он грубым, быстрым или же полным разговоров и громких стонов. Они любят и мягкий, долгий, нежный, что переплетён с любовью. Любой. Главное друг с другом.       Они так любят заниматься любовью, пробовать друг друга на вкус вновь и вновь, сжиматься в предвкушении, оглаживая пальцами знакомые места.       Хонджун его губ из плена своих не отпускает, а лишь больше сминает и облизывает, зубами покусывая и оттягивая за нижнюю. Им не нужны слова сейчас, совсем нет. Им достаточно одних взглядов, что блестят от желания.       Руки младшего чужое тело знают наизусть, заставляя из раза в раз Сонхва содрогаться в удовольствии так, что под веками заискриться яркими вспышками. Сонхва в нетерпении проводит ладонью по чужому члену, размазывая остатки смазки и слюны, с наслаждением слушая громкие несдержанные выдохи и тихие стоны, что, когда Пак сжимает чуть у основания, надавливая большим пальцем на головку, размазывая вновь собравшийся предэякулят.       Ким чуть дёргается навстречу ладони Сонхва, а потом резко придвигает к себе старшего, впиваясь чуть ли не ногтями в его ягодицы, приподнимая. Сонхва же натурально ведёт, и он помогает, придерживает член, и мягко, медленно опускается, насаживаясь до самого основания, прижимаясь бёдрами к капитану, потираясь собственным членом о чужой живот. — Ты самое дорогое, что у меня есть, — шепчет младший, кладя ладонь ему на щеку, обводя пальцами скулу, веко, висок. Пак же едва слышит мир за его голосом и собственным сердцем, прильнув к ласкающей руке.       Пак не спешит двигаться, а Хонджун и не подгоняет, когда они пересекаются взглядами. Блондин смотрит сверху вниз, сидя на любимом, сжимая его в себе в приятной пульсации, чувствуя, и понимая, что падает в пропасть. Всё глубже. — И ты у меня. И ты, — Пак прислоняет голову ещё ближе к ладони, вжимаясь щекой в её поверхность.       Он лишь хватается за запястье Кима, чтобы тот не убирал ладонь тёплую, нежную, приподнимается, опускаясь и дрожа. Старший начинает двигаться, совсем неспешно, никуда не торопясь, чтобы прочувствовать каждый миллиметр, младший же заполняет его из раза в раз, растягивает под себя.       Блондин выдыхает всё тяжелее, стонет всё громче, хоть и старается скрыть свои звуки удовольствия в сгибе чужого плеча, но мягко, изгибаясь, держится за парня и откидывает голову, чтобы губы тёмноволосого вновь исследовали его шею, ключицы, грудь, а язык послушно обводит, рисует собственные узоры и задевает нервы. Ким в свою очередь помогает, приподнимая, темп ускоряя. Он без стеснения направляет Сонхва, поддерживает, чтобы толкаться в простату, чтобы каждое движение дразнило и подводило того к наслаждению.       Сонхва не знает, сколько проходит времени, оно всё сливается, пропадает в тихих стонах, звуках толчков и их мокрых поцелуях. Хонджун в который раз за сегодня обхватывает член Пака ладонью, проводя и помогая потерять голову окончательно.       Старший кончает с чужим именем на губах, дрожит, сжимает судорожно в себе Хонджуна, утыкаясь после носом в его шею, губами проводит по кадыку и манящей родинке, а когда оргазм настигает и самого Кима, то тот откидывает голову, ладонью на пояснице удерживая Сонхва близко к себе. — Я никогда не расстанусь с тобой по-настоящему, Сонхва. — Тогда не смей больше просить меня о подобном, Хонджун. Никогда, слышишь? — отвечает Пак, чувствуя горячее семя внутри себя. — Никогда.       Младший вновь тянется за поцелуем, который является своего рода обещанием в бесконечной преданности, а старший в который раз соглашается, вновь сливаясь губами. — Я без конца смотрел твой клип, слушая сладкий голос, — смущенно сознаётся Ким, вдыхая запах выкрашенных волос старшего, — Наши клипы похожи, не так ли? — поддразнивает парень, явно намекая на схожесть "Why do you love me" и "Odoriko" по своей атмосфере, на что Пак лишь приглушённо посмеивается в изгиб шеи и плеча, в шутливой манере хлопая парня по вздымающейся груди.       После разговоров обо всём и не о чём, они так и засыпают вместе ближе к бледному розово-жёлтому рассвету, цепляясь за друг друга даже во сне. Сколько бы ссор не происходило меж ними, сколько бы недосказанности не витало в воздухе — их судьбы связаны навеки. Не с самой первой встречи, с рождения.       Они такие разные, но такие идеальные друг для друга. В этом все они. В этом весь Ким Хонджун. В этом и весь Пак Сонхва.