Тот, кто не уходит

      Витя ворвался в ванную, едва удержавшись, чтобы не рухнуть на месте. Дверь хлопнула за спиной, как выстрел, отрезая от остального мира. Его шатало, тело сжимало в отвратительных спазмах, словно внутри взорвалась чёртова бомба. Кое-как он добрался до унитаза, вцепился в холодные края, словно в спасательный круг, и рухнул на колени.       Тошнило так, что казалось, из него сейчас вырвется всё, даже грёбанная душа. Горло жгло, как будто туда влили кислоту, а желудок выворачивался, сжимаясь до боли. Первый рывок — мучительный, болезненный — наполнил ванную удушающим запахом спирта и желчи. Второй накрыл сразу же за ним.       — Твою мать... — прохрипел Пчёла, едва отдышавшись, но тут же снова согнулся, снова затрясся.       В голове гудело, будто кто-то долбил кувалдой прямо в виски. Картинки перемешивались: слащавая улыбка той девки, её руки на его шее, потом — её лицо, которое он даже сейчас не мог вспомнить. А главное — мысль, как сквозь густую пелену: «Это не то. Это всё не то».       Он ударил кулаком по холодному кафелю, но тот, как и весь этот ёбанный мир, остался безразличным. Спазмы утихли, но внутри всё ещё выворачивало. Витя сполз на пол, прижался лбом к прохладному краю унитаза, пытаясь унять дрожь.       Стук в дверь.       — Вить, всё нормально? — её голос звучал неуверенно, почти испуганно.       Он выпрямился, обхватив голову руками. Холодная злость накатила так резко, что стало почти страшно.       — Иди нахер! — рявкнул он.       Молчание. Потом шаги. Потом хлопок входной двери.       В ванной снова стало тихо. Слишком тихо. Воздух тяжёлый, пропитанный вонью, гул в ушах, рваное дыхание. Витя всматривался в трещину на кафеле, будто пытался найти в ней хоть что-то человеческое. Но в отражении зеркала видел только одно: себя. Слабого, пьяного, отвратительного.       — Тварь, — прошептал он, не зная, кого имеет в виду.       Витя откинул голову назад, прижавшись затылком к холодной стене.       Он прикрыл глаза, но стало только хуже. В темноте они снова залезли в голову. Воспоминания. Её руки, чужие, липкие, как мазут. Её дыхание, приторное, как дерьмовая водка. Её голос — таким же он уговаривал себя. "Отвлекись, Пчела. Сделай хоть что-нибудь. Забей, заткнись, заткни всё это."       Нихуя не получилось. Не получилось, потому что уже тогда, в этой грязной кровати, он думал не о ней. Невозможно забыть то, что въелось в тебя, как ржавая заноза под кожу. Невозможно избавиться от чёртова чувства, которое жрёт изнутри.       Он криво усмехнулся, но даже эта усмешка быстро сползла с лица.       — Смешно, блядь.       Какая жалкая попытка. Спрятаться, забыться, снова притвориться, что он нормальный. Что всё это — просто алкоголь, случайная девка и немного хренового настроения. Чушь. Всё это чушь. Он больше не мог себе врать.       Витя поднял глаза на светильник, тускло мигающий над головой. Казалось, будто сама ванная пыталась насмехаться над ним, выталкивая наружу каждую грязную мысль. «Проблемы?» — спросил бы Саша, если бы был здесь. Всегда спокойный, уверенный, чёртова скала.       И именно в этом был весь парадокс. Саша был везде. Во всём. Даже здесь, в этой сраной ванной, где его и быть-то не должно.       Витя вдруг ощутил, как на него наваливается тяжесть, будто кто-то поставил на грудь бетонную плиту. Он провёл ладонью по лицу, стирая пот.       — Слабак, — прошептал он самому себе. — Ни хера не можешь. Даже это.       Это. Он до сих пор не мог произнести это слово. Будто если сказать его вслух, он окончательно превратится в ничто. Только вот, кажется, он уже давно был ничем.       