Уйди из моей головы

***

1. Огонь не хранит секретов От алтаря исходил запах сгоревших жертвоприношений — обугленного дерева, смолы и непередаваемого привкуса крови. Зигур стоял перед огнем, его волосы были распущены и дико переливались на свету, словно медные нити, вырванные из земных жил. Верующие стояли на коленях рядами, прижавшись лбами к камню, и бормотали его имя. Верховный жрец. Повелитель мудрости. Зигур Бессмертный. Победа должна что-то значить. Он сжал кулаки под складками малиновой мантии, ногти впились в ладони. Хлынула кровь, горячая и скользкая, но он ничего не чувствовал. Она была здесь. Не в храме, но здесь — на краю его сознания, давя на него, как тупой нож на обнаженную плоть. Ее присутствие не было призраком. Оно было чем-то более острым, чем-то живым. «Ты ничего не выиграл», — прошептал ее голос, и это было не воспоминание о ее голосе, это был ее голос. Горло сжалось, но губы не шевельнулись. Совет Фаразона все еще продолжался. Они ждали его ответа. «Продолжайте», — сказал он, его голос был ровным, спокойным, хотя внутри всё кричало. Он чувствовал, как их преданность ползет по его спине, как нечто живое — цепляющаяся и нуждающаяся в помощи тварь. Он ненавидел это. Любил это. Он позволил их молитвам омыть себя, пустые шепотки в пещере на костях. Но вот она снова. В дыму, вьющемся от костра, проступило ее лицо. Ее глаза горели ярче, чем пламя, которое он возжег, холоднее, чем лед Хелькараксэ. Он должен был изгнать ее. Выжечь ее имя из своей памяти, как он сжигал дары. Но вместо этого он задержался, вглядываясь в ее лицо, сотканное из дыма. Его молитвы замерли на языке, и он задохнулся прахом памяти о ней. Толпа заволновалась. Надменный взгляд Фаразона сузился. Голос Зигура прозвучал резко и властно, заглушая фантом в его горле. Позже, в одиночестве своей комнаты, он прошептал ее имя, как проклятие. Галадриэль. 2. Золотоглазый Он увидел это еще до того, как подошел к лавке — тонкий изгиб серебра, узоры настолько изящные, что могли быть только эльфийскими. Его рука зависла над венцом, пальцы скользнули по филиграни. Ему не нужно было представлять ее руки, создающие его. Он видел их — бледные, ловкие, работающие с тихой грацией того, кто рожден, чтобы создавать красоту. «Вам нравится?» — спросил торговец, его голос дрожал. Он не мог встретиться с Зигуром взглядом. — «Реликвия из Эрегиона. Из прошлого, мой господин. Драгоценная». «Она с изъяном», — сказал Зигур, хотя это было не так. Его голос был тихим, но торговец вздрогнул, как от удара хлыста. Он вышел из лавки, венец все еще мерцал на своей бархатной подушке. Уходя, он представлял, как ее смех следует за ним. Не яркий смех Эрегиона, но что-то более темное, острое — нож, обернутый в шелк. 3. Море поглощает все Скалы Арменелоса были похожи на драконьи зубы, вгрызающиеся в небо. Внизу море бурлило, такое же беспокойное, как кровь в его жилах. Когда-то он мог управлять морем, усмирять его ярость или поднимать бурю. Теперь оно лишь ревело на него, равнодушное к его повелениям. «Ты все еще считаешь себя богом?» Ее голоса не было рядом, но он все равно слышал его, несомый ветром. Он закрыл глаза, и вот она — стоит на противоположном утесе, ее белый плащ резко выделяется на фоне черной скалы. «Не с тех пор, как встретил тебя», — сказал он вслух. «Лжец», — ответило море, его волны разбивались о скалы. 4. Зеркало лжет В дворцовых садах царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев на ветру. Зигур стоял перед зеркальной гладью воды, неподвижной, как смерть. Он наклонился, и его отражение уставилось на него. Лицо, которое он увидел, было не его. Это было лицо кого-то другого — человека, которого он слепил из тени и огня, облек в смертную плоть. Он ненавидел его. «Почему ты бежишь от себя?» Ее голос раздался отовсюду и ниоткуда, донесенный ветерком, как отравленный шепот. «Я не бегу», — сказал он вслух, его голос был резок. — «Я строю. Создаю». «Лжец». Вода покрылась рябью, и ее лицо появилось, заменив его. Она смотрела на него с чем-то худшим, чем гнев, — с жалостью. Это ранило его, как стекло. «Я предложил тебе корону», — сказал он, его голос дрогнул. — «Я предложил тебе вечность. Чего еще ты хотела от меня?» Ее отражение развеялось, оставив его смотреть на собственное перекошенное злобой лицо. 5. Последняя ночь огня Храм горел, его пламя рвалось в небо, как изголодавшиеся звери. Зигур стоял в его центре, раскинув руки, его лицо освещало зарево. Это был его шедевр, его заявление. Пусть Валар увидят это и заплачут. Пусть Галадриэль увидит это и… В жаре огня он снова увидел ее. Не в дыму и не в пламени, а в своем сознании, где она воздвигла свой незыблемый трон. «Ты можешь сжечь мир», — прошептала она. — «Это не заполнит пустоту». «Мне не нужно это напоминать», — прошипел он. Ее смех, тихий и жестокий, эхом отозвался в реве пламени. +1. Переговоры Гавань была наполнена звуками волн, бьющихся о причалы, скрипом канатов, криками моряков. Но ничто из этого не нарушало тишины. Галадриэль стояла перед ним, ее доспехи потускнели от скитаний, волосы были туго заплетены в косу. Она смотрела на него так, словно видела его впервые. Они сидели друг напротив друга в покоях Канцлера. Фаразон оставил их одних, и его глупая, непоколебимая надменность витала в атмофере. «Как низко ты пал, Аннатар», — сказала она, откидываясь на спинку стула. «А ты вознеслась», — парировал он. С наступлением ночи гнев уступил место чему-то более глубокому. «Если бы ты когда-нибудь удосужился исцелить себя», — сказала она низким голосом, — «а не пытаться исцелить всех остальных, я бы ответила тебе «да». Он закрыл глаза и снова увидел ее. Галадриэль, стоящую под золотым деревом, ее рука гладит листья. Тогда она посмотрела на него, действительно посмотрела, и он подумал — на мгновение, по глупости, — что она может его понять. «Кем бы ты был, если бы перестал разрушать?» — спросила она его однажды. Тогда у него не было ответа. Нет ответа и сейчас.