Пчёла сидел неподвижно, как будто боялся, что любое движение разрушит хрупкую оболочку, удерживающую его от полного краха. Его взгляд упал на свои руки, упёршиеся в колени. Треснувшие костяшки, грязь под ногтями, тонкая сеть вен, пульсирующих с едва заметной дрожью. Всё это казалось чужим. Будто он смотрел не на себя, а на какого-то незнакомца.       Тишина вдруг показалась оглушающей. Тяжёлой, как приговор. Она впивалась в уши, вгрызалась в сознание, выдавливая из него всё то, что он пытался спрятать. Злость, страх, стыд. Всё всплывало на поверхность, как ржавая дерьмовая крышка от затонувшей банки. И там, под всей этой шелухой, осталось только одно чувство — голое, беззащитное, яркое, как удар молнии.       Саша.       Витя вдруг понял, что это имя было с ним каждую секунду. Словно он дышал им, жил через него. Саша в голосе девки, в рвотных спазмах, в трещине на кафеле. Саша в каждой сраной мысли.       Он выдохнул, медленно, будто каждое движение требовало усилий, и закрыл глаза.       — Сколько ещё? — тихо, почти шёпотом проговорил он в пустоту. — Сколько ещё, я, сука, должен терпеть?       Ответа не было. Но что-то внутри сдвинулось, будто треснул лёд под тяжёлым ботинком. Он резко поднялся, и ноги задрожали. Впился руками в раковину, бросая усталый взгляд в зеркало. Лицо выглядело так, будто он только что выполз из-под катка. Синяки под глазами, бледная кожа, линия рта напряжённая до боли.       — Ты же знаешь, — прошептало отражение.       Он стиснул зубы, сжал кулаки, так что ногти впились в ладони. Нет, он не хотел этого признавать. Но разве не в этом был весь смысл? Он ненавидел себя за это. За то, что каждый раз, каждый ёбанный раз, когда он пытался сбежать, всё приводило обратно. К нему. К этому чёртову чувству, которое жгло изнутри, как бензин на ране.       Витя наклонился к зеркалу, так близко, что мог видеть каждый капилляр в своих глазах.       — Хватит, — проговорил он, глядя на самого себя. — Хватит.       Но хватит чего? Бежать? Прятаться? Или просто врать себе? Точного ответа не было. Но впервые за долгое время это «хватит» звучало не как слабая мольба, а как решение.       Витя смотрел в отражение, но видел не своё лицо. Не синяки, не потёки воды по щекам, не осунувшийся взгляд. Всё это стало каким-то пятном, размытым и ненужным. За этим лицом была пустота. И в этой пустоте остался только Саша.       Не тот, который на фотографиях — с улыбкой, всегда чуть хитрой, будто он уже на три шага впереди. Не тот, который командует, раздаёт приказы и смотрит, как всё падает под его контроль. Нет, сейчас перед глазами стоял другой Саша. Настоящий. Тот, который смеялся до слёз, когда Витя рассказывал свои дурацкие анекдоты. Тот, который когда-то налил ему первую рюмку водки и сказал: «Не обоссысь». Тот, который мог одной только усмешкой перевернуть мир с ног на голову.       И это, чёрт возьми, бесило. Почему он всегда был там? Почему этот чертов Саша всё время смотрел на него из его же головы, из его мыслей, даже сейчас, когда Витя торчал в этой грязной, вонючей ванной? Почему, блять, всё в его жизни было о нём?       В груди что-то свернулось, как металлический ком, но не из страха или стыда. Это было хуже. Это была правда. Витя вдруг понял, что уже не помнит, когда в последний раз смотрел на кого-то так же. Или хотел, чтобы кто-то остался рядом, хотя бы ненадолго. Он никогда этого не хотел. Никогда не нуждался.       Но с ним всё было иначе. С ним всегда было иначе.       Витя вдруг понял, что никогда больше не захочет, чтобы кто-то касался его. Эти их руки — чужие, липкие, бессмысленные. Они ничего не стоят. Потому что они принадлежат не тому. Они принадлежат не ему.